Текст книги "Иной путь хищника (СИ)"

Автор книги: Анатолий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Глава 7

Куски складывались постепенно. Они приходили как обрывки радиосигнала: то ясно, то в шуме, и ты не понимал: то ли ловил волну, то ли придумывал её.

Первый обрывок пришёл на втором году, когда он услышал, как Длинный разговаривал с молодым бойцом в коридоре. Он даже не подслушивал – просто шёл мимо, а акустика каменных стен работала как рупор. Длинный говорил тихо, но чётко:

– …доложить «Пальцу». Если он сочтёт, что материал готов, переводим на следующий уровень.

«Палец». Не «командир», не «начальник». «Палец». Он отметил это и отложил. Деталь на верстак.

Второй обрывок пришёл на третьем году, когда старший проводил ритуал после тренировки. Дакена туда не звали, но он увидел через приоткрытую дверь: бойцы стояли на коленях в кругу, а в центре горел огонь, который не был огнём. Он не дышал, не двигался, он просто был, как нарисованный, и от него шёл холод, а не тепло. Старший произносил слова на языке, которого Дакен не знал, и бойцы отвечали хором, и в их голосах не было покорности, а было что-то хуже: жажда.

«Похоже, в столовой давали особенные грибы сегодня, вон их как торкает»

Он отошёл от двери. Не потому что испугался. Тело само среагировало раньше головы, это был базовый, глубинный инстинкт: не сейчас. Не стой. Не смотри.

«Интересно. Огонь, который не горит. Холод, который идёт изнутри. И люди, которые это пьют, как воду. Как это работает – я без понятия. И понимать не хочу. Пока. Отметил. Отложил. Верстак».

Деталь на верстак. Холодный огонь. Ритуал. Жажда.

Третий обрывок пришёл на четвёртом году, когда ему впервые назвали имя человека, который всем этим управлял. Не в лагере – над лагерем. Стражник сказал другому стражнику, думая, что Дакен спит:

– Ромулус недоволен. Слишком медленно.

Ромулус.

«Имя легло на верстак, и всё вокруг него застыло. Пазл, сука, взял и сошёлся. Мозг словил синий экран от узнавания.»

Георгий – это он. Весь, целиком. Тот, кто читал комиксы. Тот, кто спорил на форумах. Тот, кто сейчас лежит в камере и понимает: читал про людей, которых считал выдуманными, а в итоге оказался одним из них.

Ромулус. Росомаха. Дакен. Итсу. Рука.

Он лежал в камере и смотрел на трещину в потолке, и впервые за четыре года внутри поднялось что-то, что не было тёплым пятном и не было тёмным течением. Третье. Холодное, ясное и паршивое. Страхом это не было – страх он узнал бы. Это было понимание: ты попал в такое, из которого по своей воле не выходят.

Он знал, где он.

Нет. Он знал, в какой вселенной он был.

Факты складывались в картину, которую он узнавал, как узнаёшь лицо на фотографии, виденное тысячу раз, но никогда – вживую.

Рука. Орден ниндзя. Пять Пальцев – пять фракций, которые друг друга терпят, потому что сверху сидит кто-то, кого все боятся. «Как пять цехов на заводе, где каждый начальник хочет забрать чужой бюджет, а директор всех ненавидит. Знакомая схема. Только вместо директора – демон. Зверь Руки. Ему приносят живых – режут на алтаре, он пьёт их души и награждает адептов. Мёртвых – оживляет, и они служат. Красиво, конечно. Только я на этот контракт не подписывался».

Холодные пятна на стенах, которые он чувствовал с первого дня. Не сырость. Не сквозняк. Магия Зверя, которая просачивалась сквозь камень и оседала в воздухе, как иней. Ритуал с холодным огнём – не костёр, не фокус. Это суть Руки. Они убивали, но не просто убивали. Забирали тепло, забирали жизнь, забирали человечность и отдавали Зверю. А Зверь давал взамен пустоту, замаскированную под силу.

Пять Пальцев. В одних версиях – пять лидеров, каждый со своим доменом. В других – пять еретиков, изгнанных из Кунь-Луня, города в горах, который существует в карманном измерении и появляется на Земле раз в пятнадцать лет. Пять учеников, которые хотели использовать ци для бессмертия, а не для исцеления. Их выгнали. Смириться они не смирились. Они стали пятью пальцами Руки. «Каждое название, каждая деталь, которую я слышал в лагере, ложится в эту схему, как деталь в механизм. Щёлк, щёлк, щёлк. Бл**ь. Это – оно».

Дальше у нас «весёлый дедулька» Ромулус. Существо, которое утверждало, что живёт тысячелетиями. Мутант, который назвал себя первым из «Люпинов» – людей-волков, произошедших от волков, а не от обезьян. «Потом выяснилось, что это ложь, но ложь, которая работала. Ромулус манипулировал Росомахой десятилетиями, а может, и веками. Стоял за программой "Оружие ИКС". Натравливал Логана и Саблезубого друг на друга. Крал детей и выращивал из них оружие. Забрал Дакена из чрева Итсу. И вот тут я бы остановился: это – не про меня? Это – про меня. Буквально про меня».

Дакен. Сын Росомахи и Итсу. Мутант с фактором исцеления, когтями и способностью манипулировать феромонами. В комиксах – рос без матери, воспитанный Ромулусом как убийца, одержимый ненавистью к отцу, которого считал виновным в смерти матери. Кодовое имя «Дакен» – «бастард», «паршивая собака». Прозвище, которое дали в детстве за смешанную кровь.

Логан. Росомаха. Тот мужик с когтями и характером хуже моего после первого развода. И я – его сын. «Блин. Я читал про него и думал: крутой перс. А теперь "крутой перс" – мой отец. Который думает, что я мёртв. Который понятия не имеет, что я здесь. Который, скорее всего, даже не подозревает о моём существовании. И, честно? Может, и к лучшему. Что хуже – если бы он знал и не пришёл, или если бы он вовсе не знал? Оба варианта паршивые. Но второй хотя бы оставляет его просто незнающим. А незнание – это не вина».

Он лежал и смотрел на трещину, и картина собиралась полностью, как двигатель, в котором все детали наконец встали на места. Но двигатель был не тот, который можно починить. Это был двигатель поезда, который уже сошёл с рельсов.

Он был в мире Марвел. В мире комиксов, а не фильмов – в фильмах хоть юмор есть, спасители, хэппи-энды. Здесь – Дакен, сын, оставленный без защиты, воспитанный монстром, резавший себе лицо, чтобы стать непохожим на Логана, вступавший в Тёмные Мстители и предававший всех, кого знал. Мир, где Итсу убили, и Ромулус вырезал ребёнка из её тела.

Но Итсу была жива. Здесь, за стеной, за тринадцатой дверью. С комиксами это уже расходилось. Значит, либо другая версия событий, либо он сам – фактор, меняющий сюжет. Попаданец в тело персонажа, который в оригинале стал злодеем. Сознание взрослого мужчины, растворённое в ребёнке, которого должны были вырастить оружием.

«Я знаю этот мир. Знаю его правила. Знаю, кто такие "Пальцы", и почему огонь в ритуалах стынет, а не горит. Знаю, что Ромулус – мутант с манией величия, который прятался за чужими спинами тысячелетиями, а не бог. Знаю, что Логан – мой отец, и что он думает, будто я мёртв. Знаю, что Кунь-Лунь существует, и что туда можно добраться, если знать, когда открывается проход. А ещё знаю, что в этом мире возможны сюжеты, рядом с которыми Ромулус – мелочь. Галактус. Танос. Дум. Дормамму. И, мать вашу возьми, даже зомби-вирус. Я читал об этом, сидя на диване с ноутбуком на коленях. Тогда это было развлечением. Теперь – прогнозом». Вот только в отличие от оригинала ни регенерации, ни стильных когтей мне не завезли. Локоть зажил за полдня – ну, может, фактор исцеления просыпается. А может, и нет. Может, это просто детское тело, которое всё быстро чинит. Ставить на мутацию я не могу. И не буду. Значит, работаю с тем, что есть: руки, ноги, голова. Голова – главное.

И это знание, которое в другой жизни было развлечением, здесь было единственным, что отличало его от ребёнка, которого ломали. Потому что ребёнок в комиксах не знал, кто такой Ромулус. Не знал, зачем его тренируют. Не знал, что Кунь-Лунь существует. Не знал, что выход есть. А он – знал.

Но он также знал и другое. В этом мире нет «спасительного появления героя в последнюю минуту». Нет сценариста, который вытащит тебя из ямы. Гарантии, что мутация проснётся вовремя, тоже нет. И правила, по которому добро побеждает, – тоже. В этом мире люди с когтями и регенерацией умирали, и их смерть была концом, а не сюжетным поворотом. Здесь Росомаху убивали клинком Мурамасы, который отменял исцеление. Здесь Саблезубого превращали в зверя, стирая личность. Здесь Дакен в оригинале стал тем, чем его сделал Ромулус, и причина была не в слабости – он просто не знал, что есть другой путь.

Другой путь – был. В этом заключалось его единственное преимущество. Знание. Грязное, некомфортное знание о том, в какую задницу он попал. Сила тут ни при чём. Мутация и тренировки – тоже.

Он сел на лежанке. Трещина на потолке осталась позади, и он впервые за четыре года смотрел вперёд, а не вверх. На стену. За которой была она.

В комиксах Итсу умирала. Здесь – жила. В комиксах Дакен ненавидел отца. Здесь – отца он не знал и ненависти откуда взяться? В комиксах Ромулус победил, сломав ребёнка и сделав из него оружие. Здесь – как теперь подозревал Георгий, он просто разочаровался в «потомке» и ушёл, потому что не увидел того, что искал.

Он не увидел, потому что Дакен не показывал. Прятал? Нет. Показывать было нечего – в том виде, в каком Ромулус ждал. Ярости – не было. Зверя – не было. Слепой, тёмной силы, которую можно направить, – не было. Был обычный ребёнок, из которого оружие не выходило. Выходило другое – способ оставаться человеком, а не оружием.

И Ромулус ушёл. А «Палец» остался. И надзиратели остались. И тренировки продолжились, потому что «Палец» действовал по инструкции, а инструкция говорила: «Обучать. Использовать. Если не получится – списать».

«"Палец" тренирует меня по инструкции. Он и понятия не имеет, что я знаю, кто такой "Палец". Что фракции грызутся между собой. Что Зверь, которому они служат, жрёт их не меньше, чем их врагов. И что где-то там есть чудо-город Кунь-Лунь, откуда их выгнали. Это – не план. Это – чертёж, на котором я вижу все болты, а они – лишь картинку».

Кунь-Лунь. Город в горах, который появляется раз в пятнадцать лет. Монахи учат контролю над загадочной ци – настоящему, не тому ритуальному дерьму, которое он видел через дверь. «Пятнадцать лет. Это долго. Но это – направление. А направление – это уже "идти", а не "ждать"».

В памяти всплывали обрывки альтернативных сюжетов, разговоры на форумах, старые статьи. Дакен в разных линиях доходил до Кунь-Луня. В каноне – нет, в вариациях – да. Но даже если память врала, даже если детали расходились, одно оставалось верным: Кунь-Лунь существовал, и туда можно было добраться. Если не сейчас – потом. Если не напрямую – окольными путями. Но можно.

«Если я смогу туда добраться, я смогу научиться защищать себя, а не ломать. Быть человеком, а не инструментом. Оставаться тёплым, а не становиться холоднее. Звучит, конечно, как манифест с плаката. Только в отличие от плаката, за этим стоят не лозунги, а очень конкретный план: выжить, забрать маму, не дать этому миру сломать нас обоих».

Но до Кунь-Луня было далеко. Сначала нужно было выбраться отсюда. Сначала нужно было понять, как сломать эту машину, не сломавшись самому.

Он встал. Подошёл к двери. За ней – коридор, семь поворотов до тренировочного зала, одиннадцать до его камеры, тринадцатая дверь, левый коридор, нижний уровень. За дверью – она.

Он положил ладонь на металл. Холодный. Но под холодом металла, глубже, дальше, за стенами, за уровнями, за всеми этими людьми в чёрном – тёплое пятно. Её тепло. Оно горело, и он знал: оно не погаснет, пока он держится.

В комиксах Дакен стал монстром, потому что не знал, что можно иначе. Он знал. И в этом была вся разница между персонажем и человеком, который решил не быть персонажем.

Глава 8

После очередной жёсткой тренировки он лежал на потёртой лежанке и собирал в голове факты, всё, что мог вспомнить из когда-то прочитанного, как инженер собирает механизм: деталь к детали, щёлчок к щёлчку. Руки работали отдельно от головы – привычка, выработанная ещё в цеху: пока мозг занят, пальцы разминают запястья, прокатывают каждый сустав, натягивают сухожилия. Левое запястье – три раза в каждую сторону. Правое – то же. Пальцы – по очереди, от мизинца к большому, сжать, подержать, отпустить. Тело занято привычным, голова свободна для главного.

И когда последний фрагмент встал на место, картина получилась такой, что хотелось рассмеяться или выругаться. Он сделал второе – мысленно, беззвучно, потому что стены слушали.

Кунь-Лунь.

Если объяснять просто – а Георгий любил простые объяснения, так как в механике простота означает надёжность, – то Кунь-Лунь это город. Но далеко не обычный, не из камня и бетона, а такой, который существует по другим правилам. Карман в ткани реальности: снаружи – обычный мир, горы, ветер, снег, а внутри – пространство, где время течёт иначе, где люди не стареют, где ци – энергия жизни, которую в обычном мире считают философией – работает как электричество в проводах. Реально, осязаемо, полезно. «Карман в ткани реальности. Красивая формулировка. Я-то думал, карманы только в кошельке и в худшем смысле этого слова.»

Этот карман не всегда на одном месте. Он «пришит» к Земле, но не намертво: раз в несколько лет – в одних источниках раз в десять, в других раз в пятнадцать – отверстие кармана открывается, и город появляется в горах Тибета, в реальном хребте Кунь-Лунь, протяжённостью больше трёх тысяч километров. Один день. Потом снова исчезает в своём измерении, и найти его можно, только если знаешь, где и когда ждать. «Окно открыто один день. Опоздал – жди следующий цикл. Интересно, а иммиграционная служба в курсе?»

Пальцы перешли на правую руку. Сжать, подержать, отпустить. Мизинец, безымянный, средний. Голова работала.

Дакен накидывал вводные данные в голове, как привык это делать ещё будучи инженером Георгием. Есть объект, который появляется в известной точке с известной периодичностью. Есть ограничение по времени – окно открыто ограниченно. Есть препятствия между тобой и точкой появления. Задача: оказаться в нужной точке в нужный момент. Это не вопрос везения. Это вопрос расчёта.

Но расчёт – позже. Сначала – понимание.

Кунь-Лунь был основан не людьми. Миллион лет назад – цифра, которую мозг инженера отказывался всерьёз воспринимать, но в этом мире она была такой же реальностью, как гравитация, – корабль инопланетян потерпел крушение в карманном измерении. Варп-двигатель – движитель, искривляющий пространство – создал разлом между этим карманом и Землёй. «Варп-двигатель. Гнёт пространство. Я в теории знаю, как это должно работать – искривляешь пространство перед собой, сжимаешь, проскакиваешь. На практике у нас в цеху и обычный двигатель гнёт, если не следить за моментом затяжки.» Сто выживших построили город из обломков корабля. Они не знали, что их центральный зал – это внутренность судна, и их потомки тоже не знали. Ты живёшь в доме и не помнишь, кто клал фундамент.

Город был одним из семи. Семь Небесных Столиц – семь карманных измерений, привязанных к Земле, каждая со своим народом, своими законами и своим чемпионом. «Семь Небесных Столиц. Хорошее название для жилого комплекса от застройщика-мошенника. "Семь Небесных Столиц" – клубный дом бизнес-класса, подземный паркинг, вид на карманное измерение.» У Кунь-Луня чемпионом был Железный Кулак – воин, который победил дракона Шоу-Лао и погрузил руки в его расплавленное сердце, получив способность концентрировать ци в кулаке, делая его подобным вещи из железа. Удар Железного Кулака пробивал сталь. Не метафора. Буквально. «Дракон Шоу-Лао. Срубить дракона, сунуть руки в его горящее сердце – и получить кулак, который пробивает сталь. Звучит как инструкция к станку, у которой потеряли страницу с техникой безопасности.»

Большой палец. Круговые движения. Левая рука.

Но это было внешнее. Для Георгия – для того слоя, который думал и считал, – важнее было внутреннее. Кунь-Лунь учил контролю над ци. Не тому, что «Пальцы» Руки украли и извратили. Не ритуалам с холодным огнём, не воскрешению мёртвых, не иллюзиям, подменяющим реальность. Кунь-Лунь учил настоящему: как энергия жизни течёт через тело, как её направлять, как ею управлять. Это было не мистикой. Это было технологией – просто технологией, которую наука его мира не знала, как когда-то не знала электричества.

«Миллион лет. Я работал с узлами, которым по двадцать, и те считались ветеранами. А тут – миллион. Всё, что я мог собрать, рассыпалось бы в порошок. А город – стоит.»

Все эти детали в голове начали складываться в схему: Рука и Кунь-Лунь были связаны. Не союзом – наоборот. Пять учеников Кунь-Луня когда-то извратили учение: они хотели использовать ци не для жизни, а для бессмертия. Для власти. Их изгнали. И они стали пятью Пальцами Руки. Александра, Мураками, Сованде, Гао, Бакуто – имена, которые дальше будут проблемой. Значит, имена нужны. Отметил. Запомнил. Они ушли, но не забыли. Веками Рука пыталась найти дорогу обратно в Кунь-Лунь, потому что там, в карманном измерении, время течёт иначе, и тот, кто вернётся, сможет жить почти вечно.

Была ещё одна деталь, которая лежала отдельно – назначение пока не определил. Лэй Кун. Громовержец. Бессмертный мастер боевых искусств, который тренировал каждого Железного Кулака на протяжении миллиона лет. «Лэй Кун. Громовержец. У нас на базе был Громовержец – Серёга из артдивизиона. Тоже вечный, тоже орал. Но драконов не побеждал, насколько я помню.» Не бог – человек, который перестал стареть и научился всему, чему можно научиться. Если он жив – к нему. Если нет – к кому-то другому. Но это – потом.

Пальцы переплели, вывернули, хрустнули. Левая кисть. Правая. Тело гудело после тренировки, но гудело ровно – не боль, а усталость, знакомая, рабочая. Хорошая усталость. Та, после которой завтра будешь сильнее, а не сломан.

И вот тут всё в голове разложилось по папкам, и из аналитики полезло живое, тёплое, неудобное.

Беги.

Прямо сейчас. Не жди, пока тебя возьмёт ихний демон Зверь за жопу. Беги. Сейчас. Сегодня. Завтра. При первой же возможности.

И второй голос – насмешливо-холодный, выверенный – инженерный:

Куда.

Кунь-Лунь. Тибет.

Ты знаешь, где Тибет относительно тебя?

Нет.

Ты знаешь, где ты?

Нет.

Ты знаешь, когда откроется портал?

Нет. Раз в десять лет, раз в пятнадцать – разные версии. Может, завтра. Может, через восемь лет.

Ты знаешь, что между тобой и Тибетом?

Нет.

Тогда что ты сделаешь, если побежишь сегодня? Пройдёшь семь коридоров, выйдешь в ночь, и дальше? Горы. Лес. Страна, языка которой ты не знаешь. Документов нет. Имени нет. Тело – десять лет. Руки, ноги, голова – есть. Но этого мало для «дальше». Этого хватит на «здесь», а «здесь» – камера, в которой ждут.

– Ждать, – сказал первый голос. – Ждать – это смерть. Каждый день здесь – ещё один день, когда её ломают. Каждый день – ещё один день, когда тебя тренируют. Ещё один день ближе к тому, чтобы стать тем, кем они хотят тебя видеть.

– Ждать – это готовиться, – ответил второй. – Готовиться – это собирать данные. Расписание. Расстояния. Ритмы. Хромота левого патрульного – четыре шага, потом шаг короче, потом снова четыре. Скрип двери в зал – высокий, если входит лёгкий, низкий, если тяжёлый. Лампы в коридоре мигают каждые двенадцать секунд, и в момент мигания тень от решётки сдвигается на полметра. Это – данные. Данные – это верстак. Верстак – это инструмент. Инструмент – это побег, который сработает, а не побег, который кончится в лесу через два дня, потому что ты не знал, куда бежать.

Первый голос заткнулся. Второй был прав. Георгий это знал – потому что первый голос был страхом, а второй – расчётом. Страх кричал «сейчас», расчёт говорил «когда». И «когда» было правильным ответом, потому что Георгий воевал и знал: операция, проведённая наскоро, кончается катастрофой. Операция, проведённая по плану, кончается победой – или хотя бы выживанием. А выживание – это не проигрыш, а пауза перед новым боем.

Руки замерли. Он лежал и смотрел в потолок, и трещина была на месте, и всё было на месте, и в голове всё улеглось по папкам: структура Руки, расписание патрулей, холодные пятна на стенах, трещина в потолке, ритм жизни в этом лагере и даже хромота патрульного или скрип двери. Тринадцатая дверь, её тепло, её дыхание, три минуты раз в две-три недели, десять сантиметров дерева, которые однажды перестанут существовать.

Значит, Кунь-Лунь – это не просто убежище. Это противоположный полюс. Там – контроль, дисциплина, знание, которое строит, а не ломает. Здесь, в лагере Руки, – разрушение, манипуляция, холодный огонь, который гасит, а не греет. Если Кунь-Лунь – это мастерская, где куют инструмент, то Рука – это помещение, где инструмент ржавеет.

«Я инженер. Я работал с тем, что сломано. Я чинил то, что другие выбрасывали. Кунь-Лунь – это не спасение. Это станок. Если я туда попаду, мне дадут не силу – дадут чертёж. А чертёж – это то, что я умею читать.»

Что он знал точно:

– Кунь-Лунь существует. – Он появляется в Тибете раз в десять или пятнадцать лет – в разных версиях по-разному, значит, нельзя полагаться на точный срок, нужно проверять. – Рука хочет туда попасть, значит, у них есть информация о времени и месте. Информация, которую можно добыть. – Дорога туда – через портал, который открывается на короткое время. Опоздал на день – жди следующий цикл. Десять лет. Пятнадцать. Столько нет. – В Кунь-Луне учат контролю над ци. У него нет мутации – ни регенерации, ни батиных когтей – но у него есть тело, которое он настраивает, как механизм, и есть знания, которые он копит, как данные на жёстком диске. – Итсу жива. Она за стеной. Расстояние – тринадцать дверей и один коридор, который не патрулируется.

Он закрыл глаза. Тёплое пятно в груди горело ровно. Не ярко – ровно. Как контрольная лампа на приборной панели: система работает, питание есть, механизм цел.

Всплыло лицо. Не трещина в потолке – лицо. Последний раз у щели. Три минуты. Она говорила быстро, шёпотом, и он слушал, и слова были неважны – важно было то, как она их говорила. А когда он сказал «я вытащу нас» – она замолчала. На секунду. Потом ответила: «Я знаю». Два слова. Тихо. Без слёз, без драмы. Просто – «я знаю». Тёплое пятно мигнуло – или показалось. Он открыл глаза. Потолок. Трещина. Камень.

Кунь-Лунь был целью. Не ближайшей – ближайшей была она, за стеной, за тринадцатой дверью. Но Кунь-Лунь был тем, что давало смысл всему остальному. Побег без цели – это бегство. Побег с целью – это операция. А на войне ему довелось проводить их, и не одну.

И дальше – горы. Тибет. Портал, который открывается на день. Город, где время течёт иначе. Мастер, который учит. Дракон, которого нужно победить. Сила, которая может и не проснуться. Мир, в котором нет гарантий.

Он открыл глаза. Трещина на потолке была на месте. Но он смотрел не на неё. Он смотрел сквозь стену.

«Я иду. Не ей. Не себе.»

Каждый день – ещё одна деталь. Каждый день – ещё один шаг. Верстак заполнялся, и механизм, который он собирал, ещё не имел названия, но уже имел назначение.

И важно было не сдаться, не поехать кукухой. Он иногда ловил себя на мысли, что стал меняться. Незаметно для себя, постепенно, даже его, казалось бы, повидавшего жизнь, эта ситуация подтачивала. Он успокаивал себя логикой, но сам же уже боялся растворить человека в логике, стать просто механизмом с набором функций. Это пугало, но как с этим справиться, он пока не знал.