Текст книги "Измена в 62: Чужая под Моими Звёздами (СИ)"
Автор книги: Магисса
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
Глава 33. Любовь как компромат
Глава 33. Любовь как компромат
На фотографии я держала Эльдара за ворот куртки и целовала в губы. Его пальцы сжимали ткань моего пальто между лопаток. Мы оба были одеты, за нами горела лампа над воротами мастерской, а мокрый асфальт отражал белый свет.
Снимок сделали в понедельник вечером. После регистрации DEMO_SAFE_03 Эльдар проводил меня к машине. Я уже открыла дверь, потом вернулась на два шага и сама потянула его к себе. Во дворе стоял один фургон с тёмными окнами, и ни один из нас не стал проверять, кто находится внутри.
В среду в 7:48 фотографию опубликовала Юлиана на своей странице. Она не написала прямо, что мы подделали аудит. Спросила, может ли проверка старого директора быть независимой, если его жена поздно вечером целует технического консультанта. Следующая фраза предлагала читателям самим решить, где заканчивается работа и начинается месть новой пары.
Через девять минут запись перепечатал городской паблик. Заголовок стал короче: «Новая любовь против старого директора?»
Ссылку прислала Снежана. Я сидела за столом и складывала подписанные листы вчерашней методики в прозрачную папку. Молния заела на середине. Я дёрнула сильнее, остановилась и только потом открыла сообщение.
Первым желанием было увеличить фотографию и найти отражение человека с телефоном. Я увидела край фургона, пятно на воротах и собственную руку. Лица фотографа там не было. Я сохранила ссылку, время публикации и снимок, но без доказательств не стала утверждать, что снимала Юлиана.
Под постом уже появлялись комментарии. Я прочла два. В одном мой возраст использовали как отдельную шутку, в другом готовое слово «любовник» заменяло журналы, носители и контрольные суммы. Третий открывать не стала.
Я переслала публикацию Марату: «Прошу рассмотреть личную заинтересованность и границы самоотвода до публичного ответа». Затем позвонила дочери.
– Я собиралась звонить сама, – сказала Снежана. – Ты видела подпись?
– Видела.
– Фотография понедельничная?
– Да. После работы. Самоотвод зарегистрировали в субботу.
– Значит, снимок сделан уже после него.
– Фотография после. Отношения начались раньше.
Снежана помолчала.
– Я знаю, что ты оставалась у него. Подробности мне не нужны. Но если промолчишь сейчас, Юлиана назовёт ваши отношения за тебя. Скажи сама: да, вы вместе; да, он отвёл себя от заключения; да, материалы у лаборатории.
– Сначала совет.
– Согласна. Только не начинай доказывать незнакомым людям, что имеешь право хотеть мужчину. Они всё равно потребуют следующую справку.
– Какую?
– Не знаю. О нравственности по месту жительства.
Я коротко рассмеялась, но молния на папке наконец закрылась.
– Ответ напишу сама, – сказала я.
– Я и не предлагала писать за тебя. Могу прочитать перед публикацией.
– Присылай замечания, если попрошу.
– Договорились.
После звонка пришло сообщение Рината: «Мама, пожалуйста, не упоминай меня и мою консультацию в ответе. Я не буду комментировать ваши отношения».
Я набрала его. Он ответил не сразу.
– Я не собиралась делать тебя свидетелем моей постели, – сказала я.
– Не только постели. В паблике уже пишут, что я подтвердил аудит против папы.
– Ты подтвердил границы акустической консультации.
– Вот так и оставь. Не пиши, что сын поддерживает твою версию. И не проси меня говорить, что фотография ничего не меняет.
– Не попрошу.
– Я не выбираю папу. И тебя против него тоже.
– Я услышала, Ринат.
Он выдохнул, будто приготовил ещё несколько объяснений и не нашёл, куда их вставить.
– Если нужен мой исходный файл по звуку, запросите официально.
– Он уже в зарегистрированном пакете. Больше ничего не нужно.
Мы попрощались без ссоры. Его нейтралитет снова оставлял меня одну в личной части разговора, но техническую границу он держал точно. Я не стала наказывать его за то, что этого оказалось мало для меня.
Эльдар позвонил, когда я уже надевала пальто.
– Вы видели?
– Да.
– Мой экземпляр уведомления у Марата. Таблица доступа тоже. Я отправлю повторно, но публично без вас ничего говорить не буду.
– Не надо приезжать.
– Я не предлагал.
– Знаю. Проверяю, научилась ли слышать весь ответ.
Он помолчал секунду.
– И как?
– Пока раздражает.
– Значит, слышите.
Я прислонилась плечом к двери, но не позволила разговору стать утешением вместо работы.
– Фото снято в понедельник, – сказала я. – Совет может решить, что отношения начались после вашего самоотвода.
– Мы не будем использовать удобную ложную дату.
– Не будем.
– Я доступен для процедурных вопросов. В обсуждении собственного конфликта участвовать не стану.
– Правильно.
– Мирра.
– Что?
– Я не жалею, что вы вернулись от машины.
– Я тоже. До связи.
Марат назначил заседание на половину третьего. В повестке стояли две темы: раскрытие личной заинтересованности участников предварительной реконструкции и сохранение условий технической демонстрации. Ни слова о супружеской верности, возрасте или фотографии как доказательстве вмешательства.
До заседания я собрала пять документов. Протокол пятничного совета. Уведомление Эльдара о самоотводе, зарегистрированное в субботу в 16:20. Подтверждение приёма транспортных носителей лабораторией. Таблицу разрешённых и исключённых действий. Подписанную эксперткой методику с журналом вчерашней остановки.
Секретарь проверила номера и сделала копии для попечителей. Снимок экрана с адресом публикации и временем приложили только как причину нового заседания. В доказательный технический пакет он не вошёл.
Яков пришёл раньше меня. Он сидел справа от председательского места, но перед ним не было пульта управления заседанием. Марат занял своё кресло, назвал участников и напомнил, что совет рассматривает конфликт интересов, а не личную мораль. Независимая экспертка подключилась по защищённой связи. Эльдар не присутствовал.
– Мирра Савельевна, вы подтверждаете личные отношения с Эльдаром Данилевским? – спросил Марат.
– Подтверждаю.
В комнате кто-то переложил ручку с одной стороны папки на другую. Я услышала пластмассовый стук яснее собственного голоса.
– Они начались до его официального самоотвода?
– Да.
– На прошлом заседании вы отказались обсуждать личные отношения.
– Я сказала, что они не являются предметом заседания. Роман я не отрицала, но для раскрытия профессиональной заинтересованности этого ответа оказалось недостаточно. Границу следовало оформить раньше, когда наши отношения перестали быть только рабочими.
Яков слегка наклонился к микрофону.
– Когда именно это произошло?
– Для оценки конфликта достаточно зафиксировать, что до субботнего самоотвода, – сказал Марат.
– Совет вправе знать, подписывал ли Данилевский документы уже как любовник моей жены.
– Предварительные протоколы своих действий он подписывал, – ответила я. – Независимое заключение не подписывал никогда. Первый поцелуй произошёл после составления предварительной таблицы архивного индекса и до внешнего повторения опыта. Это надо внести в хронологию. Даты и подробности секса в неё не входят.
– Удобное разделение, – сказал Яков.
– Профессиональную границу я провела поздно. Это моя ошибка. За близость я перед советом оправдываться не буду.
Один из попечителей спросил, мог ли Эльдар выбирать материалы для лаборатории после начала отношений.
Экспертка открыла таблицу доступа.
– В ранней реконструкции Данилевский участвовал вместе с Миррой Левицкой. Её результаты обозначались как предварительные и повторялись внешней лабораторией. Оригиналы находились у меня. С субботы Данилевский не получает новые образы, не анализирует содержимое, не участвует в атрибуции действий и не видит проект итогового заключения. Он отвечает только за безопасный стенд, блокировки, аварийные остановки и сверку упаковки контрольных носителей демонстрационного стенда. К лабораторным источникам и их копиям доступа у него нет.
– Заключение по новой станции уже готово? – спросил Яков.
– Нет. Лаборатория приняла материалы и работает по зарегистрированному перечню. Подписантом будет её уполномоченный специалист. Данилевский не выбирает этого человека.
– Но вопросы лаборатории составлял он.
– Нейтральный перечень вопросов приложен к акту, – ответила экспертка. – В нём нет имён и ожидаемого виновного. Источники определялись описью, а не желанием консультанта.
Яков листал таблицу медленно. Для публики фотография была сильным доводом. В протоколе она не отменяла ни одной пломбы.
– Мирра скрыла отношения, пока совет принимал решение о демонстрации, – сказал он. – Теперь вы предлагаете поверить, что всё остальное раскрыто вовремя.
– Верить на слово не требуется, – ответил Марат. – Даты и записи можно проверить. Самоотвод зарегистрирован до публикации. Новые материалы переданы лаборатории. Консультант исключён из итоговой интерпретации. Вчерашняя ошибка Мирры и её исправление тоже сохранены, а не убраны из журнала.
– Тогда фотография вообще ничего не значит?
– Она означает, что отношения существуют. Мотив технических действий она не устанавливает.
Марат объявил перерыв на пятнадцать минут. Я вышла в коридор и налила воду из кулера. Телефон лежал в сумке. Я не проверяла, сколько людей уже обсудили мой поцелуй, потому что через стену решали вопрос не о поцелуе.
После перерыва совет утвердил три пункта. Моё запоздалое раскрытие личной заинтересованности внесли в протокол. Самоотвод Эльдара признали достаточным только при сохранении всех записанных ограничений. Дату демонстрации условно оставили на субботу. Подписанное техническое заключение независимой лаборатории должно было поступить в реестр до допуска к запуску. Если лаборатория не успевала или заключение требовало дополнительной проверки, показ переносился без отдельного голосования. При отсутствии таких препятствий демонстрация должна была пройти по принятой многоступенчатой методике.
Яков заявил возражение против последнего пункта. Его записали полностью.
Для публичного сообщения секретарь предложила шесть строк. Я изменила одну: вместо «романтическая связь, не относящаяся к проверке» написала «личные отношения, раскрытые совету с опозданием». Секретарь внесла правку, а я поставила рядом инициалы.
Сообщение подтверждало наши отношения, субботний самоотвод и независимую лабораторию. В нём перечислялись исключённые функции Эльдара и называлась условная дата безопасной демонстрации с обязательной регистрацией заключения до допуска к запуску. Про гостиницу, секс, измену Якова и источник фотографии там не было ничего.
– Публикуем от имени совета и даём вам ссылку, – сказала секретарь.
– Я размещу ту же формулировку у себя без добавлений.
– Комментарии закроете?
– На сегодня да.
Я скопировала текст после публикации совета и не добавила фотографии. Снежана прислала один знак: поднятый большой палец. Ринат ничего не написал. Эльдар сообщил в личном чате: «Прочитал». Публичного признания он из этого не сделал.
Из здания я вышла после шести. Дома не было молока, а хлеб закончился утром. Можно было заказать доставку, но ожидание курьера в квартире казалось сложнее, чем десять минут в соседнем магазине.
У полки двое жильцов нашего дома замолчали, когда я подошла. Одна женщина уже держала упаковку творога, но продолжала читать этикетку, пока я выбирала молоко по сроку. Я взяла бутылку с дальней стороны, проверила крышку и поставила в корзину.
Хлеб лежал у кассы. Я выбрала обычную буханку. Телефон кассира светился рядом с терминалом, на экране мелькнул знакомый белый прямоугольник ворот. Она быстро перевернула аппарат, пробила молоко и посмотрела на меня дольше, чем требовалось для оплаты.
Я приложила карту. Терминал подтвердил покупку с первого раза.
– Хлеб отдельно положить? – спросила кассир.
– Отдельно. С молоком помнётся.
Глава 34. Показания Эльзы
Глава 34. Показания Эльзы
Папка была той же самой. Прозрачный пластик, синяя молния и загнутый угол листа с перечнем копий. В четверг утром Эльза положила её на стол в малой комнате совета и не сняла ладонь.
– Оригинал внутри, – сказала она. – Я готова отдать его официально.
Я не прикоснулась к молнии.
– Экспертка знает, что ты придёшь?
– Теперь знает. Я написала ей из такси. И Марату.
– Одна приехала?
– Водитель довёз до двери. Сопровождение из двух свидетелей я не заказала.
Она попыталась улыбнуться, но посмотрела на папку и передумала. На соседнем стуле стоял знакомый пакет из обувного магазина. В нём Эльза принесла тетрадь ко мне домой в прошлую среду. Теперь пакет был аккуратно сложен вчетверо и лежал отдельно.
– Где хранила? – спросила я.
– В домашней металлической коробке для бумаг. Как обещала. Ключ был у меня. После нашей съёмки ничего не исправляла и новых листов не вкладывала.
– Кто видел тетрадь?
– Никто. Даже сестре сказала, что там старые договоры.
Секретарь совета вошла с журналом регистрации и портативной камерой. Экспертка ехала из лаборатории и просила до её приезда папку не открывать. Секретарь поставила камеру так, чтобы в кадр попадали стол и наши руки, назвала дату, время и участников.
– Передавать будете кому? – спросила она.
Эльза посмотрела на меня.
– Сначала Мирре. Я сказала тогда, что принесу оригинал сама.
– Лучше сразу эксперту, – ответила я.
– Лучше. Но я принесла тебе, а не оставила у охраны. Напиши, что получила закрытую папку. Потом передашь при мне.
Спорить о нескольких минутах хранения было бы удобнее, чем принять её решение. Я взяла чистый лист и записала название тетради: «Школьные группы. Июнь – ноябрь». Указала прозрачную папку, две распечатки электронного расписания и лист с перечнем сделанных копий. Отдельно написала, что содержимое не проверялось, а папка остаётся на столе под записью камеры.
Эльза прочла каждую строку.
– Про обувной пакет не надо?
– Он не часть источника.
– Наконец ему отказали в официальном статусе.
Я подписала расписку и передала ей копию. Только после этого Эльза убрала ладонь. Я взяла папку за края и положила перед свободным местом экспертки. Молния осталась закрытой.
Экспертка приехала через двадцать минут. Сначала прочла расписку, потом проверила непрерывность записи и попросила нас по очереди назвать, касались ли мы папки после включения камеры.
– Я положила её на стол и держала рукой, – сказала Эльза.
– Я перенесла на другую сторону стола, не открывала, – ответила я.
– Хорошо. Лишнее звено появилось, но не спряталось.
Она надела тонкие перчатки, сфотографировала папку с четырёх сторон и расстегнула молнию. Сверху лежала тетрадь обложкой вверх. Под ней находились распечатки и лист с нашим прежним перечнем файлов.
Экспертка включила на втором экране видео, которое Снежана сняла у меня на кухне. Сверяла обложку, порядок страниц, обороты, старые загибы и пометки на распечатках. Мы с Эльзой молчали. Один лист в тетради торчал выше остальных. На видео он торчал точно так же.
– Совпадение с зафиксированным видом есть, – сказала экспертка. – Частное хранение до сегодняшнего дня остаётся ограничением. Это не исчезает от хорошего совпадения фотографий.
– Запишите, – ответила Эльза.
Листы пересчитали и внесли количество в акт. На самой тетради ничего не нумеровали. Экспертка разложила рядом заверенные копии, которые получила после нашего первого разговора, и попросила Эльзу объяснить назначение записей.
– Это рабочее расписание просветительского отдела, – сказала Эльза. – Не журнал охраны и не список входов. В электронном плане стоит, кто должен работать. В тетради я отмечала, что случилось на самом деле: группы, задержавшиеся автобусы, выдачу переносного пульта, позднее закрытие залов и кабинетов.
– Отметка об инициалах подтверждает присутствие человека?
– Не всегда. Если рядом его подпись, возврат оборудования или моё слово «видела», подтверждаю. В остальных случаях это могла быть заявка по телефону.
Она говорила ровно, но дважды поправила очки, хотя они не сползали.
Экспертка открыла страницу за среду перед юбилеем. Электронный план закрывал работу цифрового отдела отметкой 21:07. В бумаге Юлиана расписалась за переносной пульт, рядом Святослав подтвердил получение доступа в галерею. Возврат оборудования Эльза отметила в 21:50.
– Сорок три минуты, – сказала экспертка. – Где вы находились?
– Сначала ждала автобус школьной группы. Он сломался на трассе. Затем собирала материалы в своём кабинете. Проводила Юлиану и Святослава взглядом до технического коридора, а позже встретила на обратном пути.
– Что делали внутри?
– Не знаю.
– Яков Левицкий присутствовал?
– После встречи он уехал около девяти. Возвращался ли через другой вход, я не видела.
Эта фраза уже была в записи нашего кухонного разговора. Экспертка отметила совпадение и перелистнула страницу, но Эльза накрыла пальцем край распечатки.
– Есть деталь, которой нет в тетради и которую я тогда не сказала Мирре.
Я подняла голову. Экспертка не стала торопить.
– В 21:50 Юлиана принесла пульт, – продолжила Эльза. – Держала его под мышкой. Святослав расписался и пошёл с ней к служебному выходу. Перед дверью она передала ему что-то маленькое. Из ладони в ладонь.
– Опишите предмет.
– Не могу. Он помещался в закрытой руке. Заметной упаковки не было. Маркировки я не видела.
– Цвет, форма?
– Не уверена. Свет в коридоре был обычный, но я смотрела на пульт и журнал. Заметила движение рук. Потом Святослав убрал предмет в карман.
– Мог быть ключом?
– Мог. Накопителем, переходником, чем угодно.
– M-01 вы узнали?
Эльза посмотрела на меня, затем снова на экспертку.
– Нет. После пропажи токена я подумала о нём. В тот вечер не знала, что это.
Экспертка продиктовала секретарю: «Передача неустановленного небольшого предмета от Юлианы Ясинской Святославу Поливанову со слов Эльзы Нагорной. Предмет не идентифицирован. Первоначальный источник предмета свидетелю неизвестен».
– С Яковом эту передачу не связываем, – добавила она. – Вы не видели, как он что-либо приносил Юлиане.
– Не видела.
– С токеном тоже не связываем без отдельного подтверждения.
– Понимаю.
Мне хотелось спросить, почему она не сказала об этом на моей кухне. Вопрос уже стоял между нами, но до конца опроса я оставила его там.
Экспертка открыла заверенную выписку из подписанного системного журнала. В ней были пятничный вход карточки Святослава в техническую зону и последующая авторизация M-01 на OP-1. Среда из тетради и пятница из системного журнала оставались разными вечерами.
– Бумажная запись показывает позднюю совместную работу в среду, – сказала она. – Системный журнал показывает использование токена в пятницу. Один документ не переносит событие в другой день.
– Да, – ответила Эльза.
– Наблюдение малого предмета может проверяться вместе с другими показаниями. Само по себе оно не доказывает передачу M-01.
Я записала эту фразу в свой блокнот. Не потому, что не поняла с первого раза. Потому что удобный мост между двумя вечерами строился слишком быстро.
– После сбоя вы слышали просьбы изменить или убрать записи? – спросила экспертка.
Эльза сложила руки на коленях.
– Святослав попросил убрать аварийные записи с экрана.
– Это точные слова?
Она задержалась с ответом.
– Нет. Точно он сказал дежурному оператору: «Закройте аварийное окно». Потом объяснил, что оно блокирует нормальный интерфейс и мешает проверить узлы.
– Требовал удалить журнал?
– Слова «удалить» не было.
– Обращался к директору?
– Нет. Яков ушёл в фойе к журналистам. Святослав говорил оператору. Мирра запретила закрывать окно, Эльдар потребовал сначала сохранить копию, а Марат сказал ничего не удалять до выгрузки.
– Что сделали вы?
– Записала названную оператором контрольную сумму.
Экспертка отметила, что дословную реплику подтверждает только Эльза: звук разговора не записывался. Затем она открыла зарегистрированный журнал смены и акт выгрузки. Контрольная сумма в бумажной записи Эльзы совпала с суммой сохранённого файла. Окно позже закрыли штатно, но выгрузка и исходные события остались в зарегистрированном пакете.
– Значит, свидетель подтверждает уже зафиксированный разговор, – сказала экспертка. – Приказа уничтожить записи из её показаний не следует.
– Не следует, – повторила Эльза.
– Было что-то ещё?
– На следующий рабочий день Святослав велел отделам отложить бумагу и сверяться с электронной версией. Ручные пометки назвал неофициальными и мешающими восстановлению событий.
– Это вы уже сообщали при передаче копий.
– Да. Сейчас подтверждаю под запись.
Опрос занял почти два часа. Экспертка прошла по другим вечерним отметкам. Там, где стояли только инициалы, Эльза не превращала их в визит. Где имелась подпись за оборудование, подтверждала подпись, но не содержимое работы. Один раз она сказала «не помню», потом попросила внести именно эти слова, а не предложенную секретарём формулу «уточнить не может».
После опроса экспертка составила итоговый акт приёма. Оригинал совпадал с ранее снятыми копиями по доступным визуальным признакам. Домашнее хранение у Эльзы было записано отдельно. Никаких новых страниц, времён или подписей по сравнению с копиями не появилось. Тетрадь подтверждала источник прежних материалов, но не заменяла дверной и системный журналы.
Оригинал вложили в номерной пакет. Экспертка закрыла ленту, внесла номер в акт и выдала Эльзе расписку. Моя утренняя расписка осталась приложением к той же цепочке. Я подписалась только как свидетель передачи.
– К субботней демонстрации это попадёт? – спросила Эльза.
– В перечень источников, если лаборатория успеет проверить оформление показаний, – ответила экспертка. – Но технический вывод не станет зависеть от того, вспомнили ли вы форму маленького предмета.
– Форму я не вспомню.
– Это хороший ответ, если вы её не видели.
Секретарь забрала камеру. Экспертка унесла запечатанный пакет и акт в лабораторную комнату. Дверь закрылась, а на столе остались копия расписки, мой блокнот и пустая прозрачная папка.
Эльза попробовала застегнуть молнию на пустой папке. Бегунок прошёл слишком легко.
– Теперь спрашивай, – сказала она.
– Почему ты промолчала о предмете?
– Потому что тогда пришлось бы отвечать не только за тетрадь. За то, куда я смотрела, почему не спросила, что у них в руках, почему позволила уйти.
– Ты отвечала бы за то, что видела. Не за их действия.
– Сегодня я это смогла сказать. Тогда не могла.
– На моей кухне ты уже принесла копии. Согласилась назвать себя экспертке. И всё равно оставила при себе деталь, которой больше никто не видел.
Эльза провела ногтем по пустому карману папки.
– Я надеялась, что журнал сам всё покажет. Что предмет окажется неважным, а мне не придётся произносить его вслух.
– Журнал не видел твоими глазами.
– Знаю.
– С июня ты знала о связи Якова с Юлианой. С июля записывала поздние работы. После аварии ждала несколько дней. Потом принесла тетрадь и снова остановилась раньше конца.
– Да.
– Сколько раз ты собиралась решить, что мне достаточно той части правды, которую ты уже отдала?
– Не считала.
– А я считала.
Эльза не отвела взгляд.
– Сначала каждая запись казалась обычной неряшливостью. Юлиана задержалась, Святослав забрал пульт, Яков оставил кабинет открытым. За каждую можно было придумать нормальную причину. Потом отметок стало много, и признаться в молчании оказалось страшнее.
– Из-за должности?
– Из-за неё тоже. У меня нет второго планетария в соседнем квартале. Я боялась, что Яков назовёт тетрадь личными каракулями, Святослав найдёт нарушение в моих графиках, а ты спросишь, почему я принесла всё так поздно.
– Последнее случилось.
– Да.
Она сняла очки и протёрла их салфеткой. Стёкла были чистыми.
– Во вторник я нажала резервную остановку, – сказала Эльза. – Ты не услышала меня, и я всё равно нажала. Прогон остановился, запись сохранилась, меня не уволили. Я поняла, сколько недель боялась не события, а строки со своей фамилией.
– А вчера увидела, как я внесла в протокол свой запоздалый конфликт.
– Увидела. Но не решила, что теперь мы одинаковые и должны простить друг друга по взаимозачёту.
– Хорошо, что не решила.
– Я не прошу сказать, что всё нормально. Это будет неправда.
Я взяла со стола её экземпляр расписки и протянула. Эльза убрала лист в пустую папку, но молнию закрывать не стала.
– Я понимаю, почему ты боялась, – сказала я. – Но сердиться не перестала.
– Я на это и не рассчитывала.
– И то, что ты пришла сегодня, не возвращает мне выбор, которого не было летом.
– Знаю.
Мы сидели напротив друг друга без чая и примирительных прикосновений. За стеной секретарь кому-то объясняла, что попечительский совет не выдаёт справки о семейном положении. Эльза коротко фыркнула, потом закрыла рот ладонью.
– Это не про тебя, – сказала я.
– Очень надеюсь. У меня сегодня закончился лимит признаний.
Она надела очки и встала.
– Если лаборатория зарегистрирует заключение и субботний допуск сохранится, у второго монитора я остаюсь?
– Остаёшься.
– А остальное?
– После демонстрации.
