Текст книги "Иной путь хищника (СИ)"
Автор книги: Анатолий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)
Глава 3
Пещера в глубине лагеря «Руки» была устроена так, чтобы внушать покорность одним своим видом: низкий потолок, стены, будто сжимающиеся к центру, и свет, падающий из узких прорезей сбоку – так, что лица оставались в полутени, а глаза сверкали. Архитектура как оружие. Красиво, если задуматься.
Ромулус стоял у каменного постамента, где лежала тонкая пластина с вытравленными символами – артефакт, через который магия «Руки» подменяла реальность, стирала следы, лепила иллюзии. Он коснулся её, и по камню пробежала рябь, будто по воде от брошенного камня. Жест был ленивый, привычный – как если бы он потёр старую монету в кармане.
Перед ним, ровно в трёх шагах, замер «Палец» – один из старших командиров. Чёрные доспехи без украшений, но каждый шов, каждый сегмент – инструмент: броня гасила звук, искажала силуэт, сбивала фокус. Голова чуть наклонена – демонстрация дисциплины, не поклона.
– Её дух крепок, – сказал «Палец». – Дай ей щель для надежды – станет угрозой.
– Она беременна, – ответил Ромулус, не отрывая взгляда от пластины. – Клетка здесь ни к чему. Мы будем держать её смыслом. Пусть видит ребёнка. Пусть знает, что он жив. Это станет её тюрьмой надёжнее решёток. Пока она думает, что может его спасти, она будет послушна. А если решит бунтовать – покажем, как легко этот смысл стереть.
«Палец» склонил голову, принимая логику.
– Какую роль ты хочешь от неё как от матери?
– Приманка и якорь, – Ромулус шагнул к краю постамента, и тень легла на лицо, делая черты резче. – Я хочу, чтобы он чувствовал её любовь – но пусть она всегда будет вне досягаемости. Любовь, до которой нельзя дотянуться, становится топливом. Она будет тем, ради чего он захочет стать сильнее. И тем, что сломает его, если он ошибётся.
Пауза. Будто взвешивал слова – или давал им осесть.
– Ребёнок должен расти с пониманием: мир жесток, а слабость – смерть. Пусть его первые эмоции будут борьбой за право быть рядом с матерью. Пусть каждый шаг – попытка дотянуться до неё. Тогда, когда придёт время, он ударит. Без жалости. Без колебаний.
– Звучит как красивая месть, – «Палец» кивнул. – Но ты говоришь так, будто уже видишь результат. Откуда уверенность?
– Потому что в нём есть кровь Логана, а значит – моя. Мы – Lupus Sapiens. И у нас появилась возможность воспитать этот потенциал правильно.
– Значит, содержание пленницы – часть инкубации. Мы используем её чувства как рычаг.
– Именно. Пусть верит, что борется за ребёнка. Чем дольше она в этой иллюзии, тем крепче его мотивация. А когда придёт время, мы покажем ему правду: все её попытки – часть плана. И тогда он либо сломается, либо примет правила.
– Я распоряжусь: наблюдать как за элементом эксперимента. Никаких прямых угроз. Только неизвестность, ограничения, намёки. Каждую реакцию фиксируем.
Ромулус позволил себе лёгкую улыбку – хищную, как у охотника, который уже видит, куда попадёт стрела.
– Пусть думают, что у них есть выбор. Пусть надеются. Надежда – самый удобный поводок.
Лагерь «Руки» прятался в складке гор, где ветер выл так, будто пытался сдуть само понятие надежды. Сюда не доносился запах цветов с того берега озера. Не было ни рассвета, ни заката – только серые стены, каменные полы и тишина, которую заставляли держать.
Итсу привезли как деталь плана: сломать ровно настолько, чтобы перестала быть помехой, но осталась приманкой. Её не били. «Рука» знала: грубая сила оставляет шрамы, но волю ломает плохо. Они ломали иначе.
Сначала – изоляция. Одиночная камера, где единственным звуком был мерный стук капающей воды. Каждый раз, когда она пыталась заговорить, стражник молча делал жест – и звук её голоса будто оседал в воздухе, не долетая даже до соседних стен. Это было страшнее крика: тебя игнорируют, потому что тебя не должны слышать.
Потом – ритуал подчинения. Ей принесли чёрную форму «Руки»: «Надень. Или мы сделаем так, что Логан никогда не узнает, где ты». Она отказалась. Тогда показали иллюзию: Логан у пепелища, и голос Ромулуса из пустоты: «Он думает, что ты мертва. И это лучше для него». Магия «Руки» подменяла восприятие на секунды – ровно настолько, чтобы заставить поверить. После третьего «кадра» Итсу начала сомневаться: а вдруг она уже мертва, а это – затянувшееся эхо?
Но Итсу была воином. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Она начала тренироваться в камере – без оружия, без пространства, просто отрабатывая движения: удары, блоки, развороты. Стражники наблюдали и молчали. На третий день к ней пришёл «Палец».
– Ты тренируешься, не сдаёшься. Как человек, который знает, зачем ему сила, – сказал он, глядя сквозь решётку. – «Рука» может дать тебе больше, чем одиночная камера. Тебя учили защищать. Мы научим побеждать.
Итсу промолчала.
– Ты воин. Логан – воин. Но он не пришёл за тобой. Мы можем сделать тебя сильнее, чем ты была с ним. Тебе нужно только принять.
Она отвернулась к стене. Он ушёл. Но вернулся через неделю – и через неделю после того. Каждый раз одно и то же: обучение, место в ордене, цель. Каждый раз она молчала. Но «Палец» видел: её движения становились точнее, жёстче – она оттачивала до идеала.
Через месяц ей разрешили выходить на тренировочную площадку – под конвоем, на час. Часть плана: дать вкусить свободу движения, чтобы отнять её снова. Но «Рука» недооценила одного – Итсу использовала каждый час. Она изучала, как тренируются адепты: их стойки, работу ног, дыхание перед броском. Запоминала.
На площадке молодые адепты проходили испытания: полосы препятствий, спарринги до первой крови, задания, где нужно было выбрать, кого оставить позади. Итсу сажали на высокий помост, откуда всё было видно: «Смотри. Учись, как надо действовать, когда нет времени на чувства».
Ей давали спарринги – с младшими адептами, всегда под надзором. Она брала каждое оружие, которое предлагали: шест, клинок, цепь. Дралась молча и собранно, и даже когда проигрывала – а она проигрывала, потому что адепты «Руки» были выучены жёстко – вставала и анализировала ошибку. «Палец» наблюдал и делал заметки. Ромулус наблюдал и молчал.
Однажды к ней пришёл не «Палец», а инструктор высшего ранга – жилистый, с ритуальными шрамами на предплечьях.
– Ты достойна большего, чем роль пленницы. «Рука» предлагает тебе путь. Обучение, оружие, задача, цель. Всё, что от тебя требуется – забыть о Логане.
– Логан – отец моего ребёнка, – ответила Итсу. Первые слова за два месяца.
Инструктор кивнул, будто ждал именно этого, и ушёл. Больше к ней с вербовкой приходил «Палец» – реже, без напора, скорее по ритуалу. Итсу продолжала тренироваться.
А потом начали готовить к главному.
Ромулус говорил прямо, глядя ей в глаза:
– Твой сын станет тем, кто сломает Логана изнутри. И ты будешь тем, кто этому поможет.
Итсу держалась на одном: сын останется её сыном. Шептала это, как молитву, когда никто не слышал. И даже когда магия «Руки» пыталась заглушить эти мысли, они возвращались – как дыхание.
Ромулус видел, как в первые месяцы беременности её тело менялось от напряжения, от попыток сопротивляться невидимым путам. Он наблюдал за ней, как за экспериментом, и всё чаще в его взгляде появлялось холодное разочарование.
– Ты всё ещё думаешь, что можешь что-то изменить? – сказал он однажды, стоя у решётки. – Ты уже часть механизма. Ты – затравка. А результат зависит от тебя меньше всего.
День, когда Итсу родила сына, был серым и тихим. Она прижала ребёнка к себе, будто пытаясь спрятать его от стен.
– Кай, – сказала она. – Я нарекаю тебя Кай Хоулет.
– Его будут звать Дакен, – произнёс появившийся за спиной Ромулус. Твёрдо, без паузы, будто поправил ошибку в документе.
Он стоял над колыбелью, где ребёнок лежал тихий и почти беззвучный, и ждал хоть намёка на силу: дрожь в пальцах, внезапный крик, вспышку энергии. Дакен молчал. Он смотрел, будто видел что-то за Ромулусом – что-то, чего никто больше различить не мог.
Ромулус нахмурился.
– Тишина, – пробормотал он. – Я не слышу его зверя.
Когда ребёнок начал ходить и проявлять первые признаки осмысления, Ромулус приказал провести тесты: резкие звуки, вспышки света, ситуации, которые должны были вызвать испуг или всплеск адреналина. Дакен реагировал иначе. Пугался мало. Анализировал. Его глаза следили за движением, за тенями, за тем, как менялся воздух. Но признаков мутации пока не было: ни когтей, ни регенерации, ни звериной реакции. Как будто зверь спал и не хотел просыпаться – может, просто было рано. А может, упрямился. Яблоко от яблони.
К тому времени Итсу уже тренировалась на площадке каждый день. Конвой стал формальностью – она ни разу не пыталась бежать. «Рука» истолковала это как подчинение. Итсу знала другое: она тренировалась, чтобы остаться собой. Чтобы тело помнило, кто она, даже если разум уже сомневался.
Она видела, как на площадку вывели детей – младше Дакена, старше, всех вместе. Их учили падать и вставать, учили молчать, когда больно, учили двигаться как единый механизм. Дети «Руки» не плакали на тренировках – они знали, что плач наказывается.
А потом вывели и Дакена. Ему было два. Он стоял в ряду с остальными, и Итсу смотрела на него с помоста. Дакен не оглядывался на неё. Слушался инструктора, повторял движения, падал, вставал. Когда было больно – стискивал зубы, как взрослый. Итсу сжала перила так, что побелели костяшки.
«Палец» стоял рядом.
– Он учится быстро, – сказал он ровно. Хороший убийца будет.
Дакену было три года, когда его «дедушка» пришел к ним…
– Тебе должно быть приятно, – сказал он негромко, почти ласково. Голос, от которого по коже бегали мурашки не от холода, а от чего-то более древнего и неправильного. – Ты увидишь рождение силы. Большинство матерей не видят этого.
Итсу не ответила. Просто отвернулась – и это было единственное, что она могла противопоставить ему сейчас. Единственный жест неповиновения, на который у неё хватало духу. Короткий, точный, человеческий – посреди всего этого звериного спектакля.
Ромулус выдержал паузу. Длинную, как вдох перед погружением. Потом сделал жест, которого она не увидела, но почувствовала: двое из «Руки» вышли из тени и зафиксировали её голову. Не грубо, не больно – аккуратно, как фиксируют микроскоп. Чтобы смотрела. Чтобы не пропустила ни секунды.
Он долго к этому шёл. Долго – по его меркам, а его мерки исчислялись веками. Серия опытов, серия неудач, серия выводов. Он помнил, как активировалась его собственная сила: не от тренировок, не от медитаций – от боли. От такой боли, после которой тело либо ломается, либо перестраивается. Он наблюдал за потомками – за теми, в ком текла его кровь, – и видел одну закономерность: регенерация просыпается не от покоя. Она просыпается от отчаяния. от того момента, когда тело понимает: либо сейчас, либо никогда.
Дакену было три года.
Три. Маленькие руки, маленькие пальцы, глаза, которые ещё не научились врать, потому что не знали, зачем.
Ромулус выпустил когти.
Они вышли с тихим, почти нежным звуком – кость по плоти, но без боли для него, потому что его тело давно перестало чувствовать собственные когти как что-то чужеродное. Он посмотрел на Дакена – не с жестокостью, нет. С интересом. Как хирург смотрит на пациента перед первой операцией: отстранённо, профессионально, с лёгким нетерпением исследователя.
Первый порез – неглубокий, на предплечье. Кожа разошлась, как шёлк под ножницами. Кровь выступила тонкой линией, яркой на бледной детской коже.
Дакен не понял сначала. Посмотрел на руку, на красное, на то, как оно течёт – с любопытством, которым смотрят дети на всё новое. А потом пришла боль. Запоздалая, как эхо, но когда пришла – рванула. Ребёнок закричал. Не как взрослый, не сдерживая себя, а так, как умеют только дети: всем телом, всем существом, без остатка.
Итсу дёрнулась. Руки ниндзя держали крепко.
Второй порез. Третий. Четвёртый – на плече, на бедре, на рёбрах. Каждый – аккуратный, выверенный, как строчки в тетради. Ромулус не резал в ярости. Он работал. Систематически, методично, с перерывами, чтобы дать боли настояться. Ждал: вот сейчас, вот-вот, сейчас кожа начнёт стягиваться, вот-вот рана закроется на глазах, вот-вот…
Ничего.
Ребёнок просто плакал. Кровь текла, и ничего не заживало. Маленькое тело не понимало, что от него требуют: оно было слишком юным, слишком человеческим, слишком – живым.
Ромулус стёр кровь с когтей о ткань. Спокойно, без разочарования, без раздражения. Как учёный, который записал отрицательный результат и переходит к следующей гипотезе.
– Боль – недостаточный триггер, – сказал он, будто обращаясь к невидимому коллеге. – Боль – недостаточный триггер, когда рядом есть что-то сильнее. – Он посмотрел на Итсу. – Защита.
Итсу поняла раньше, чем он двинулся.
Она поняла – и не смогла ничего сделать. Ни закричать, ни закрыться, ни отвернуться, потому что её голову держали, а руки были скованы. Она просто смотрела, как он подходит к ней, и в его глазах не было ненависти. Была констатация. Была необходимость. Была та же отстранённость, с которой режут ткань для образца.
Он схватил её за горло. Одна рука – и вся её голова утонула в его ладони, как в тисках. Пальцы сомкнулись: не до хруста, не до перелома – ровно до того момента, когда воздух перестаёт проходить, а сознание начинает плыть.
Дакен видел.
Ромулус следил за глазами ребёнка, а не за лицом Итсу. Ему нужно было не убить – ему нужно было, чтобы Дакен увидел. Чтобы понял: мать ломается, мать задыхается, мать уходит – и никто не придёт.
Первый удар – открытой ладонью, хлёстко, точно, в скулу. Голова Итсу дёрнулась в захвате, и звук был такой, какой бывает, когда мокрая тряпка бьёт о камень. Тупой, влажный, тяжёлый.
Второй – ребром ладони по виску. Тише первого, но тяжелее. Глаз Итсу заплыл, и из носа потекло, перемешиваясь с тем, что уже текло из губы.
Третий. Четвёртый. Он бил не как зверь – как инструмент. Ровно, размеренно, с интервалами, достаточными, чтобы она не теряла сознание. Чтобы видела. Чтобы Дакен видел, что она видит.
Итсу пыталась не кричать. Не из гордости – из страха, что крик сломает в Дакене то последнее, что ещё держало его целым. Она молчала, пока могла. А когда не смогла – звук вышел не из горла, а из живота, низкий и рваный, как у загнанного зверя. Она чувствовала, как ребра под руками ломаются, как воздух становится тухлым, как свет в глазах начинает гаснуть.
Когда мать уже почти задохнулась, он отбросил её – как тряпку которой вытерли пол.
Глава 4
– Гнилое семя, – произнёс он, презрительно сморщившись, и отвернулся от лежавшего на полу ребёнка, будто от бракованной детали. – В нём нет ярости. Нет зверя. Ему не сломать Логана, он даже себя защитить не сумеет.
Ромулус ушёл, почти не глядя на Итсу. Теперь она была не матерью, а генетическим материалом, который оправдал себя плохо. Её перевели в отдельную зону, где она видела сына лишь издалека – через узкие окна, и где ей напоминали: «Ты здесь, чтобы он стал оружием. А если не станет – ты останешься памятью, которую легко стереть».
Итсу не могла подойти, коснуться, сказать слово. Но когда Дакена вели по коридору, она стояла у окошка в двери и смотрела. Просто смотрела. Дакен иногда оборачивался – не к ней, а в её сторону, будто на звук. Она кивала. Он отворачивался. Этого было мало. Но это было всё, что у неё оставалось.
Раны на теле ребёнка зажили как положено – медленно, обычным путём, без следов мутации. Ромулус осмотрел шрамы, поморщился и потерял интерес. Единственное, что его задержало: ребёнок вообще не реагировал на боль так, как ожидалось. Плач был, но вялый, без надрыва, будто малышу было больно, но он толком не понимал, что с ним происходит. Как анестезия, только наоборот – не тело не чувствует, а разум не понимает, зачем.
Дакен был в этих стенах не первым и не единственным ребёнком. Лагерь «Руки» готовил адептов с малых лет, и даже такой возраст для первых тренировок считался нормальным. Дакена поставили в строй вместе с остальными.
С первых занятий стало ясно: он другой. Там, где остальные дети повторяли движения за инструктором – криво, неловко, но повторяли, – Дакен стоял и смотрел. Инструктор показывал связку ударов. Дакен следил глазами, считал: три движения слева, два справа, пауза на вдох. Мог воспроизвести счёт – но не сами движения. Тело слушалось плохо: руки делали одно, ноги другое, координация была такой, будто он впервые увидел собственные конечности.
Наставник записал в журнале: «Считает быстро. Повторяет плохо. Понимает мало». Через неделю добавил: «Читает знаки на стенах. Четыре года. Смысла не извлекает».
И правда – Дакен в четыре года разбирал отдельные символы на тренировочных свитках, складывал их в слова, но слова оставались пустыми контурами. Копировал форму, упуская содержание. Как ребёнок, который запоминает песню на чужом языке: мелодия точная, смысла нет.
Эмоционально он был нестабилен: расхохотаться без причины или замолчать на полдня. Других детей избегал, на попытки сблизиться отвечал либо равнодушием, либо внезапным плачем. Наставники переглядывались и разводили руками. Клан убийц умел ломать волю, гасить страх, ковать из детей воинов. Но здесь ломать было нечего. Программировать – некого. Дакен существовал в своём мире, и дверь в этот мир была закрыта. Замка на двери не было – просто сама дверь была не от того коридора.
Решили побольше гонять – в надежде, что или помрёт, или само пройдёт. Классика.
Дакену пять лет. Он сидит в углу камеры на холодном полу, прижав колени к груди. В комнате почти ничего: тонкий матрас, ведро, металлическая миска. Надзиратель только что ушёл, хлопнув дверью так, что по стенам пошла вибрация. Дакен вздрагивает от каждого звука. Он давно не плачет – слёзы здесь кончаются быстро, а толку от них нет.
И вдруг – странное ощущение. Будто кто-то чужой резко оказался рядом, но не снаружи, а словно бы внутри.
«Что за… Где я? Что это за место?» – голос звучит прямо в мыслях. Слова чужие, но понятные. Тон спокойный, взрослый, привыкший мгновенно оценивать обстановку. Как человек, вошедший в тёмную комнату.
Дакен понимает каким-то животным чувством: этот «другой» зла ему не хочет. Наоборот – осматривается, ищет угрозу.
А тот «другой» тем временем анализировал:
«Я явно не в своём теле. Что неудивительно – ещё помню боль в спине и заднице от осколков, которые меня в дуршлаг превращали. Эх, Пашка… Не дождался ты папку. Но там я уже всё, кончился, а тут нужно помочь ребёнку».
«Тише. Не двигаться. Пусть думают, что ты просто испуганный ребёнок. Я посмотрю, что тут происходит».
Ребёнок хочет закричать, убежать, но взрослый голос удерживает: «Погоди. Сначала разберёмся. Ты чувствуешь запах? Металл, сырость, чуть-чуть крови. Значит, здесь уже кто-то пострадал. Мы повторять их ошибки не станем».
Дакен впервые действует не на чистом страхе. Замирает и смотрит. И видит то, мимо чего раньше проходил: щель в двери, куда падает свет; трещину в полу, где можно спрятать пальцы; тень надзирателя, которая появляется раньше, чем слышен его шаг.
«Видишь?» – спрашивает взрослый.
«Да», – мысленно отвечает Дакен, хотя вслух он и до этого почти не разговаривал.
«Хорошо. У нас есть секунда до того, как дверь откроется. Приготовься. Бежать по моему сигналу».
Дверь распахивается. Надзиратель тянется схватить мальчика. Дакен делает шаг в сторону, скользит по полу, используя инерцию – и оказывается вне досягаемости.
Надзиратель хмурится. Откуда у ребёнка такая реакция? А внутри звучит: «Молодец. Держись. Теперь будем учиться использовать твой страх, а не позволять ему управлять тобой».
Взрослый не подавляет ребёнка. Он переводит хаос детских эмоций в понятные действия: боишься – смотри вокруг; видишь тень – готовься; хочешь бежать – жди сигнала. Дакен слушается, потому что впервые кто-то объясняет ему мир так, что мир становится меньше и понятнее. А взрослый держится за ребёнка, потому что без этих маленьких рук, этих глаз, этого сердца он – голос в пустоте.
Сначала говорят по очереди: взрослый предлагает, ребёнок выполняет. Потом – одновременно: взрослый замечает, ребёнок реагирует. Пауза между ними сокращается, слова становятся короче, реакции – быстрее. К концу первого дня Дакен уже сам принимает решения, но чувствует, что внутри кто-то кивает, будто одобряет. К утру второго он забывает, где заканчивается он и начинается «другой». Страх ребёнка и спокойствие взрослого сливаются в одно: ровное и живое. Сознание ребёнка, который ничего в своей жизни не видел хорошего, решает довериться этому «большому» – полностью и без остатка.
Он проснулся – и первое, что почувствовал, была тишина в голове. Один. Кто же он? Дакен, получивший память взрослого, или взрослый, поглотивший ребёнка? Неприятный вопрос. Чтобы успокоить совесть, он решил: я симбиоз из двоих. Только так и никак иначе. Можно ещё «франкенштейн», но звучит длиннее.
Тело было чужим. Маленькое, с короткими конечностями и головой, которая казалась непропорционально тяжёлой. Руки – маленькие, пальцы – пухлые, непослушные. Но паники это не вызвало. Паника – чувство, которое требует энергии, а энергия пока уходила на простое: понять, где он и что с ним.
Память подсказала имя. Георгий. Помнил его так же ясно, как помнил, как дышать. Около пятидесяти лет жизни. Работа – инженер, мастер, человек, который разбирал и собирал вещи, потому что ему это нравилось. Три боевых выхода ещё на «срочке», из которых вернулся целым. Знал, куда ударить, чтобы человек перестал двигаться, и знал, куда ударить, чтобы снова начал дышать. Умение собрать двигатель вслухую – хотя это скорее шутка: собрать можно, если руки помнят, а руки сейчас… м-да.
Помнил жену. Помнил, как она смеялась, когда он утром пел на кухне что-то невразумительное. Помнил, как затихла – навсегда. Помнил войну, которая забрала её, а потом и его. Это была память не как воспоминание, а как самовосприятие. Каркас внутри: виден только если присмотреться, но без него всё развалится.
А ещё было что-то тёплое. Глубоко, под слоями взрослого контроля. Чувство к кому-то родному, близкому, от которого хотелось не делать ничего – только быть рядом. Имя всплыло само: Итсу. Память ребёнка, тихая, как фоновый шум. И вместе с именем – щенячья радость, которая взрослому мужчине была бы непонятна, если бы он её не почувствовал. Он почувствовал и принял. Ребёнок растворился – его страхи, его привычка смотреть из угла, его молчание. Георгий стёр их? Нет, впитал. Они стали фоном: иногда вспыхивали – и тогда накатывала тоска по теплу, которого он касался лишь краем сознания. Желание быть рядом, просто рядом, без слов, без причины. Ребячье. Но он не отбрасывал. Это значило, что тело живое, а он в нём – настоящий.
Он лежал на жёсткой лежанке и смотрел в потолок. Низкий, тёмный, с трещиной от угла к центру, как застывшая молния. Ребёнок видел её каждое утро – единственное, что менялось в его мире. Трещина не росла, не уменьшалась, просто была. Георгий принял это знание, и вместе с ним – понимание: он здесь давно. Это тело здесь давно. Значит, надо разобраться, где «здесь» и что с этим делать.
Сел. Тело подчинилось с задержкой – мышцы слабые, координация детская, суставы слишком подвижные. Но он работал с механизмами и посложнее. Главное – настроить.
Встал, прошёлся. Три шага в одну сторону, три в другую – камера маленькая, но жизнь в ней есть: приток воздуха откуда-то идёт, свет проникает через щель. Дверь – металл, задвижка снаружи, решётка узкая. Стены – камень, блоки, швы, местами влажные. В углу – дыра в полу под решёткой. Вентиляция. Прислушался: где-то далеко гул воды, ближе – шаги. Двое. Ритм чёткий, военный, но один чуть прихрамывает. Остановились у двери. Замелькали тени за решёткой.
Отступил к стене – по привычке: лучше стоять сбоку, когда не знаешь, кто войдёт.
Дверь открылась. Двое в чёрном. Лица закрыты, видны только глаза. Один выше, второй шире в плечах. Инструмент, заточенный под одну задачу. И задача эта стояла перед ними.
«Ох ты ж ёбушки воробушки. Это что, ниндзя? Надеюсь, не в какой-нибудь аниме».
– Идём, – сказал высокий. Ровно, без интонации. Команда, которую не обсуждают.
Георгий – нет. Уже Дакен. Он принял это имя, потому что на него откликались. «Дакен» – рабочее. С него и начнём.
Коридор длинный, тусклый, лампы мерцают неровно – раз в три-четыре секунды. Экономия. Стены из тех же блоков, но здесь уже видны следы: царапины на уровне пояса, потёртости на полу у дверей. Ходили много и часто. Тюрьма? Похоже, но тюрьмы обычно тише. Здесь – ритм, расписание, дисциплина. Что-то среднее между казармой и монастырём.
«Ах да, лампы. Электрические – это исключает древнюю Японию. Или нет? Ниндзя – это же Япония… Хотя нет, это может быть вообще не мой мир. Как в фанфиках, так что на основе лампочек рано вывод делать».
Его привели в зал. Каменные стены, деревянный пол, на стенах – оружие: мечи, копья, цепи и кое-что, чего он с ходу не определил. На полу круги, выжженные и нарисованные мелом. Тренировочная площадка. Круги наводили на эту мысль – такие рисуют для определённых движений, – и запах наводил: пот и кровь. Запах работы, которую делают телом.
Там ждал третий. Старше и ниже сопровождающих, в той же чёрной форме, но без маски. Лицо – как пергамент: морщины, шрамы. Глаза узкие – похоже, всё же Япония. Мужик смотрел как сержант: сканировал насквозь, будто оценивал и поверхность, и то, что под ней, одновременно. Стоял неподвижно. Стойка собранная, хотя с виду расслабленная – обман, усыпление бдительности.
– Он другой, – сказал высокий тому, кто стоял в центре. Не «лучше» и не «хуже». Просто «другой».
Тот посмотрел на Дакена. Долго. Мальчик выдержал взгляд – без вызова, без попытки доминировать, просто потому что отводить глаза раньше времени лишено смысла. Стоял спокойно: вес на обеих ногах, руки опущены, плечи расслаблены. Так он всегда стоял перед работой, когда ещё не ясно, что делать, но уже готов к работе.
А сам думал: не повлияет ли его нынешнее поведение на судьбинушку? Он вроде не начал на коленке радио собирать, но удивление в узких глазах фиксируется. Похоже, спалился по полной. Ну да чего теперь – играем тем, что есть.
