Текст книги "Любовь, рожденная в аду (СИ)"

Автор книги: Extazyflame

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

27

Полутёмный неф заброшенной церкви на окраине Белла Веры пах солью и воском.

Ветер прошивал трещины в витражах, шуршал по каменным фрескам, где ангелы давно утратили лица.

Валентина вышла из сумрака боковой двери одна – по условиям встречи. Телефон и «стрекозу»-маячок она оставила в свинцовом ящике у входа: «никакой связи» – так требовал человек, чьё имя было не именем, а практически приговором для ее врагов.

Он уже был здесь.

Высокая, спортивного телосложения тень отделилась от колонны и шагнула в круг света. Кожаный капюшон затягивал голову, плотная маска закрывала рот и скулы; на руках – тонкие перчатки. Ни одной лишней детали. Только голос – ровный, низкий, будто подслушанный ночью у моря.

– Добрый вечер, донна Санторелли.

– Gost, – сказала Валентина. – Или у вас сегодня другое имя?

– Имена – для тех, кто живёт на виду, – едва заметная усмешка криво тронула край чёрной ткани. – Я живу в задачах.

Она поймала себя на странном: в груди коротко дрогнуло, как от далёкого удара сердца. Смутное дежавю – запах сухого табака, манера ставить стопу носком вперёд, пауза перед каждым важным словом. Память выдвинула картинку – белая простыня, горячее плечо, смех в темноте много лет назад. Ночь, после которой Матео пришёл с кольцом и охраной. «Он погиб в море», – сказали ей потом. И она научилась не дышать этим воспоминанием.

– Покажите лицо, – спокойно попросила она, хотя внутри что-то натянулось до боли. – И снимите платок.

– Когда найду вашу дочь – вы увидите моё лицо, – мягко, почти вежливо ответил опасный незнакомец. – Только в этом случае.

– Меня не устраивают сделки вслепую.

– А меня – истерики власти, – он не повысил голоса. – Поэтому мы встречаемся здесь, а не у вас в салоне с тремя камерами и микрофоном в вазе.

Тишина под куполом стала гуще. Валентина кивнула. Ладонь незаметно сжалась.

– Слушаю условия, – сказала она. – И ваши вопросы.

– Вопросы сначала, – отозвался он. – Кто последний видел Джулию живой? Время, координаты, свидетели, камеры, заправки. Полный список тех, кто знал про её привычку уходить одной. Не «все» – поимённо. Кто из них внезапно стал недоступен. Охрана на воротах, механик, официантка в баре у набережной, девушка с пирса, которая любила фотографировать мотоциклы. Дальше: в каких аптеках последние две недели продавались партии кетамина и мидазолама. Кто из ваших полицейских источников отчитывался «слишком быстро». Имя того, кто вас боится больше всех – он ошибается чаще других.

Он говорил – и она слушала, уже подставляя под каждый пункт знакомые лица. Нити тянулись к тем, кого она когда-то пожалела, кого прикрыла, кому позволила лишнее. Взгляд Валентины остекленел – не холодом, концентрацией. Она кивала, как генерал, чьи батальоны идут в ночь.

– Условия? – спросила тихо, стараясь не выдать безумной надежды, охватившей ее полностью.

– Доступ ко всем вашим камерам и тем, к которым у вас «нет доступа, но есть ключи». Коридор в порту и на аэродроме – без досмотра в обе стороны, разово. Право глушить вашу связь, если это понадобится. И тишина. Никто из ваших не идёт за мной по следу. Никто не пытается «подсадить» мне хвост или метку. Я работаю один.

– Цена?

– Результат, – в голосе не было улыбки, но было удовольствие от собственной формулировки. – Вы платите только за то, что видите. Но есть ещё одно.

Он сделал шаг ближе. Запах табака резанул память так остро, что Валентина впервые за много лет едва заметно качнулась. Он продолжил, будто не заметив:

– Я знаю, донна, что вы собираете досье на всех, кто входит в ваш круг тени. На всех. – Он наклонил голову. – Если я узнаю, что вы решили выяснить, кто я, – я найду вашу дочь. И брошу её на произвол судьбы там, где она будет дышать. Где её смогут найти – но не вы. Поняли?

Слова вошли как лезвие. Валентина не опустила взгляд. Она родилась, чтобы выдерживать угрозы. Но в этих – не было показухи. Только арифметика.

– Я поняла, – сказала она. – И всё равно хочу знать, почему мне кажется, что мы встречались.

– Интуиция делает вас живой, – ответил он. – Не убивайте её любопытством.

Он выдвинул чёрный конверт. Внутри – карта побережья с двумя отметками, распечатка с логами камер и список адресов без пояснений.

– Здесь – нули, – коротко. – Места, где записи «случайно» пропали. Значит, их забрали не ваши и не полиция. Значит, игрок старше и осторожнее. Либо тот, кто привык забирать людей без шума.

– Кастелло? Кто-то из клана Лодзи? Или в наши края снова занесло якудзу, а я об этом не осведомлена?– тихо.

Он не ответил сразу. Поднял взгляд – и в паузе Валентина услышала свой собственный пульс.

– Я не отвечаю на вопросы, на которые нет фактов, – сказал наконец. – И не продаю вам надежду. Я продаю вам шанс. Если готовы – в полночь ваши люди закроют две линии: порт и северный тоннель. Без фанфар. Без крови. Если кто-то стрельнёт – я ухожу.

– Готова, – отрезала она.

– Хорошо. Тогда ещё одно правило, – он сделал едва заметный шаг, и из-под капюшона в темноте блеснуло что-то острое – не оружие, блеск взгляда. – Если я скажу «стоять» – вы стоите. Если скажу «не смотреть» – вы закрываете глаза. Даже если рядом будет ваша дочь. Особенно если рядом будет ваша дочь.

Она молчала секунду. Две. Три. Потом кивнула.

– Когда она будет у меня – вы узнаете первой, – добавил он. – Я позвоню не вам. Слуге на кухне. Его зовут Марко. Он не предаст. Не спрашивайте, откуда я знаю.

Валентина вздрогнула не из-за слуги. Из-за знания. Из-за того, как легко он ходит по её дому, не вступая на мрамор.

– Вы всё предусмотрели, – сказала она. – Кроме одного.

– И чего же?

Она почти улыбнулась – по-женски, хищно и горько.

– Если вы подведёте меня, – её голос стал шёлком поверх стали, – я найду вас даже в аду.

– Тогда старайтесь молиться, чтобы я не подвёл, – мягко ответил он.

Он уже разворачивался к тени, когда остановился, будто вспомнив чужую фразу. Повернул голову, и голос на долю секунды стал другим – не чужим, знакомым до боли:

– Не носите красное, когда море злится. Плохая примета, донна.

Она едва заметно сжала пальцы. Флешбек взрезал ее нервы.

…На пирсе, где чайки орали над водой. «Не носи красное, Вали. Море ревнует».

– Вы… – начала она, но он уже скользнул в темноту.

– В полночь, – бросил голос из арки. – И помните про любопытство.

Шаги растворились. Полыхнул сквозняк, качнув огарки свечей у икон.

Валентина осталась одна – с чёрным конвертом, с фотографией на экране: белая форма частной школы, острый взгляд подростка и первый, ещё смешной мотоцикл. «Какая ты счастливая…» – шепнула она губами, которых никто не увидит дрожащими.

Она позволила себе одну короткую слабость – приложила ладонь к стеклу, к внимательным детским глазам. Потом убрала руку, вытерла влагу с ресниц и вернулась к стали.

– В полночь, – сказала она пустому нефу. – И если это ты… живой или мёртвый… – она не договорила. В её мире фразы с именами – как выстрелы. Их не тратят впустую.

Снаружи загудел мотор, где-то внизу гавкнула собака. Город ждал приказов. А под куполом древней церкви Валентина впервые за долгое время ощутила не страх – азарт. Кого бы ни привела ей ночь – эта охота будет личной.

28

Кей

Она дрожит, но не рвётся прочь. Плачет, но не молчит.

Он чувствовал – не страх. Не злорадство. Вместо этого – ничем не объяснимую гордость.

В его мире ломались самые стойкие. Ему даже не надо было для этого говорить или угрожать – сам факт того, что они попадали в ловушку Кайро Кастелло, уже запускал в них программу слома и саморазрушения.

Но с этой дерзкой сучкой все наоборот.

Она не похожа ни на кого из них. Даже когда он ломает её – она держится. Это не слабость. Это – вызов. И это бесит.

Бесит до сжатых челюстей. До зуда в костяшках. До хруста в позвоночнике от напряжения.

Принцесса Санторелли оказалась не такая, как остальные. Они кричали. Они умоляли. А она – нет.

Восхищение поединком было сильным, но даже оно не могло погасить пламя мести.

Ты гордая, Джулия. Но я выжгу эту гордость. Осторожно. Методично. Каждый день – понемногу. До тех пор, пока не останется ничего, кроме послушания. И моей метки в твоём сердце.

Он прижимал ее к сетне, не давая шанса бежать. Говорил о предстоящих пытках так спокойно, словно хирург перед операцией.

Не из-за страсти. Из права. Он хотел, чтобы она знала: здесь нет компромиссов.

Только он. Его дыхание. Его приказы.

Ты будешь моей. Даже если тебе придётся сломаться – изнутри.

Джулия

– На колени, лицом в пол.

Она могла кричать и протестовать. Но нож так же протестующе уперся в ее лобок.

Она держалась, пока он резал на ней одежду. Даже выдохнула, когда он оставил ее в белье, словно в жалкой иллюзии контроля. Думала – это самое страшное.

Сознание еще не верило, что это не игра. Джулии проще было убедить себя в том, что ее напугают и отпустят. Так часто делала ее мать с теми, кто провинился, но не критично. И она даже пару раз использовала подобный прием.

Но ледяной приказ Кея разбивал розовые очки стеклами вовнутрь.

Джулия подчинилась. Дрогнула было, но нож красноречиво переместился к ее лицу.

Пол был холодным. Внутренний холод усиливал эту дрожь.

Я становлюсь на колени не потому, что он меня сломал. Я становлюсь, потому что стрелять с упора на коленях иногда куда точнее, чем стоя. Это не падение. Это отсрочка… его приговора.

Она не видела лица Кея. Слышала только его спокойное дыхание.

Цепь лязгнула, замыкаясь на лодыжке. Вторая – туже. Кольца в полу были не просто для устрашения – они давно ждали свою жертву. Её. Джулию.

Холод от металла пронзил до костей. Она вздрогнула, пыталась дёрнуть ногой – но свободы не было. Ни на миллиметр.

Кей встал, обошёл её кругом, будто изучая новый экспонат в музее жестокости. Джулия сжалась. Он не ушёл. Он просто выжидал. Наслаждался моментом, в котором она была полностью обезоружена.

Он опустился перед ней на корточки, и теперь их лица оказались почти на одном уровне.

Сначала она упрямо смотрела в сторону, зажмурившись, но его пальцы поймали её за подбородок. Костяшки давили. Он поднял её лицо вверх, заставляя смотреть в глаза.

– Ты больше не Джулия Санторелли, будущая королева Белла Веры, – произнёс он тихо. Голос был ровным. Спокойным. И от этого стало вдвойне страшнее. – Забудь, кто ты. Забудь, чья ты дочь. Забудь, где родилась. Забудь своё имя.

Её глаза заблестели, но не от ярости – от слёз. Джулия тряслась. Она ненавидела, что дрожит, ненавидела, что он это видит. Но тело предавало. Сердце колотилось, как пойманная птица, грудная клетка пылала от стыда, злости и страха.

Она не плакала при матери. Не плакала, когда враги клали головы у её ног. Но сейчас… сейчас эти слёзы предательски стекали по щекам.

– Тебе позволено будет дышать, когда я разрешу, – продолжил он. – Спать, когда прикажу. Еда – не право. Привилегия. И даже боль… – Он медленно провёл костяшками по её щеке. – Даже боль я буду дозировать.

Она попыталась отвернуться, но он крепче сжал челюсть.

– Ты ведь думала, что умеешь бороться, да? Что власть в крови делает тебя неуязвимой?

Она ничего не ответила. Губы дрожали. Сердце металось. Всё в ней выло: «Нет. Нет. Нет». Но голос будто исчез.

– Забудь о равных. Здесь нет равных. Ты – вещь. Поняла меня? Вещь, которую я сломаю. Медленно. Последовательно. Бесповоротно.

Каждое слово впивалось в неё, как игла. Вещь. Он смотрел в её глаза, не мигая, с какой-то хищной тишиной, словно наслаждался процессом – этим холодным подчинением.

Джулия молчала, но в ней кричал внутренний голос. «Бейся. Не дай ему. Он не победит. Ты – не вещь. Ты – Сицилия». Но даже этот голос звучал глухо, как издалека, как будто кто-то глушил его. Кей.

– Больно, страшно, противно? – Он склонил голову ближе. – Привыкай. Это не конец. Это даже не начало.

Он отпустил подбородок. Резко. Так, что шея дернулась назад. Затем встал, будто всё сказал. Но, уходя, бросил через плечо:

– У тебя будет имя. Твоё прежнее сгорело вместе с твоим домом. Теперь ты – просто… Шестнадцатая.

Джулия вжалась в цепи. Цифра. Не имя. Он стирал её. Он начал с тела, но теперь добирался до души.

29

Цепи звенели от дрожи, охватившей тело девушки.. Холодный металл сковал не только запястья – теперь и лодыжки Джулии были прикованы к полу.

Она не могла ни встать, ни сесть поудобнее. Положение напоминало позу для казни, и было в этом что-то символичное. Старой Джулии действительно пришёл конец.

Эта мысль ужаснула ее. Словно опасаясь, что она запустит отравленный код в ее сознание, девушка мысленно – несмотря на ужас – исправила ее значение.

Прежней Джулии нет. Есть та, кто вытерпит все, даже эти гребаные цепи и выйдет из схватки уже палачом для Кея Кастелло.

И когда легкий писк известил о том, что кто-то… да нет, стоило смотреть правде в глаза – именно он открывает двери ее камеры, Джулия подняла глаза, отправив всю мощь своей ненависти, сконцентрированную во взгляде.

Безрезультатно. Вся ее вспышка будто отрикошетила от его уверенной фигуры и опала пеплом перед ней.

Кастелло же ни сказал ни слова.

Он опустился на корточки рядом. Медленно, уверенно. Как хищник, любующийся добычей, прежде чем вонзить клык. Его пальцы без предупреждения сомкнулись на её подбородке, поднимая лицо. Джулия попыталась отвернуться, но хватка была железной. Он не причинял боли – ещё нет – но подчёркнуто ясно дал понять: выбора больше не существует.

– Смотри на меня, – сказал он низким голосом.

И она посмотрела.

Чёрные глаза. Ни искры сочувствия. Ни отблеска сомнений. Он смотрел на неё как на вещь. Как на собственность.

– Запоминай, – произнёс он медленно, будто диктовал приговор. – Ты больше не Джулия. Твоё имя здесь – то, которое я тебе дал. С этого момента ты никто. Ни дочь мафиози, ни гордая невеста, что сорвала помолвку. Ты – та, кто ослушалась меня. И ты заплатишь за это.

Он замолчал, словно давая ей время осознать. Джулия чувствовала, как грудь сжимается, в теле всё дрожало, но она упрямо молчала. Слёзы наворачивались, но она не позволяла им катиться. Только злость – глухая, горькая – пульсировала внутри.

– Повтори своё имя, – потребовал он.

Она стиснула зубы.

Он дал ей секунду. Две.

А потом последовал удар. Не яростный, не резкий – отмеренный. Пощёчина, способная сбить дыхание. Он не дал ей времени прийти в себя. Резким движением вцепился в волосы, откинув голову назад.

– Повтори, – процедил он, теперь тише, злее.

– Моё имя – Джулия, – выдохнула она сквозь боль.

Снова пощёчина. Уже сильнее.

– Ты сама выбрала этот путь, – хрипло произнёс он. – Я мог бы быть милосердным. Но ты не захотела милости.

Он наклонился ближе. Его лицо оказалось на уровне её глаз. Его дыхание обжигало кожу. Но в голосе не было ни страсти, ни возбуждения. Только расчет.

– Знаешь, что я сделаю с тобой ночью? – спросил он. – Я разложу тебя на части. Уничтожу каждую иллюзию о силе, которую ты вбила в свою голову. Я заставлю тебя молить, чтобы я смотрел на тебя хоть как-то. Но я не стану. Я просто сломаю. Холодно, методично. До тех пор, пока ты не станешь тенью. И тогда, может быть, я дам тебе выбрать имя.

Джулия слышала всё. Каждое слово – как заноза под ноготь. Но молчала. Внутри бушевал страх. Тело дрожало – не от холода, а от ужаса. Но где-то глубоко – в самой сути – еще горело что-то. Упрямство. Остаток гордости.

– Повтори имя, – снова потребовал он.

– Нет, – выдохнула она.

Он не стал отвечать. Только посмотрел, долго, выжидающе. Потом встал и шагнул назад.

– Значит, сделаем это по-другому, – бросил он. – Ты не запомнила моих слов? Ничего. К утру ты их выучишь.

Он развернулся, оставив её одну – в тишине, с гудящими щеками, с цепями, в которые она не верила до последнего. А теперь – верила. И в то, что ночь действительно будет длинной.

Джулия подняла голову и посмотрела вперёд, сквозь слёзы.

Она боялась.

Но не подчинилась.

30

Прошло четыре часа.

Темнота в комнате осталась прежней – неподвижной, глухой, пахнущей пылью и страхом. Только дрожь в теле Джулии и липкий пот под цепями напоминали, что время всё-таки текло. Оно текло сквозь неё, сквозь её сопротивление, сквозь покрасневшие запястья, натёртые стальные браслеты и ссадины на лодыжках.

В какой-то момент стало невыносимо. Отчаявшись сорвать цепи с рук, разобраться со сложным замком Джулия попыталась стянуть их так.

Ничего не вышло. Только теперь ее кожа пылала от следов сопротивления. А на милость похитителя в этом вопросе рассчитывать не приходилось.

Где-то в углу капала вода. Пульс колотился в горле.

А потом…

Шаги.

Тяжёлые, хищные, как у зверя, который точно знает – добыча никуда не денется.

Дверь открылась, впуская в комнату ледяной поток чужой воли.

Он вернулся.

Она не подняла голову. Всё её тело гудело от борьбы и злости, но дух – остался прямым.

Он молча подошёл, не потрудившись ни спросить, ни поздороваться.

– Десять минут. Душ. – Голос был глухим, будто камень ударили о землю. – Потом ты выйдешь. Если нет – я войду сам.

Цепи разомкнулись. Джулия инстинктивно потерла саднящую кожу. Остались горящие красные следы.

Кей тоже их заметил. На миг его взгляд стал еще более ледяным.

– Найдешь в шкафчике, чем обработать. Если ты думаешь, что я сниму цепи из-за этого, ты плохо меня знаешь.

Дверь в ванную комнату открылась. Свет из душа был тусклым и серым. Но дверь не закрылась. Он не оставил ей даже иллюзии уединения.

Джулия молчала.

Через десять минут она всё ещё не двигалась. Вода шумела за стенкой, как насмешка.

Он вошёл. Без слов.

Схватил за волосы – мокрые, спутанные – и выдернул её, как хищник тащит добычу. Она не закричала. Только зубы стиснулись до скрежета.

Она упала на колени в спальне.

Кровать больше не была обычной. Металлические скобы по краям, крепления, стальные петли. Цепи лежали, как змеи, холодные и голодные.

Он не смотрел на неё, как на женщину.

Смотрел, как на рабыню. Как на имущество.

Как на нечто, что ему предстоит сломать – не в пылу страсти, а методично, целенаправленно.

Он закрепил её ноги к кольцам на кровати. Надёжно, с опытом. Её руки уже были в цепях.

Сел рядом на корточки.

Задрал её лицо вверх – резко, пальцами, вдавливая подбородок.

– Смотри на меня.

Она пыталась отвернуться – он ударил. Одна пощёчина, за которой не было ярости – только расчёт.

– Ты будешь смотреть, когда я говорю. И ты будешь отвечать, когда я спрашиваю. Поняла?

Молчание. Его рука сжала волосы у корней, дёрнула голову назад.

– Как твоё имя?

– …Джулия. – сквозь зубы, сквозь ледяной ком страха и ненависти.

Ещё одна пощёчина. Щека вспыхнула.

– Неправильный ответ.

– Джулия.

Он ухмыльнулся.

– Ты не поняла, девочка. У тебя больше нет имени.

Он наклонился к самому уху, и его голос стал тихим. Противным в своей уверенности.

– Ты станешь тем, что я из тебя сделаю. Кусок послушного мяса. Ты будешь дышать, когда я разрешу. Есть – с пола, когда я прикажу. Спать – привязанной, как сейчас. Говорить – только тогда, когда я дам разрешение. Слышишь?

Она молчала. Зрачки были расширены. Дыхание прерывистое. Но ни единого слова подчинения не сорвалось с ее губ.

– Подумай, идиотка. Ты представляешь, что для тебя готовит завтрашний день?

Ужас почти захватил мысли. Чтобы не пустить его дальше, Джулия сосредоточилась на своем восприятии времени. Постель. С большой вероятностью – уже вечер.

Потерять связь со временем оказалось еще тем испытанием.

– Ты решил напугать меня свои членом? Или перечитал дарк-романов, от которых я закатываю глаза? Только что ты будешь делать дальше, если все пойдет не по шаблону?

Она справилась. Сохранила себя в этом кошмаре. Не думая о том, чего ей будут стоить эти слова и как они могут переменить ход истории.

Он улыбнулся. Почти мягко.

– Я знал, что ты храбрая. Но к твоему несчастью, таких вдвойне приятно ломать. Это был твой последний манифест. Ты в ловушке.А если попробуешь убежать… Я вырежу твоё имя у тебя на коже. Чтобы навсегда помнила, чья ты.

Он разжал пальцы и оттолкнул её голову назад.

– Повтори своё новое имя.

Она смотрела в глаза. Кровь пульсировала в висках. В горле стоял крик, но он не рвался наружу. Только один ответ был у неё внутри.

– Моё имя – Джулия.

Он прищурился.

– Хорошо. Тогда я покажу тебе, как зовут тебя на моём языке. Этой ночью.

Он встал. Цепи на кровати зазвенели, когда он потянулся к ним. А Джулия всё ещё дрожала, но внутри неё было пламя. Она не знала, где оно взялось. Но оно не дало ей сдаться.

Она не покорится. Что бы он ни делал.

31

– Я сломаю тебя не болью.

Щека еще полыхала от удара. И внезапно жар будто охладило легкое касание – костяшками его длинных пальцев по пылающей щеке.

Сознание, готовое к боли, взметнулось. Оно не ожидало такого поворота.

Хотя, зная арсенал его дьявольских игр… ничего экстраординарного в этом не было.

Пальцы опустились вниз по ее шее, нежно поглаживая.

– Не болью, а удовольствием. То ли напряжение последних часов, то ли самонадеянность Кастелло вырвала из горла Джулии рваный смех на грани истерики.

– Рада? Еще не наступила ночь, а я уже вижу твою улыбку.

– Да ты…

– Тише, девочка. Ты забыла, как ты уже потекла раз от моих пальцев прямо на террасе? Как стонала, когда они проникали в тебя? Как твое дыхание сбивалось?

– Я… притворялась.

Ложь слетела с ее губ легко. Это было самое малое, что она могла сказать. Избегая его взгляда, потому что он будто видел ее насквозь.

А сейчас Кей Кастелло еще и улыбался улыбкой опытного суккуба.

Но только у отъявленной дуры либо у героини тупого романа в стиле дарк могло что-то всколыхнуться в глубине души от этого микса садистской ласки и похотливой соблазнительной улыбки.

Он гладил ее не кончиками пальцев по щеке, а теперь – по груди, слегка задевая соски. Он гладил ее лезвиями своей ненависти.

– Ты не притворялась. Это можешь заливать своим бородатым друзьям с утеса, если выберешься отсюда когда-нибудь. Я не мальчик. А ты такая же шлюха, как и все остальные. Более того…

Он сжал ее грудь сильнее. Джулия задергалась в цепях.

Боль полоснула стертые запястья, отдалась в сознании горьким чувством безысходности. Но самым тяжелым было даже не это.

Измученное сознание и непрекращающийся страх, который Джулия так сильно давила в себе, уже достигли того самого предела, когда мозг жаждал одного: расслабиться.

Даже если все было фальшью. Если за согласием следует еще более глубокая тьма, из которой она не выберется. Просто закрыть глаза и позволить себе отголосок того, в чем когда-то ей было хорошо.

Кей внимательно наблюдал за своей пленницей. И словно ему этого было мало – скользнул согнутыми пальцами вдоль линии ее живота, поглаживая так, что на месте касаний зародилось что-то, похожее на тепло.

– Ты думаешь… – Джулия отвернулась, чтобы не видеть его беспощадной улыбки, – после того, что ты мне устроил, я смогу? Ты гребаный насильник.

– Я не насилую женщин, – в его голосе сарказм обрастал ледяными кристаллами жестокости и отсутствия какого-либо милосердия. – Я устрою тебе все семь кругов ада, но отдаваться ты будешь сама. Ты будешь меня хотеть, даже если я огрею тебя плетью и оставлю спать прикованной к полу. Хотеть и ненавидеть себя за это. До той поры, пока твое желание не затмит тебе разум и ты не начнешь умолять.

– Да, это случится. Когда я перережу тебе глотку, и ты будешь истекать кровью. Тогда я испытаю такое желание, что кончу глядя на то, как ты умираешь…

– Вот это меня и восхищает в тебе, – Кастелло намотал ее волосы на кулак и резко притянул за голову к себе, накрывая рот жестоким поцелуем.

Джулия опешила. Нет, это не было мерзко. Не было отвратительно. Ей раньше нравилось, когда ее так целовали, будто пили душу из губ, удерживая затылок ладонью.

Но никто ее не похищал и не заставлял делать того, что она не хочет.

Кей резко разорвал поцелуй, когда Джули застыла, позволяя его языку просто насиловать свой рот.

– Сейчас ты узнаешь, как живут те, кто переходит мне дорогу, – прошептал он, склоняясь к самому уху. Его голос был ровным, хриплым, без эмоций. – Ты больше не Джулия. Повтори.

Она отвернулась.

Его рука скользнула еще ниже. Но вместе ожидаемой боли накрыла промежность. Пальцы нашли бугорок ее клитора, слегка надавили подушечками, растирая.

От такого прямого вторжения в сосредоточение самой эрогенной зоны Джулия вздрогнула, как от разряда тока. Не сладкого. Мучительно тягучего, острого, но все равно пропитанного каким-то темным, нелогичным и неправильным.

Это физическая реакция. Это не его победа. Нет.

Джулия резко открыла глаза, встретившись с глазами Кея. Серые, как ртуть. Без пощады.

– Повтори. Свое новое имя. Это твоя новая реальность.

– Я… – её голос сорвался. – Я не вещь.

Он усмехнулся. Пальцы сжались сильнее.

– Сегодня ночью я докажу тебе обратное.

Он снял с себя рубашку, затем брюки. Его тело было таким, каким она когда-то видела его на фотографиях клана: мускулистое, рельефное, хищное. Но сейчас оно было не просто красивым – оно было оружием. Орудие для ломки. Для подчинения. Для войны.

Нет. Не смей смотреть на него так. Не смей…

Джулия втянула ртом воздух и рванула цепи со всей силы.

Острая боль тотчас прокатилась по нервам, настолько яркая, что все непонятные реакции на прикосновения вылетели прочь вместе с ее задавленным криком.