Текст книги "Любовь, рожденная в аду (СИ)"

Автор книги: Extazyflame

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

32

–

Цепи звякнули, когда Джулия попыталась отодвинуться. Металл холодно тянул кожу на запястьях, но куда сильнее мороз пробежал по её нервам, когда Кей наклонился к самому её лицу.

Он был слишком близко. Слишком реальнен и опасен.

Тёмная рубашка обрисовывала широкие плечи, на скулах играл отсвет приглашенных светильников . Его глаза – холодные, как сталь, – скользили по ней медленно, будто он заранее знал каждую её реакцию.

– Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Думаешь, причиняя себе боль, ты убьешь свое желание? , – произнёс он глухо, и его голос будто обволакивал, прорываясь под кожу. – Ночь только начинается. Твое боядское тело не устоит. И знаешь, что самое интересное?

Её сердце рванулось в горло. Она ждала удара, боли, грубого рывка. Но Кей не спешил. Он сел рядом, взял её лицо ладонью и заставил повернуться к себе. Большой палец провёл по её губам. Медленно. Властно. Так, что по спине побежали мурашки.

– Соси, – произнес ласково, понизив тембр голоса так, что внутри Джулии будто вспыхнул, детонируя, разрыааюший снаряд.

Джулия стиснула зубы и закрыла глаза.

– Ненавижу тебя… – прошептала Джулия, но губы предательски дрогнули от его прикосновения.

Кей усмехнулся.

– Ненавидь. Я люблю, когда в тебе кипит огонь. Совсем скоро ты будешь стонать на моем члене и просить больше и сильнее.

Его пальцы двинулись ниже – по линии шеи, по ключице, задержались в ямке у основания горла. Так же неумолимо пальцы сменились его губами и языком, безошибочно нажимая на ее самые чувствительные точки.

Он прижимал легко, почти ласково, но в этой лёгкости чувствовалась угроза. Она знала: стоит ему захотеть – и хватка превратится в железо.

Джулия дёрнулась, но цепи не дали даже отодвинуться. Девушка с ужасом поняла – в этот раз боль не отрезвила ее, как в первый раз.

Сейчас она стремительно трансформировалась в поток удовольствия.

Это было похоже на вспышку шаровой молнии. Только взрываться она не спешила – до тех пор пока не насытит электричеством экстаза каждую клетку тела.

– Тише, – Кей наклонился ближе, коснулся губами её щеки. – У тебя нет выхода. И чем больше ты сопротивляешься, тем слаще будет момент, когда сама потянешься ко мне.

Он скользнул ладонью по её плечу, ниже – к изгибу руки, потом к талии. Его пальцы будто вычерчивали на её коже невидимые метки, и каждая метка жгла.

Джулия стиснула зубы. «Нет. Я не позволю. Это тело предаст, но душа останется моей».

Кей словно читал её мысли. Его рука легла ей на бедро, чуть сжимая, и он тихо усмехнулся:

– Ты дрожишь. Слышишь? Даже твои мышцы хотят меня.

Он наклонился к её шее, провёл губами по линии ключицы. Лёгкий поцелуй. Потом второй, чуть ниже. Его дыхание обжигало, сердце Джулии колотилось так, что казалось – его услышит весь остров.

Она зажмурилась, удерживая слёзы и крик. Хотела кричать от ярости, но не смела подарить ему эту слабость.

– Ненавижу… – повторила она хрипло.

Кей поднял голову, заглянул в её глаза. Его зрачки горели тьмой.

– Отлично. Пусть ненависть смешается с желанием. Я превращу твоё тело в предателя, пока сама не будешь молить.

Она видела его глаза. Триумф победителя и на губах улыбка дьявола, смешивающего с грязью достоинство побежденного.

Его рука скользнула ниже. Раздвинула створки ее половых губ, пальцы прошлись скользящим движением, без явного нажима, растирая влагу возле влагалища.

Джулия задохнулась от ужаса и стыда, но он не дал ей ни секунды. Его пальцы легли на обнажённую кожу, сжали – жёстко, властно.

– А знаешь, что самое интересное? – губы Кея сжались в тонкую линию, пальцы усилили нажим. – Что с восходом солнца будет начинаться твой ад. Я вырву из тебя все. Сначала сопротивление. Потом веру в то, что ты аыстоишь. Потом волю.

Ты будешь рыдать от унижения. Иногда от боли. Ползать в моих ногах и призывать смерть. Но ночью ты будешь задыхаться от экстаза на моем члене. В той позе, в которую я тебя поставлю . С моим членом во всех твоих отверстиях. Насиловать? Это слишком просто. Ты могла бы ползать от взрывов и боли на коленях, но ты поможешь потому что признаешь мою власть.

Твое тело уже не признает.

Она взвизгнула, но не от боли. От отклика. Нежданного, мерзкого, предательского. От осознания, что Кей прав во всем.

Кастелло уловил это мгновенно. Его губы тронула холодная улыбка.

– Вот так, – шепнул он. – Твоё тело уже сдаётся. Не дергайся, шансов у тебя нет.

Пальцы проникли внутрь нее без препятствия.

Горячий шепот опалил раковину.

– Запоминай. Записывай в своей голове.

Ты больше не наследница клана. Ты моя собственность. Ты будешь связана или скована круглые сутки. Если я решу, что ты недостойна постели, ты будешь спать на полу...или я построю для тебя клетку. Как и положено рабыне.

Пальцы отыскали не самую чувствительную точку, надавили.

Разряд тока в унисон его словам пошел по телу волей, сметающий здравый смысл.

...Она не была фригидной. Она была здоровой молодой женщиной и любила секс. Любила умелые ласки красивых любовников. Любила дарить ответное удовольствие и ощущать свою власть.

Она не знала, что однажды не сексуальность и чувственность можно превратить в оружие.

Кей наклонился ниже, поцеловал впадинку у основания шеи. Его язык коснулся кожи, и Джулию затрясло. Она зажала рот плечом, чтобы не вырвался стон.

«Нет. Нет. Это не я. Это тело. Оно заводится от нажима на нервные окончания, а не от того, что в моей голове. Я не сдаюсь. Это как мышца реагирует сокращением на нагрузку. Как зрачки на яркий свет. Как....

Пальцы вновь задели точку внутри под другим углом, и Джулию словно погибло сладким током..

Но Кей двигался дальше. Его руки уверенно скользили по её талии, по линии живота, будто он расставлял невидимые капканы. Он не торопился – напротив, смаковал каждое движение, доводил её до безумия этим медленным темпом.

Джулия ощущала, как её тело напрягается, как дыхание срывается. В груди нарастала буря – и эта буря была страшнее боли. Потому что она знала: он добивается именно этого. Не сломать её силой, а заставить предать себя самой.

Кей вернулся к её лицу. Его губы зависли в миллиметре от её губ.

– Поцелуй меня, – приказал он тихо. – Скажи «да».

Джулия в отчаянии зажмурилась, качнула головой.

– Гори в аду, тварь.

Он усмехнулся.

– Посмотрим. Ночь длинная.

Его рука вновь скользнула вниз, всё ниже. Джулия выгнулась в цепях, сдерживая крик. Слёзы брызнули из глаз, но она стиснула зубы до боли, чтобы не издать ни звука.

Джулия застонала – тихо, сдавленно, но Кей услышал. И улыбнулся так, что ей захотелось убить его.

– Вот оно, – прошептал он. – Первый шаг.

Она плакала от злости и стыда, ненавидя каждую клеточку своей плоти. Но тело уже шло против неё. И эта ночь обещала стать пыткой, где болью будет не плеть, а собственное желание.

33

Он поднялся с кровати, медленно, как хищник, который уже поймал добычу и теперь играл с ней.

Джулия лежала, прикованная к цепям, тело дрожало от холода и страха, но взгляд не мог оторваться от него.

Описано красив. Недопустимо опасен.

Кей расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и в комнате повисло тяжелое, липкое напряжение. Он не торопился – каждое движение делал демонстративно медленно, как будто раздевался для неё, показывая свою силу, красоту и уверенность. Ткань соскользнула с плеч, открывая мощный торс, рельефные мышцы, которые перекатывались при каждом его движении.

– Смотри на меня, – приказал он, и его голос был низким, властным. – Запоминай. Это тело будет первым и последним, которое ты узнаешь до конца.

Он стянул рубашку, отбросил её в сторону. Джулия кусала губу, ненавидя себя за то, что сердце сбилось с ритма. Его грудь блестела от тени пота, живот с жёсткими кубиками пресса двигался в такт дыханию. Она знала – он специально делает это медленно, чтобы заставить её видеть, чтобы её собственное тело предало её.

Он знал о своей неотразимости. Настолько, что не допускал мысли о том, как его можно не хотеть.

Пальцы Кея легли на ремень брюк, он расстегнул его одним уверенным движением. Молния разошлась, и он скинул брюки так же легко, как сбрасывают лишний груз.

Джулия сжалась, её дыхание сбилось. Он был совершенен – и в этом совершенстве заключалась пытка.

Кей уловил её взгляд и усмехнулся.

– Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но ты уже смотришь так, как должна.

Он склонился над ней, горячее дыхание коснулось её щеки. Его ладонь легла на её бедро, крепкая, тяжелая, словно придавила к постели. Второй рукой он дёрнул цепь, проверяя прочность, и, убедившись, что она не вырвется, раздвинул её ноги, впиваясь пальцами в кожу.

– Хватит игр, – сказал он тихо. – Теперь ты почувствуешь, что значит принадлежать.

И вошёл в неё резко, одним сильным толчком. Джулия вскрикнула, выгнувшись, тело напряглось от боли и жара. Он заполнил её до конца, жёстко, без паузы, без капли нежности.

Он двигался в ней так, будто хотел выбить из неё сопротивление каждым толчком. Сильные руки держали её бёдра, не давая уйти, пальцы оставляли синяки. Цепи глухо звякали в такт его движениям, и каждый звук был как приговор.

– Ты моя, – хрипло произнёс он, ускоряясь. – Запомни это в каждом ударе.

Джулия кусала губы до крови, чтобы не закричать. Но тело предавало её: жар нарастал, дыхание рвалось, внутри всё сводило сладкой агонией. Кей видел это и наслаждался её борьбой.

Он двигался всё глубже, всё сильнее, пока она не перестала дышать ровно, пока стон не прорвался из горла, низкий, отчаянный.

– Да… вот так, – прошептал он на ухо, резкими движениями выбивая из неё остатки воли. – Ненавидь меня, но кончай на моём члене.

И Джулия сломалась. Тело выгнулось дугой, цепи зазвенели в яростном ритме. Оргазм накрыл её, предательский, разрушительный, выворачивая наизнанку. Слёзы катились по вискам, но наслаждение было сильнее – и это было хуже всего.

Кей прижал её к матрасу, продолжая двигаться, пока её тело содрогалось в конвульсиях удовольствия. В его глазах блестела победа, тёмная и жестокая.

– Теперь ты знаешь, Джулия. Моё удовольствие – твой закон. Моё желание – твои правила.

Она закрыла глаза, проклиная его и себя. Но

внутри знала: ночь только началась.

34

Валентина сидела в кресле у окна, поглаживая стеклянную ножку. Сам бокал вина так и остался нетронутым.

Тьма ночи вползала в комнату, и где-то на границе сна и яви самую влиятельную женщину Сицилии настигли воспоминания.

... Море было ласковым. Даже жар полуденного солнца на побережье казался ласкающиим теплом, оставляющим поцелуи на покрытой солью коже.

Она снова была девочкой – дерзкой, светлой, мечтающей о сцене.

Ее небольшой городок у моря ещё, возможно, помнит крестную мать Санторелли как игривую красавицу с длинными ногами и выгоревшими на солнце волосами. Ту, которая умерла быть разной, и никто не знал в каком своем образе она предстанет: дерзкой разбойницы или утонченной синьорины.

Многие считали, что Валия Гритти не от мира сего. Она не обращала внимания на пересуды. Она знала, кем хочет стать.

Актрисой.

Спустя семь лет она уже видела себя в зеркале гримёрки: густые чёрные волосы, глаза, в которых играло упрямство, но всё ещё горел тот самый огонь.

Ей казалось, так будет вечно. Вся жизнь впереди, всё будущее – блестящее, сияющее. Она мечтала не о власти, не о крови, а о светлой сцене, о том, как публика будет аплодировать, произнося её имя.

И рядом был он – Марко. Её Марко. Молодой, смуглый, с беззаботной улыбкой. Его руки пахли кожей и табаком, его голос был низким и тёплым. Он умел слушать её мечты и говорил:

– Ты родилась для сцены, Валентина. Я сделаю всё, чтобы ты сияла.

Они бежали по узким улочкам Неаполя, смеялись, прятались от дождя в полутёмных арках. Валентина помнила, как он целовал её, дерзко, как будто мир принадлежал им двоим. У них была страсть – настоящая, живая, без компромиссов. С ним она чувствовала себя женщиной, свободной и любимой.

Но потом, словно разрушающий ураган, в её жизнь ворвался другой.

Матео Санторелли.

Сначала он был тенью на заднем плане – высокий мужчина с холодными глазами, который появлялся в театральном зале, наблюдая за ней.

Он присылал букеты, украшенные драгоценностями, дорогие подарки, приглашал в лучшие рестораны. Но Валентина лишь улыбалась вежливо и отказывала. Её сердце принадлежало Марко, и никакая власть, никакие деньги не могли изменить этого.

Матео не привык к отказам.

Он смотрел на неё, как волк на добычу, и в его взгляде была не страсть, а жёсткая решимость.

Валентина вспомнила, как в один вечер Марко пообещал увезти её. "Рим, потом Париж… ты будешь играть на лучших сценах Европы," – говорил он, и в его голосе не было сомнений.

Она верила. Это он помог ей прийти в профессию и всегда поддерживал.

В тот день Валентина Гритти, ещё в ощущении полета после спектакля, собирала вещи, а непокорное сердце пело от счастья.

Но в ту ночь Марко не пришёл.

Вместо него в её дверь вошли люди в тёмных костюмах.

Вошли, как к себе домой. Дале не пытались играть в приличие или этикет.

. Лицо Матео Санторелли было спокойным, как у человека, привыкшего получать всё, что пожелает. Он подошёл к ней, и его слова резанули по сердцу, сжигая крылья Валии Гритти в этот самый момент.

– Марко больше нет. Ты моя, Валентина. Так будет легче – если примешь это сразу.

Она не поверила. Кричала, плакала, проклинала его. Дале избивала тонкими кулаками на глазах у лбдей.

Дон почему-то не мешал ей в этом. Он будто получал удовольствие и не чувствовал боли.

Но потом Валентине показали тело. Марко лежал, глаза открыты, в них застыла пустота. В тот миг что-то внутри неё умерло навсегда.

Матео не позволил ей оплакать его. Он взял её силой – в ту же ночь, когда её губы ещё помнили вкус Марко, а сердце разрывалось от боли. Он сделал её своей женщиной, своей трофейной победой. И это было хуже смерти.

Валентина до сих пор помнила каждую деталь – холодную мраморную плитку под коленями, его руки, впивающиеся в кожу, запах дорогого одеколона, который смешался с её слезами. Он шептал ей: «Ты родилась, чтобы быть моей. Беги сколько хочешь, кричи – никто не услышит. Отныне твоя жизнь принадлежит мне.»

Она ненавидела. Она клялась, что не простит.

Но годы шли. Она стала женой дона Санторелли, матерью его детей, а затем – убийцей ненавистного мужа и хозяйкой его империи.

И лишь в редкие мгновения, когда оставалась одна, позволяла себе роскошь вспомнить: у неё была жизнь до него. У неё был Марко.

Сейчас, глядя на фото Джулии на экране планшета, Валентина видела в дочери ту самую себя – дерзкую, упрямую, несгибаемую. Ту, которую когда-то сломали силой. И сердце сжималось от ужаса: что если история повторяется? Что, если её девочку тоже попытаются сломать?

Слёзы сами катились по лицу. Валентина сжала пальцами губы, чтобы заглушить рыдание. Никто не должен был видеть её слабость. Она – донна Санторелли.

Но внутри оставалась та юная Валентина, которая когда-то мечтала о сцене и верила, что любовь способна победить всё.

Только теперь она знала цену этой веры.

35

…Джулия открыла глаза и не сразу поняла, где находится.

Комната была наполнена все тем же призрачным холодным светом галогеновых ламп, и определить, сколько же она проспала – до утра или до наступления новой ночи не представлялось возможным.

Это была еще одна пытка, которая угрожала сломить ее за считанные дни: отобрать ощущение времени и пространства.

Знал ли об этом сам Кей Кастелло – сказать было трудно. В этот момент отчаявшейся пленнице самого опасного человека Италии казалось, что он ничего не делает случайно.

Запястья напомнили о себе саднящей болью. Джулия поднесла их к глазам, разглядывая красные полосы. Она не сразу поняла – её руки свободны. Цепей нет. Только шелковое покрывало, чуть сбившееся внизу, и…

Лучше бы она не просыпалась.

Девушка села на постели и зажмурилась – голова гудела от обрывков воспоминаний, от собственного бессилия и… от того, как она вчера потеряла контроль над собственным телом.

Можно было отрицать. Можно было говорить, что ей некуда было бежать от цепей и подвала, но…

Можно. Можно было бежать от себя самой. И нужно.

Обычно девушек накрывает волной стыда, но у наследницы Санторелли было иное ощущение: отчаяния, ярости и злости на саму себя. Она готовилась стать главой криминального престола и очень хорошо усвоила уроки – перекладывать ответственность на кого-то за свои поступки и эмоции, это путь к проигрышу.

Потому что еба**й Кей Кастелло не держал пистолет у ее виска в этот момент. Не угрозами забрал ее отклик. Она сама потеряла контроль там, где это казалось невозможным из-за вшитой в гены ненависти.

Почти рывком она стянула со стула белую рубашку, которую ей так великодушно выделил похититель, пальцы путались в пуговицах, но ее толкала вперед мысль о том, что Кастелло может зайти в любой момент и увидеть ее голой.

Тело немного расслабилось от условной брони из египетского хлопка с едва уловимым ароматом сандала и виски.

На столике у кровати стоял поднос. Завтрак – аккуратный, почти домашний, но странный: вместо вилок – только ложки.

Он знал?.. Знал, что наедине с собой, когда правила этикета никому на хрен не упали, она всегда ест ложками, потому что так вкуснее. Или прекрасно понимал, что в руках женщины из одного с ним мира – мира власти и крови – вилка может стать опасным оружием?

Кофе. Яйца-пашот, тонко нарезанные овощи, тост и джем. Сладости, к которым она редко прикасалась, но сейчас от одного запаха карамели и рома рот наполнился слюной.

Сердце болезненно сжалось – оттого, что он запомнил.

Чего Кастелло добивался этим – непонятно. Скорее всего пытался загнать ее в новую ловушку, где забота соседствует с жестокостью.

Джулия упала на подушки, закрыла лицо ладонями. Но воспоминания неумолимо нахлынули.

Тёплые, тяжёлые руки, которые не оставляли ей ни пространства, ни выбора.

Его дыхание у ее виска. Отравленные ядом власти и чувственности поцелуи.

То, как он вошёл в неё резко, будто отмечая право.

Боль, что смешалась с оглушающим жаром, пронзившим её до глубины, пробудившим внутри то, что она считала спящим, то, что просыпалось только под ее контролем и желанием.

Она пыталась оттолкнуть, когда он был близко, насколько хватало длины цепей. Пальцы царапали его плечи, не причиняя весомого вреда, но он лишь крепче прижимал её, заставляя принять.

И тело будто отправляло в нокаут разум, поднималось навстречу, пульсировало в такт его движениям. Каждый толчок отдавался внизу живота сладкой болью, губы сами находили воздух в коротких вскриках, стон становился молитвой одержимой похоти, хотя разум кричал: «Нет!»

Она ненавидела каждую секунду. Но ненависть растворялась, как яд в вине, в этом греховном, мучительном наслаждении, которое росло внутри. И чем сильнее она боролась, тем глубже падала в это сладостное отчаяние.

Теперь, сидя на кровати, она чувствовала, как тело снова откликается на эти адские флешбеки – дрожью под кожей, ненавистной пульсацией, предательской влажностью между бёдрами.

– Чёрт… – прошептала она, кусая губы до боли, тряся головой, словно мысли могли вылететь прочь от такого.

Ненависть к себе расправляла крылья.

Ненависть за то, что она не только помнит. А за то, что её воспоминания – не просто обида и унижение.

За то, что они пропитаны этим запретным, греховным привкусом, от которого невозможно избавиться.

Кея не было. В комнате витал его след – запах кожи, виски, его тепла. И это сводило её с ума больше всего.

36

Он покинул ее камеру заточения, когда получил от пленницы все, что требовала его темная сущность, без исключения.

По сути, она была единственной, ко го он мог сломать не болью, а удовольствием. И новый опыт ломки ему понравился.

Он дождался, пока она уснет. Убедился при этом, что точно не потеряла сознание. В теле бурлила кровь, сознание тонуло в эйфории. Кей не был уверен, что сможет вовремя остановиться, если не покинет ее подвал.

Или в том, что справится с чем-то незнакомым ему прежде.

С тем, что заставило его расстегнуть цепи на руках спящей Джулии. Нахмуриться при виде полос. Не потому, что сжалился. Только потому, что он хотел видеть ее в цепях постоянно, а травмы могли воспрепятствовать этому намерению. Или он просто не заметил секундной растерянности, когда одевался и осматривал ее запястья?

Сон не шел. Тьма внутри бушевала, наполняя тело энергией, которая могла сдвинуть земную ось, если бы он сейчас этого захотел.

Оставив ее одну, закрыв двери подвала на цифровые замки, Кей устроился в кресле у окна.

В руке – бокал с янтарным виски, в котором отражался тусклый свет лампы. Напиток был густым, вязким, как сама ночь, и горечь его жгла горло, усиливая энергию теплом.

…Она уснула сном младенца после всего, что он с ней сотворил. Слишком тихо для такой дерзкой девчонки, которая ещё вчера бросала в него искры из своих зелёных глаз. Сейчас она спала – уставшая, разбитая, с красными следами его пальцев на коже.

Пусть спит, пока есть такая возможность. Завтра для нее начнется ад. Сегодня была всего лишь прелюдия.

Кей поднял бокал и чуть усмехнулся.

Она ненавидит его. И будет ненавидеть ещё сильнее. Но её тело уже предало её.

Виски плавно растекался теплом, но в голове было холодно. Он вспоминал, как она дрожала, как кусала губы, стараясь не стонать. Как сжимала руки, когда он рвал с неё последние остатки воли. Как пыталась держаться – и всё равно сорвалась, отдавшись оргазму, которого так боялась.

– Глупая девочка… – почти беззвучно произнёс он, глядя на золотистые блики в бокале.

Это было его оружие. Не плеть. Не цепи. А он сам. Его тело, его власть, его безжалостное умение доводить женщину до точки, где она забывает о гордости.

Но в груди всё равно шевелилось что-то опасное. Желание – не просто физическое. Одержимость. Он хотел, чтобы она принадлежала ему не только телом, но и сердцем. Чтобы однажды она сама посмотрела в его глаза и сказала: «Да, я твоя».

Только тогда она получит свободу, и он выбросит ее, как использованный материал.

И всё же Кей знал: это не будет просто.

Джулия Санторелли – дочь клана, наследница крови и смерти. В её взгляде сидел тот же вызов, что когда-то в глазах его отца, когда тот стоял перед врагами. Упрямство текло у неё в жилах вместе с кровью.

Он пил медленно, смакуя каждую каплю. Виски пах дымом, напоминал о доме, где его с детства учили одному правилу: жалость – это слабость.

Кей сжал бокал так сильно, что стекло чуть не треснуло.

«Я не имею права на жалость. Даже к ней. Особенно к ней.»

Но картинка перед глазами всплывала сама: её тело на простынях, волосы, рассыпанные по подушке, губы приоткрытые от усталости. Она выглядела такой… живой. Настоящей. Даже во сне она оставалась вызовом.

И он хотел её снова.

Прямо сейчас.

Но Кей откинулся в кресле и заставил себя замереть. Нет. Слишком рано. Слишком просто будет снова сорвать её крик. Джулию нужно ломать постепенно, методично, так, чтобы каждая трещина в её рвалась с оглушающим треском. Чтобы каждое утро она просыпалась с мыслью, что выхода нет.

– Ты станешь моей. Не потому, что я тебя взял. А потому что у тебя не останется ничего, кроме меня, – шепнул он в темноту.

Ветер шевельнул шторы. Где-то вдалеке за окном шумело море, и этот звук казался ему предвестием – таким же неумолимым, как его собственные решения.

Кей допил виски до дна, поставил бокал на стол и ещё раз взглянул на экран. Там, в полумраке, лежала его пленница. Его враг. Его будущая рабыня. Ни в какой другой роли он ее сейчас не видел.

Кастелло поднялся. Подошёл ближе. Дотронулся до ее тела на экране пальцами, осторожно, почти нежно – и тут же усмехнулся, отдёрнув руку.

Нежность? Для неё? Нет. Только власть. Только правила.

– Спи, жёнушка, – тихо сказал он. – Утро будет хуже ночи.

И в его глазах сверкнуло то самое тёмное пламя, от которого у любого нормального человека кровь стыла бы в жилах.