Текст книги "Иной путь хищника (СИ)"

Автор книги: Анатолий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Глава 10

Камар-Тадж оказался не тем, что Георгий помнил по фильмам. Не величественный храм на вершине горы, не сверкающие шпили, не маги в мантиях, расхаживающие по мраморным полам. Обычный – если слово «обычный» применимо к месту, где реальность тоньше бумаги – комплекс зданий, прилепившихся к склону, с узкими коридорами, низкими потолками и двориком, в котором сушилось бельё. Бельё. В твердыне мистических искусств сушили бельё на верёвках, как в любом дворе Краснодара.

Георгий, поймавший диссонанс, хмыкнул мысленно: «Окей. Бельё. Ну, это хорошо, это признак жизни. Мёртвые не стирают.» Но диссонанс тут же рассыпался, потому что двор – вот он, перед глазами – был живым настолько, что Георгий внутри Дакена замер и просто смотрел.

Виноградная лоза на арке. Он сначала решил – сухая. Потом присмотрелся: усики шевелились. Без ветра. Медленно, лениво, перетекая по камню, как щупальца спящего осьминога. Зелёная, живая, охрана – мелкие голубоватые точки, как светодиоды, только природные. Магия, которая росла из камня и не считала нужным это скрывать.

«Офигеть, – подумал Георгий. – Это ж фактически биомагический симбиоз флоры с минеральной…» – и осёкся, потому что поймал себя на том, что снова включает в себе учёного. Нет. Хватит. Он в Камар-Тадже. В настоящем, живом, не на экране. Можно просто смотреть.

И он смотрел.

Двор был маленьким, но казался глубже, чем был. Георгий заподозрил пространственную аномалию – и тут же отбросил: плевать. Двор был красивый. Каменные плиты, протёртые до блеска тысячами ног. Колодец в центре – не просто каменная труба, а что-то вроде низкого алтаря с вырезанными по ободу символами, от которых шло небольшое тепло, как от остывающего печенья. В углу – цветущий куст, которого Георгий не знал: мелкие белые цветы с жёлтой сердцевиной, и от них шёл запах – одновременно дождя и тёплого хлеба. «Как будто кто-то смешал озон с бабушкиной кухней. Если тут так пахнет, то что тут вообще едят?»

Тэо шёл впереди, и Георгий смотрел на него – по-новому. В зале Руки Тэо был заложником на коленях, с кровью из носа и дрожащими руками. Сейчас – выпрямился, шагал легко, кивал встречным. Плечи расправлены. Глаза спокойные. Одежда – та же дорожная куртка, но без грязи и крови, и под ней – что-то вроде короткого халата, тёмно-синего, без узоров. На поясе – колечко. То самое, двойное. Георгий уставился на него и мысленно облизнулся: «Двойное кольцо. Вещь, которая не только открывает порталы. Это же местная волшебная палочка! И он носит его на поясе, как ключи от квартиры. Боже, я бы нацепил его на цепочку и не снимал никогда.»

Тэо обернулся, и Георгий поймал его взгляд. Не оценивающий, как утром в Катманду. Другой – мягкий, с тёплой полуулыбкой, которая говорила: «Я знаю, ты рассматриваешь. Рассматривай. Это нормально.» Георгий мысленно кивнул: «Нравишься ты мне, мужик. Спокойный, как танк, и мягкий, как кот. Редкая комбинация.»

Ворота, через которые они вошли, были не воротами, а каменной аркой, увитой той самой живой лозой. За ней – внутренний двор, колодец, несколько дверей. Ни стражи, ни оружия, ни проверок. Георгий сначала напрягся – привычка: дверь без охраны либо ловушка, либо знак, что тебе здесь не угрожают – здесь какой вариант?

Потом увидел, как Тэо кивнул кому-то в окне второго этажа – коротко, по-свойски – и расслабился. Нет. Перестал ожидать удар. Это разные вещи.

Тэо провёл их по коридору первого этажа. Потолки были низкие, Георгий ожидал давящего чувства, но нет – потолок светился. Не лампами, не свечами – сам камень отдавал мягкий, молочный свет, как луна через туман. И на стенах – резьба. Георгий шёл и сначала видел просто орнамент, плоский, почти незаметный. Потом солнце из бокового окна скользнуло по камню – и резьба выступила. Объёмная, живая, как барельеф. Символы, спирали, что-то похожее на карту созвездий. Камень вспоминал, что в нём вырезано, когда на него падал свет.

«Это ж… фотоактивная структура…» – Георгий снова поймал себя, и снова остановил. Нет. Красиво. Просто красиво. Стена, которая просыпается на свету. Ребёнок внутри, без задней мысли потянулся к стене. Пальцы коснулись резьбы, и камень был тёплым, как живой. Георгий быстро убрал руку. Тэо шёл всё это время впереди, не спеша, размеренно. Он давал спутникам время на удивление и восторг. Маг и сам любил это место, конечно, ему льстила такая реакция гостей.

Им дали комнату. Одну на двоих, маленькую, с двумя циновками, деревянным столом и окном, которое выходило во двор. Окно. Первое окно за пять лет. Георгий стоял у него и смотрел на небо, пока Итсу молча разбирала постель. Она двигалась как человек, который привык устраиваться в местах, где не планировал остаться. Быстро, экономно, без лишних движений. Но на этот раз в её движениях было что-то новое: она не торопилась. Она делала всё то же самое, но медленнее, будто впервые за несколько лет позволила себе роскошь просто расслабиться. Потом, глядя в окно, он заметил, как по двору прошла седая женщина в тёмно-красном халате. Не торопясь. Несла стопку книг, толстых, старых, и держала их так, будто несла что-то хрупкое. Зашла в дверь, вышла без книг. Потом – снова с книгами. Другими. И так три раза. Георгий хмыкнул: «Библиотекарша. В Камар-Тадже есть библиотекарша. А ещё – вон, гляди-ка» – через двор прошёл парень, лет шестнадцати, в синем халате, как у Тэо, но без пояса-кольца. Ученик? Он шёл, смотрел под ноги, бормотал что-то, шевеля губами, – учил наизусть. Зубрил. Как перед экзаменом. Георгий почувствовал тёплый укол: «Знакомо, братан. Знакомо.»

Потом он увидел существо.

Маленькое. С кошку размером, но – не кошка. Выскользнуло из-за угла, село у колодца. Шерсть – тёмно-рыжая, с медным отливом, и на солнце – отливала так, будто её посыпали золотой пудрой. Уши – большие, круглые, как у лисы. Хвост тоже похож – длинный, пушистый, с белым кончиком, и кончик чуть светился. Бледно-голубым, как свечение ледяной палочки. Существо сидело, жмурилось на солнце и вылизывало лапу. По-кошачьи. Так.

«Это… что это? – Книзл? Да не… Это вроде другой фэндом. Вдох-выдох. Магическая кошка. В Камар-Тадже живёт магическая кошка. Конечно, она тут живёт. Где ей ещё быть?»

Существо открыло глаза – жёлтые, яркие, с вертикальным зрачком – и посмотрело прямо на него. Прямо в окно. Второй этаж, и оно посмотрело прямо на него. Животных он любил, и кошки не были исключением, а тут такое чудо-юдо. Георгий почувствовал, как настроение поднимается, потянулся к окну и заулыбался. Впервые за пять лет по-настоящему, губами и глазами.

Существо моргнуло, зевнуло – и ушло. Как будто показало: «Видел? Хорошо. До свидания.»

Тэо ушёл и вернулся через час с едой. Он принёс её на подносе, как в гостинице: рис, овощи, что-то вроде лепёшки, чай в глиняном чайнике. Поставил на стол, сел напротив. Как радушный хозяин над гостями. Чай был зелёный, горький, непривычный после воды из каменных труб. Но после первого глотка Дакен почувствовал: тяжесть в костях чуть отступила. Будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате. Георгий внутри подумал: «Энергопроводящие компоненты в воде? Или травы?» – а плевать. Вкусно, чуть горчит, но приятно. В лагере еда была топливом. Здесь – впервые за пять лет – еда была едой.

Рис был сварен с травой, которой Дакен не знал, и от неё шло лёгкое покалывание на языке, как от мяты, только глубже, в горле. Лепёшка – тёплая, чуть солёная, с запахом, который заставил Итсу закрыть глаза на секунду. Кай видел: она тоже чувствует. Тоже пробует. Тоже – впервые за одиннадцать лет – ест, а не заправляется.

Тэо смотрел на них. Мальчик поймал его взгляд на себе и прочитал в нём – сочувствие. Тихое, без слезы и без жалости. Так смотрят на детей, которых нашли после войны: тех, что слишком быстро повзрослели, потому что детство было роскошью, которую никто им не предоставил. Тэо видел его именно так.

Это было странно приятно. Не жалость – жалость злит. Понимание. Тэо смотрел на него и как будто говорил: «Я знаю, что ты прошёл. Я знаю, что ты не ребёнок. Я знаю, что ты не виноват в этом.»

– Главу нашего ордена называют Древней. Её сейчас нет, – сказал Тэо, наливая чай. – Оставила дела. Усмиряет кое-кого в другом измерении. Вернётся через неделю, может, две. Может, больше. С ней всегда трудно предсказать.

– Кто за главного? – спросил мальчик. Голос был хриплым: он мало разговаривал в своей жизни, и связки с трудом работали. Слова выходили неровно, будто криво нарезанные шестерёнки.

Тэо посмотрел на него – и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и живое, как искра. Не удивление. Скорее – узнавание. Он уже видел таких. Дети, которые спрашивают «кто за главного», а не «а когда вернётся». Дети, которые пропустили детство и пришли сразу в взрослость, без упаковки и инструкции.

– Карл Мордо, – ответил Тэо. – Старший ученик. Но решения по беженцам – это не его уровень. Пока Древней нет, я могу предложить вам гостеприимство. Еда, крыша, обучение базовому контролю энергии – если хотите. Но всё остальное – когда она вернётся.

– Обучение? – Георгий поднял бровь.

Тэо улыбнулся. Не полуулыбкой – открыто, и от этой улыбки в комнате стало как будто на два градуса теплее. «Чёрт, – подумал Георгий, – он же улыбается, и мне становится теплее. Буквально. Это либо магия, либо мужик настолько харизматичен, что атмосфера подстраивается. Оба варианта – ок.»

– Обучение, – кивнул Тэо. – Камар-Тадж не учит боевым искусствам. Мы работаем с реальностью – с её структурой, её изгибами, её правилами. Энергия – это инструмент. Тело – проводник. Я не обещаю, что вы научитесь открывать порталы за два месяца. Но я обещаю, что научитесь чувствовать то, что уже в вас есть.

Кай кивнул. Взял чашку. Пил и думал.

О времени.

Время – единственный ресурс, который нельзя пополнить. Можно найти деньги, оружие, союзников. Время – только потратить. И каждый день в Камар-Тадже – это день, когда Рука не знает, где они. Пока не знает.

Мураками наверняка уже раскидал свои сети, у него были ресурсы: ниндзя, магия Зверя, сеть агентов по всему миру. У него же лишь он сам, его мать, которую нужно лечить, да маг, который сам только из плена. Деталей на верстаке было мало. Нужно больше.

После полудня он тренировался во дворе. Отжимания, приседания, работа с шестом – не ради показухи, а чтобы сбросить то напряжение, которое копилось в теле, как статическое электричество. В лагере любое лишнее движение каралось, здесь же можно было двигаться свободно, и тело не знало, что делать с этой свободой: гудело, дёргалось, требовало нагрузки. Он работал до тех пор, пока мышцы не начинали гореть ровно, без срывов, – тогда внутри становилось тише.

Тренируясь, он видел двор. И двор видел его.

Та самая седая женщина в тёмно-красном – она вышла снова, с горячим чайником, и села на скамью у стены. Пила, глядя в никуда. Потом – спокойно, как дышит – подняла руку, и пустая чашка из её ладони поплыла. Медленно, по дуге, в сторону кухни. Чашка плыла, как на ниточке, покачивалась, и от неё шёл тонкий золотистый след, как от искры. Георгий проследил взглядом: чашка долетела до двери кухни, нырнула внутрь. Через секунду – вылетела обратно, полная, парящая по той же дуге, и мягко села в ладонь женщины. Она сделала глоток.

А паренёк искал на траве упавшую челюсть…

«Телекинез! – Георгий внутри заорал, подпрыгнул и захлопал в ладоши, но мысленно, потому что тело продолжало отжиматься. – Чашки! Левитирующие чашки! Боже, я в Камар-Тадже, и тут люди пьют чай телекинезом! Это… это лучше, чем я думал. Это лучше, чем фильмы. Это…»

Он улыбался. Мышцы горели, пот катился, и он улыбался, отжимаясь, потому что впервые за пять лет мир вокруг был не стеной, а окном.

В другом углу двора двое учеников – парень лет пятнадцати и девочка, может, тринадцати – сидели на корточках и делали что-то с камнем. Георгий присмотрелся. Каждый держал ладонь над плоской каменной плитой, и под ладонью – у одного еле заметно, у другого сильнее – тёк свет. Тонкий, как нитка, оранжевый, как огонь мага в зале Руки, но мягче. Они тренировали поток. У парня получалось: нить шла ровно, рисуя на камне что-то вроде круга. У девочки – рвалось, дрожало, и она морщилась, кусала губу, пробовала снова. Парень тронул её за плечо и сказал что-то короткое. Девочка кивнула, выдохнула – и нить выровнялась. На полсекунды. Потом снова дрогнула. Но на эти полсекунды – ровно.

Фанат Марвел в нём смотрел и чувствовал, как внутри что-то откликается. Никаких тёплых пятен – нет, другое. Жадность. Хочу. Хочу так. Хочу уметь.

«Это базовый контроль энергии, – подумал Георгий, и впервые за долгое время инженер не подавлял, а радовался. – Они тренируют циркуляцию энергии. Направленный поток, сфокусированный через ладонь. Если я смогу это… если я смогу…»

Шест в руках стал легче. Мальчик работал, и мысли работали вместе с телом – впервые не отдельно, не параллельно, а вместе. Тело двигалось, разум кипел, и оба – были живы.

Магическое существо – то, рыжее, с белым светящимся хвостом – появилось снова. Село у колодца, как и утром, и наблюдало за ребёнком. Георгий покосился. Существо наклонило голову, как собака, услышавшая незнакомый звук.

– Эй, – сказал он. Тихо, между отжиманиями.

Существо моргнуло. Кончик хвоста мигнул голубым – два коротких, как «приём-приём».

«Оно что, разговаривает? Морзянку знает? Нет, конечно. Просто… моргает. Как кот. Кот тоже моргает, и ты думаешь, что он понял, а он просто моргнул.»

Но Георгий не был уверен. И не хотел быть.

Итсу сидела на скамье у колодца. Она не смотрела на него с гордостью или восторгом – просто наблюдала. Внимательно, спокойно, будто пыталась собрать из отдельных движений целое. Георгий ловил её взгляд краем глаза и каждый раз чувствовал, как внутри что-то чуть-чуть сдвигается: странное, почти забытое ощущение – будто за ним есть кому присмотреть. Будто он не один.

Магическая кошка – он уже назвал её про себя Рыжая, потому что имя придумывать рано – потихоньку перебралась поближе к Итсу. Села у её ног. Итсу, не глядя, опустила руку и почесала её за ухом. Рыжая зажмурилась, наклонила голову – и кончик хвоста загорелся ровно, спокойно, как ночник.

Георгий видел это и думал: «Хех, мама. Чешет магическую кошку. Сидит у колодца в Камар-Тадже и чешет магическую кошку. И кошка мурчит. Если есть в этом мире что-то хорошее, то оно – вот это. Прямо сейчас.»

Он закончил тренировку, сел напротив неё на тёплый камень. Вытер лицо рукавом. Они молчали. И в этой тишине не было неловкости от того, что нечего сказать. Было другое – слишком много всего, и ни одно слово не подходило, чтобы это вместить.

– Я помню тебя ещё совсем маленьким, – сказала Итсу тихо, будто боялась спугнуть момент. – Я помню твой первый взгляд, первую улыбку и слёзы, помню твои первые шаги. Я была почти счастлива, ты был моим миром до твоих трёх лет. Ромулус. Он пришёл стребовать с тебя больше… Больше, чем ты мог дать. После этого тебя забрали, потом – только щель.

Он кивнул. Он не хотел ничего добавлять, не хотел объяснять, откуда у него эта взрослая собранность, эта привычка всё просчитывать, всё держать под контролем. Ему казалось, что если он начнёт объяснять, то сломает ту тонкую нить, которая между ними сейчас тянулась.

– Они называли тебя Дакен, – продолжила она. – «Бастард». Я слышала. Каждый раз, когда они произносили это при мне, я… – она сжала и тут же разжала пальцы, будто сбрасывая что-то тяжёлое. – Я не хочу, чтобы ты был для меня Дакеном. Это их имя. Оно пахнет клеткой.

Внутри у Георгия что-то сжалось – от того, как точно она это сказала. «Пахнет клеткой». Да. Именно так. Это имя было частью той системы, которая пыталась его сломать.

– А как ты хотела меня звать? – спросил он. Голос прозвучал чуть хрипло, будто слова шли через что-то плотное, через годы молчания.

– Кай, – сказала она сразу, без раздумий. – Хоулет Кай. Это имя я дала тебе, когда ты родился. Моё. Не их.

Кай. Он повторил про себя. Не Дакен. Не Георгий. Кай. Имя, которое было просто именем. Не приказом, не клеймом. И от этого становилось легче дышать.

– Мне нравится, – сказал он. Просто. Без пафоса. Без долгих объяснений.

Она посмотрела на него внимательно, будто проверяла: правда ли нравится, или он просто старается её не ранить. Увидела – правда.

– Ты говоришь и двигаешься не как мальчик, – сказала она спокойно. – Не как ребёнок. Я не знаю, что с тобой сделали там, за стеной. Но я вижу: ты умеешь держать удар. Умеешь думать. Умеешь не сдаваться. И я не прошу тебя притворяться ребёнком, которого у меня не было возможности вырастить. Я прошу: будь собой. Тем, кто ты есть сейчас.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то раскрывается, как пружина, которую долго держали сжатой. Он хотел сказать что-то большое, важное, но вместо этого сказал самое простое:

– Я буду рядом. Я не оставлю тебя.

Это было обещание солдата, который знает цену словам. И она это поняла.

– Спасибо, – сказала она. И в этом «спасибо» было больше, чем благодарность. В нём была усталость, которую она носила одиннадцать лет, и облегчение, которое пришло только сейчас, когда она впервые могла сказать сыну: «Ты не один».

Он хотел добавить: «Я не такой, каким ты меня помнишь», но слова застряли в горле. Потому что он не мог рассказать ей правду – не потому что боялся её реакции, а потому что это было бы как плеснуть водой на угли, которые она только-только начала разжигать. Потеряла сына, который рос без неё. Потеряла годы. И если он скажет: «А знаешь, я вообще не тот, кого ты помнишь», это будет как удар.

Вместо этого он сказал:

– Прости, что не могу быть тем мальчиком, которого ты видела в мечтах.

И это было честно. Про него – про того, кто вырос в темноте, кто учился выживать раньше, чем смеяться. Про того, в ком растворился маленький Кай, и кто теперь нёс за него ответственность.

– Не извиняйся, – сказала она твёрдо. – Ты не виноват, что рос там. Ты не выбирал эту дорогу. Но ты выбрал остаться собой. Это важнее всего.

Он кивнул. И в этот момент почувствовал, как что-то внутри встаёт на место. Живое. То, что не просчитаешь.

– Расскажи мне, – попросила она. – Про себя. Про то, что тебе важно. Про то, чего ты хочешь, когда не нужно думать о побеге.

Он задумался. Не потому что не знал, что сказать, а потому что давно не говорил о себе без оглядки на опасность. Без расчёта.

– Я хочу, чтобы у нас было место, – сказал он наконец. – Не убежище. Не временная дыра, где можно спрятаться. А место, где мы сможем дышать. Где не будет решёток, не будет чужих приказов. Где ты сможешь просто сидеть у окна и пить чай, и никто не придёт и не заберёт тебя.

Она слушала. Не перебивала. И он продолжал, чувствуя, как слова становятся тяжелее, потому что в них была клятва.

– И я хочу научиться быть не только тем, кто выживает, – добавил он. – Я хочу уметь радоваться простым вещам. Чашке горячего чая. Солнцу. Тишине, которая не значит, что сейчас ударят. Я хочу этому научиться. С тобой.

В груди у него было странное чувство – как будто он держал в руках что-то очень хрупкое, и если сожмёт слишком сильно – сломает. Но если отпустит – потеряет. И он держал осторожно.

– Это хорошие желания, – сказала она тихо. – Простые. Но самые важные.

Она протянула руку и коснулась его плеча. Не сильно, но твёрдо. Как будто проверяла: настоящий. Живой. Её сын.

И в этот момент Георгий понял, что она – его якорь. Не потому что тянула вниз, а потому что держала, когда всё вокруг стремилось унести его в пустоту. Рядом с ней он мог позволить себе быть просто мальчиком, который хочет, чтобы его мама была в безопасности.

– Я сделаю всё, чтобы мы это получили, – сказал он. И голос звучал ровно, без надрыва. Так говорят, когда знают цену словам.

Она кивнула. Не как командир, принимающий план. Как мать, которая верит в своего сына.

– Я знаю, Кай, – сказала она. – Потому что я видела, как ты боролся там, на ритуале. Не ради славы или силы. Ради нас.

Они сидели у колодца, и солнце грело их спины, и бельё на верёвках тихо шуршало на ветру. Рыжая лежала у ног Итсу, свернувшись клубком, и кончик хвоста мерцал ровно, как маленький ночник. И впервые за долгие годы Кай почувствовал: он не один. У него есть тот, ради кого стоит держаться. Тот, кто не даст ему раствориться в темноте.

А ещё ему показалось, как маленький Кай, который когда-то был в этом теле, будто тихо выдохнул где-то в глубине: «Теперь всё будет хорошо». И Кай мысленно кивнул ему: «Да. Теперь будет».

Утро в Камар-Тадже началось до рассвета – по привычке, от которой Георгий не собирался отказываться. Тело встало само, без будильника и без стука двери. Он вышел во двор, сделал разминку, пробежался по периметру – сорок шагов в одну сторону, сорок в другую, те же числа, другой коридор. Воздух был другой: живой, с горным холодком и запахом чего-то цветущего за стеной.

И утро было другим. Тихим, но не молчаливым. Звон колокольчика – не железного, а стеклянного, будто кто-то щёлкал по хрусталю – прокатился по двору три раза и растаял. Он замер на бегу, прислушался. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, как будто сам воздух звенел. «Звонкий будильник, – подумал Георгий. – Аналоговый, ручной работы, с пространственным эффектом. Хочу такой.»

Утренний свет коснулся стен, и резьба проснулась. Символы выступили из камня – медленно, как будто потягивались – и заиграли тенями. Мальчик бежал мимо стен, и стены оживали на его глазах: спирали раскручивались, карты созвездий проступали и гасли, когда тень от карниза накрывала их.

Итсу вышла, когда солнце поднялось над стеной. Она двигалась иначе, чем вчера: не торопясь, но и не медленно. Она осматривалась. Как боец, который оценивает позицию: куда ведут двери, где колодец, где виноградная арка, с какой стороны склон, с какой – обрыв. Георгий видел этот ритуал и узнал. Так же делал он. Так делал любой, кто привык жить там, где стены могут стать врагами.

Рыжая появилась из-за колодца, потянулась, выгнув спину дугой, и потерлась о ногу Итсу. Итсу, не глядя, почесала её. Рыжая мурлыкнула – и от мурлыканья по двору пошла лёгкая рябь, как по воде. Он заметил, как вода в колодце дрогнула. «Вот это да. Кошка мурчит, и колодец вибрирует. Резонанс? Гармоника? Или просто… магия. Просто магия. И это нормально. Здесь это нормально.»

Они сели у колодца. Солнце грело. Итсу пила чай, держа чашку обеими руками – не потому что холодно, а потому что пальцы ещё не отвыкли от камня. Он ждал. Нужно было сказать правильно.

– Рука не остановится, – выдохнул он. Без вступления, без подготовки. – Мураками видел, куда ушёл портал. Катманду – у них здесь наверняка есть сеть, не сегодня-завтра, но выйдут на след. Камар-Тадж – сильное место, но мы не можем здесь сидеть вечно.

Итсу посмотрела на него поверх чашки. Молча. Ждала.

– Могут ли они напасть на нас здесь? – продолжил он. – Нет. Камар-Тадж и Рука – это не один уровень. Они друг друга терпят, потому что война между ними обойдётся слишком дорого обеим сторонам. Рука не пойдёт сюда открыто, и Камар-Тадж не пойдёт на Руку. Ну, это и не наш вопрос, наш – что делать нам?

Помолчал. Набрал воды из колодца, ополоснул руки и умылся ледяной водой – это освежило.

– Мы не можем остаться здесь. Не потому что опасно. Потому что бессмысленно. Сидеть в храме и ждать – это не для нас. Ты – воин. Я – воин. В чужом монастыре мы ржавеем, а не растём. Нам нужно место, где нас не найдут, но где мы будем становиться сильнее, а не просто прятаться.

Итсу поставила чашку. Посмотрела на него – прямо, как на встречах у щели. Как боец на бойца.

– Ты предлагаешь конкретное место?

– Кунь-Лунь.

И произнёс это слово так, как произносят координаты точки сбора: спокойно, чётко, без сомнения.

Итсу не отреагировала. Она не знала этого названия. Для неё это было слово. Для него – точка на карте.

– Карманное измерение. Город в складке реальности, появляется в горах Тибета раз в несколько лет. Внутри время течёт иначе. Там учат контролю над энергией – настоящему, не тому, что Рука украла и исказила. Рука была изгнана оттуда. Пять учеников, которые захотели бессмертия вместо жизни. Кунь-Лунь их выгнал. Значит, Кунь-Лунь знает Руку, знает, как с ними работать, и не сдаёт беглецов обратно.

Итсу слушала. Не перебивая. Думала.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она.

Вопрос был честный и точный. Кай ждал его. С того дня, когда понял, в каком мире находится. Он знал, что однажды кто-то спросит: «Откуда ты знаешь то, чего знать не можешь?»

– Меня готовили как будущего ниндзя их ордена, и не рядового, поэтому немного истории мне преподали, – сказал он, мысленно скривившись от того, что пришлось немного соврать.

Итсу смотрела на него. Долго. Она старалась подавлять материнские порывы – он, увы, уже не ребёнок, а маленький мужчина и воин. В её взгляде была оценка. Так смотрит командир на разведчика, который принёс данные: достаточно ли оснований, чтобы действовать.

Она кивнула. Не «хорошо, верю». Просто: «я тебя слышала, продолжай».

– У меня нет силы Ромулуса и магии Руки, но у меня есть тело, которое я тренировал, сколько себя помню, и есть голова, которая работает. Кунь-Лунь – это не только убежище. Это место, где меня научат тому, что поможет дать отпор. Контроль над энергией тела. Не магия – механика. Только тоньше.

Итсу помолчала. Потом спросила:

– А как же твой отец?

Георгий знал Логана. Знал каждого врага, каждое сражение – из комиксов, из фильмов, из статей в Википедии, которые читал в три часа ночи вместо того, чтобы спать. Знал, что он тот ещё фрукт. Но ему хотелось услышать о нём от неё. Не из энциклопедии – от матери.

– Он жив? – спросил он.

– О, уж он-то наверняка жив. И наверняка ищет нас, – сказала Итсу.

– Какой он?

Она на секунду прикрыла глаза. Потом открыла.

– Он сильный, надёжный. Свирепый к врагам, но иногда неудержимый. Когда он рядом – кажется, что ничего не страшно. А когда его нет – понимаешь, что он был щитом, который ты принимал как должное.

– Он сможет нас защитить?

Итсу помолчала дольше. Рыжая подняла голову и посмотрела на неё – жёлтые глаза, внимательные.

– Я… уже не уверена. Он могуч, но он один. А врагов слишком много.

Мальчик посидел какое-то время задумчиво и сказал:

– Давай тогда всё же искать путь в Кунь-Лунь. Люди там не стареют. Если сумеем туда попасть, это даст нам и защиту, и навыки. И ты, и я можем там тренироваться. Если я смогу стать мастером… Нет. – твёрже перебил он сам себя. – Когда я стану мастером ци, мы вернёмся в мир и найдём отца. Как тебе такое решение?

Итсу молчала. Смотрела на горы за стеной Камар-Таджа. Потом повернулась к нему.

– Ты думал об этом. Давно, – сказала она. – Я вижу, что это решение обдумано и аргументировано. Я согласна, сынок. Но где мы найдём это чудо-место?

– Ну, мы и сейчас находимся в «чудо-месте». Возможно, нам тут и подскажут?

Итсу смотрела на него и улыбалась. Сын радовал её. Одиннадцать лет в каменном мешке научили её читать людей: не по словам, а по тому, что за словами. Она видела в его глазах то же, что всегда: тёмное, ровное течение подо льдом. И за ним – что-то, что было просто настоящим.

Тэо появился, когда солнце стояло уже высоко. Он шёл через двор с охапкой свитков – старых, потёртых, пахнущих пылью и чем-то ещё – для чего у Георгия не было названия.

Он остановился, увидев их у колодца. Сел на скамью напротив. Положил свитки на колени. Рыжая поднялась, потёрлась о его ногу и улеглась обратно. Тэо, не глядя, почесал её за ухом – привычным жестом, явно делал это тысячу раз.

– Разговор, который вы вели утром, – сказал он. Без извинений, без неловкости. Прямо. – Камар-Тадж – не крепость. Слышимость во дворе – на три комнаты. Я не подслушивал, но услышал.

Он помолчал. И улыбнулся – той самой тёплой, от которой становилось теплее.

– И, честно говоря, был рад. Редко услышишь во дворе разговор, в котором десятилетний мальчик обсуждает карманные измерения с такой уверенностью, будто зачитывает расписание уроков в дневнике.

Георгий внутри хохотнул: «Мужик меня подколол. Мягко, элегантно, с улыбкой. Мне нравится. Мне очень нравится.»

Он смотрел на него. Оценивающе. Привычка: любой, кто слышит больше, чем должен, – либо угроза, либо союзник.

Тэо, судя по всему, привык к таким взглядам. Не отвёл глаза. Сидел, ждал, улыбался.

– Кунь-Лунь, – повторил он. – Интересный выбор для мальчика, который только что сбежал из лагеря Руки.

– Я не ребёнок, – сказал Георгий. Не грубо. Как факт.

Тэо приподнял бровь. Не насмешка – интерес. И что-то ещё: тень, которая прошла по его лицу и исчезла. Георгий поймал её – и понял. Тэо видел детей таких. Детей, которые говорили «я не ребёнок» и верили в это, потому что детство у них отняли. И он жалел. Не мальчика – то, что у него забрали.

– Я заметил, – сказал Тэо мягко. – Дети обычно спрашивают «а можно мне остаться». Ты спросил «кто за главного». Разница – как между «я хочу есть» и «я хочу понять, кто тут раздаёт еду». Первый – гость. Второй – стратег. Ты – второй. И это меня огорчает, потому что в твоём возрасте стратегией должен быть выбор между манкой и овсянкой.

Мальчик промолчал. Тэо не давил. Просто сказал – и отпустил.

– Я знаю про Кунь-Лунь, – продолжил Тэо. – Камар-Тадж и Кунь-Лунь не союзники, но и не враги. Мы работаем с разными аспектами реальности. Они – с телом и энергией. Мы – с пространством и измерениями. Но кое в чём мы пересекаемся: оба не любим Руку.

Он развернул один из свитков. Карта – не современная, не бумажная, нарисованная от руки на чём-то, что напоминало тонкую кожу. Горный хребет, отметки, символы, которые Георгий не знал, но Тэо, очевидно, там всё прекрасно понимал.

Георгий подался вперёд – к карте. «Это же… это карта с тысячелетней историей. Руками мастеров. На материале, который… так, стоп. Не анализируй. Смотри. Это карта к Кунь-Луню. Настоящая. Ручной работы. Сияющая, если присмотреться – линии чуть мерцают. Это не бумага. Это… это сокровище. А он таскает его как утреннюю газету.»

– Портал в Кунь-Лунь открывается через два месяца. Может, чуть меньше. Я не знаю точной даты – Древняя знает, но её нет. Однако я знаю, где он откроется: хребет Кунь-Лунь, конкретная точка, которая меняется каждый цикл. Наши мастера фиксировали каждый портал за последние тысячу лет. – Он ткнул пальцем в отметку на карте. – Вот эта.

Георгий смотрел на карту, и внутри – там, где работала та часть, которая считала и планировала, – деталь встала на место с тихим щелчком. Маг не просто подслушал разговор. Маг пришёл подготовленный. Со свитками, с координатами, с готовностью. Это значило, что он давно определился с тем, что обязательно им поможет.