Текст книги "Иной путь хищника (СИ)"
Автор книги: Анатолий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)
Глава 20
Три дня потребовалось «Руке», чтобы собрать всё для ритуала. Субстанция – последние остатки стратегического запаса, – и это было больно, не в метафорическом смысле а буквально. Жертвы – пара десятков младших адептов, набранных с дочерних ячеек Тохоку. Разгулялись они конечно, но Кенджи настоял: меньше – не запустит структуру и не даст нужного количества жизненных сил реципиенту. И да, ушлый Кенджи как оказалось, единственный кто выжил после предыдущего ритуала, он сразу понял что пахнет жареным и ушел тенями не дожидаясь благодарности от Дакена.
Храм в Хоккайдо – тот самый, где пытались воскресить Дакена, – был зачищен, но не отмыт. Потёки крови и Субстанции покрывали породу, но Кенджи сказал, что это даже поможет – облегчит начальную фокусировку ритуала.
Мураками лежал на том же алтаре. Вернее – то, что от него осталось.
Импульс «ци», которым его наградил Да Кен за его удар в спину, разнёс Мураками по стенам, как иллюстрацию к учебнику по баллистике. Собирать пришлось тщательно. Кенджи осмотрел останки и постановил: годится. Кости, ну большая их часть – целы, мозг в сохранности – голова валялась чуть в стороне от места куда пришелся удар. Но Субстанции потребовалось больше, чем обычно. Мураками был мастером, и простые адепты-жертвы не могли компенсировать его уровень одними только жизнями.
Никакого «полного возвращения с вложением». Просто – вернуть. Мураками и так был предан «Руке» всей душой – вернее, тем, что заменяло её.
Распев начался в полночь. На этот раз – ровно. Субстанция впитывалась, рубиновые потёки уходили в формирующиеся тело. Скелет дополнился костями, голова притянулась и заняла положенное место. Сформировались органы одновременно с мышечными тканями, и всем положенным обычному человеческому телу. А после обрасло поначалу мёртвой кожей, которая начала приобретать «живой» оттенок. Жизненная сила жертв перетекала в тело, как вода в пустой сосуд. Три часа. Четыре. На пятом – Мураками дрогнул.
Не так, как Дакен, просто – вдох. Глубокий, хриплый, как у человека, который вынырнул после долгого погружения.
Кенджи остановил распев. Установилась мертвая тишина, нарушаемая лишь треском факелов и хриплым дыханием возродившегося «пальца».
Мураками открыл глаза. В них не сразу был разум, поначалу он не очень понимал кто, что и где. Потом в голове начали, как кадры из фильма, проноситься воспоминания. Несколько секунд смотрел в потолок не моргая, сел на алтаре, и Субстанция потекла с кожи – уже не впитываясь, а просто стекая, как вода с камня. Поднял руки, посмотрел, сжал кулаки.
– Больно, – сказал он. Голос хриплый, но спокойный. – болит все. Как будто меня пережевали и выплюнули.
Кенджи за маской промолчал. Вместо этого он указал пришедшим слугам на тела «батареек», и те принялись их быстренько утаскивать.
Мураками сполз с алтаря, встал – пошатнулся, устоял. Повёл плечами.
– Сколько я отсутствовал?
– Три дня.
– А мальчишка?
Кенджи молчал достаточно долго, чтобы Мураками всё понял сам.
– Понятно, – сказал Мураками. Ни страха, ни злости. Только констатация. – Он ушёл.
– Ушёл, – подтвердил Кенджи. – Всех перебил и ушёл пешком, попутно обчистив одну из заготовок. Так что он с деньгами и экипирован.
Мураками мрачно кивнул, помолчал и хрипло сказал:
– Нужно собирать совет.
* * *
Сколько прошло времени, Кай не знал, уж очень он медитациями увлёкся, пока отдавливал задом пол корабельного трюма. Но вот то, что его путешествие подходит к концу, – почувствовал. Двигатели стали тише работать, сбавляя обороты. Топот ног матросов сменил тональность, намекая на изменение привычного маршрута. А ещё он слышал крики чаек сквозь весь этот шум. Вывод: они входят в пролив Джорджии, и пора готовиться покинуть этот гостеприимный круиз.
Он выбрался из трюма ночью, когда корабль стоял на якоре в Бюррард‑Инлет, ожидая разрешения на причал. Часовой – единственный – дремал у сходни. Кай проскользнул мимо, спустился по якорной цепи в чёрную воду и доплыл до берега. В момент приводнения напрягся, ждал удара по нервам – ведь вода, по идее, была холодной. Так и оказалось: вода была действительно холодная, но тело не отреагировало – ни мурашек, ни дрожи. Просто вода – телу комфортно и хорошо после купания. Он вылез на камни и отжал одежду. Убирать «мокрое» в мешок, который он, пока плыл, держал над головой, не стал – быстрее высохнет. Поднявшись по насыпи, он оказался на улице.
– Ну, здравствуй, Канада.
Ванкувер. 1971 год. Сентябрь.
Первое, что бросилось в глаза, – это горы. Они не были где‑то вдали, не на горизонте. Они были прямо здесь, нависали над городом. Северные горы – тёмные, в вечной хвое, с белыми шапками – нависали над заливом, как стена. В ясный день, видимо, было зрелище. Но сегодня ему не повезло: было пасмурно, низкие облака цеплялись за вершины, и горы проступали только когда облака разрывались: тёмный склон, белая полоса снега, и снова серое небо. Дождя не было, но в воздухе висела влажность – мелкая, невидимая, оседавшая на коже и одежде. М‑да… Ванкувер, видимо, не знал, что такое сухой день.
Порт. Как любой порт, он гудел, жил своей жизнью. Бюррард‑Инлет – это длинная и узкая бухта, зажатая между полуостровом и северным берегом. Причалы тянулись вдоль южного берега – тут соседствовали как деревянные, так и бетонные, уже потрескавшиеся. Над причалами возвышались краны – громоздкие, с заклёпками и ржавчиной. Сновали туда‑сюда грузовики – американские, «Форд» и «Шевроле», с широкими капотами и хромом, который уже начал тускнеть от солёного воздуха. Контейнеров было немного – контейнерная революция только начиналась, и большая часть груза шла навалом: мешки, ящики, бочки, брёвна. Лес – вот что было основой. Целые горы брёвен лежали вдоль берега, и пахло смолой и опилками так же сильно, как рыбой и дизелем.
Будучи ещё Георгием, ему не особо довелось попутешествовать. И, само собой, он не видел «забугорных» городов раньше. Но по телевизору насмотрелся и не думал, что способен сильно чем‑то удивиться. Однако это для него всё же другой мир, другой язык, другие лица. И как же хорошо, что мама учила его английскому даже упорнее, чем японскому. Он не стал инопланетянином: понимал вывески, слышал обрывки разговоров и узнавал слова.
Кай шёл вдоль берега в европейской одежде из трофейной сумки – тёмные брюки, рубашка, лёгкая куртка. На вид – европеец, может, моряк с проходящего судна. Лицо – смешанное, но в Ванкувере 1971‑го смешанные лица не были диковиной: китайский квартал, японская община, индейцы, белые – все перемешаны. Город не смотрел на лица. Город смотрел на руки – работают или нет.
Он шёл, просто шёл и слушал. Ему нужно было понять, где он, что за район? Знаний о городе ноль. Может, найти где‑то карту? А где? Не видно родной «Роспечати». Ну, отталкиваясь от того, что люди в принципе думают одинаково, надо поискать какую‑нибудь лавку с книжками – там, может, быть и атлас.
Долго плутать не пришлось: на глаза попалась какая‑то сувенирная лавка, где на видном месте лежала карта города.
Выяснилось, что он шёл в сторону Гастауна – старейшего района Ванкувера, как гласила брошюрка в карте. Район назвали в честь Gassy Jack («Гасси Джек») – это прозвище Джона Дейтона, владельца салуна, который в 1867 году одним из первых открыл заведение в этом месте. «Gassy» тут не про газ, а про болтовню: в XIX веке слово gassy в разговорной речи могло означать «болтливый», «любящий поболтать». То есть Gassy Jack – это вроде «Болтун Джек». А «‑town» значит «городок», «район». Получается что‑то вроде «Район Болтуна Джека».
Мостовая из настоящего, старого булыжника, отполированного дождями и ботинками. Викторианские дома – красный кирпич, белые наличники, балконы с резными перилами. В одном месте – фонарь, что интересно, – газовый, не электрический. Район жил: реставрировался, оживал, но ещё не совсем оправился. На углу – паб «The Maple Leaf», из двери – шум, смех, запах пива. Рядом – лавка с антиквариатом, в витрине – старые часы, фарфор, фотография парохода. Через дорогу – кофейня, маленькая, с тесными столиками и запахом, который был узнан до того, как увидел глазами, хоть и ещё не пил в этой жизни, – кофе.
По улице сновали люди. Конечно, совсем не похожие на тех, кого он видел в Японии. Молодые, с длинными волосами, в расширенных джинсах – «клёши», вспомнил он название. Девушки в платках и с бусами. Парни с гитарами и в джинсовых куртках, с повязками на головах. Хиппи. Кай помнил это слово из прошлой жизни и что оно означало, но здесь, в 1971‑м, это было не воспоминание. Это было настоящее – живое, пахнущее сандаловым маслом и марихуаной.
Гастаун был разным, да, собственно, как большинство городов и крупных районов, которых он знал в обеих своих жизнях. На одном конце – реставрированные фасады, туристы, антикварные лавки. На другом – скатывание вниз, к Истсайду. Он почувствовал границу прежде, чем увидел: запах сменился. Пиво – дешевле, пот. Дома – уже не викторианские, а простые, обшарпанные, с заколоченными окнами. Отели – не отели, а ночлежки: «Patricia», «Regent», «Balmoral» – названия на потемневших вывесках, и у входа – мужчины. Старые, молодые, все – с одним выражением лица: усталость и ожидание. Ожидание чего – Кай не знал. Зарплаты, может. Или просто – следующего дня.
Это был скид‑роу, если на местный лад, а по‑нашему – «бедный район». Ванкуверский скид‑роу – знаменитый, как он помнил из прошлой жизни. В 1971‑м здесь жили семь тысяч человек, по большей части – одинокие мужчины. Бывшие лесорубы, бывшие докеры, бывшие моряки. Короче, здесь всё было «бывшее». Бары с дешёвым пивом, миссии – религиозные, с плохой едой и хорошими проповедями, комнаты – по пять долларов в неделю, если повезёт. Он шёл по Ист‑Хастингс и видел: нищета, но не отчаянная. Привычная. Люди здесь не страдали – они существовали. Разница, которую он уловил, потому что сам «существовал» не так давно, не в этом мире, правда, но, спасибо «родному правительству», – существовал.
Был тут и другой интересный райончик. Ванкуверский Чайнатаун – один из крупнейших в Северной Америке, и в 1971‑м его только что объявили «историческим районом», наряду с Гастауном. Кай почувствовал новый переход мгновенно. Запах: утка, соевый соус, имбирь и другие специи, благовония. Улица Пендер – главная артерия Чайнатауна – была узкой, тесной и при этом шумной. Тут надо глаза и на заднице иметь: людская масса вокруг просто бурлила, остаться без гроша – не вопрос удачи, а вопрос времени. Витрины с жареной уткой, висящей на крюках, блестящей лаком. Лавки с травами – сушёные грибы, корни, кора и куча, на первый взгляд, весьма странной хрени, о которой и понятия не имеешь. А ещё тут были клубные дома – ассоциации по фамилиям, по кланам, с красными фонарями у входа и иероглифами на дверях. Иероглифы – китайские, не японские, но он узнавал отдельные. Мама учила его кандзи, пришедшим из Китая. Чайнатаун – это живой организм. Китайские семьи, китайские бабушки с тележками, китайские дети, которые говорили по‑английски быстрее, чем по‑китайски. Но были и старые – те, кто помнил времена, когда здесь нельзя было жить, если у тебя было азиатское лицо. Иммиграционная реформа 1967 года сняла расовые ограничения, и в Чайнатауне это чувствовалось: новые лица, новые языки, новые товары. Не только кантонский – мандарин, иногда вьетнамский.
Кай шёл по Пендер‑стрит и думал. Вот здесь, в этом районе, он не выглядел чужим. Смешанное лицо, азиатские черты, европейская одежда. Мог сойти за хапа – наполовину азиата, наполовину белого. В Ванкувере этого года это не было редкостью. Незаметность – вот что ему было нужно, пока он не разберётся в местных реалиях.
Глава 21
Остров Хонсю, Японские Альпы, одна из древнейших баз «Руки», Зал совета – не каменнаякомнатушка. Этот зал когда-то они задумывали как статусное место. Место где они собирались править человеческими судьбами. Пол из отборного Хиноки (Японский Кипарис) – а поверх татами с темной шелковой окантовкой и золотой нитью искусно вплетенную в узор. Стены покрывала тяжёлая штукатурка темно серого в «массе» цвета, с добавлениями антрацитовых вкраплений и золотой пудры. И Слайдовые панели (фусума) по боковым стенам – массивные, на рамах из тёмного хиноки, покрытые чёрным лаком уруси. Поверх лака – роспись в технике маки-э: золотом по чёрному фону нанесены силуэты – то ли демоны, то ли тени воинов. Роспись видна только под определённым углом, как будто прячется. Сверху Кессонный потолок (гёдан-тендзё) из тёмного хиноки – геометрические квадратные кассеты, каждая окантована планками с тончайшей резьбой. Внутри кассет – тёмно-красный лак с золотыми вкраплениями, что создаёт эффект кровавого мерцания сверху. В центре потолка – бронзовое кольцо с подвешенными цепями, на которых держатся не факелы, а тяжёлые каменные светильники-тора (японские каменные фонари, переосмысленные как подвесные). Свет – тёплый, приглушённый, от масляных ламп тени ложатся чётко и глубоко.
А в центре как олицетворение их власти: Пять мест вокруг центрального камня, расположенных не по кругу, а в форме раскрытой ладони: четыре – по бокам и сзади, одно – впереди, чуть выше остальных. Каждое место – низкое кресло без спинки из чернёного железного дерева, покрытое лаком. Сиденье – тёмный шёлк тёмно-бордового цвета, простёганный. Перед каждым – невысокий столик-поднос из эбенового дерева с железными ножками. На подносе – каменная чаша для сакэ и железный стакан с гербом ордена. У мест старших – Мураками и Александры – спинки всё же есть: в виде вертикальных панелей с резьбой (дракон и птица соответственно), чуть наклонённых вперёд, как бы «нависающих» над сидящим.
Мураками не сидел на своем месте, он стоял у стены. Тело ещё не слушалось, и сидеть было хуже – затекало, ныло, напоминало, что еще три дня назад оно было размазано по камню. Кенджи – стоял у алтаря-камня, в центре и докладывал. Коротко, точно, как механизм – без эмоций.
– Субстанция начала впитываться нормально. Структура ритуала была стабильна. Но в какой-то момент потоки энергии вышли из-под контроля. У младших адептов начало выкачивать жизненную силу – не ритуальной структурой, а чем-то другим. Я предполагаю что это был сам Дакен, его собственная природа, начала работать как воронка. И возмо…
– То есть, – перебил Сованде, «палец», отвечающий за оперативную работу, – мальчишка сам выкачал наших людей?
– Именно.
– Он что, вампир?
– Вряд ли, скорее всего это мы сами через ритуал дали толчек его «природе» и его источник начал автономно поглощать доступную энергию. Он не управлял этим. Он в тот момент не был в сознании.
– Не был в сознании, – повторил уже другой «палец», Бакуто. А потом уже глядя на Мараками продолжил. – И порубил двадцать восемь человек, включая двух мастеров внутреннего круга и одного из нас.
Тишина.
– Да, – сказал Кенджи.
– Двадцать восемь, – Сованде откинулся на спинку. – За сколько?
– Менее минуты.
Снова тишина. Тяжёлая, как камень.
– Дальше, – сказала Александра Рид, старший «палец», глава совета. – Что с ритуалом? Что с вложением?
– Не состоялось, – ответил Кенджи. – Душа не была передана господину. Вложение покорности не проведено и как итог: мы получили бойца, вернувшегося полностью, со всеми навыками, и полностью свободным. Без контроля и без привязки. Более того – он стал подавляюще сильнее, чем был до смерти. Мы не успели понять насколько изменилась его «ци», но вот физиология после воскрешения претерпела кардинальные изменения. Костяные клинки на руках, ранее не зафиксированные, а так же регенерация не уступающая известным нам Ромулусу и его потомкам. Татуировки драконов вообще что то не понятное – активны, светятся, и, по ощущениям, являются функциональным элементом, а не украшением.
– Костяные клинки, – повториа Александра. – Драконы. Что это?
– Мы не знаем. Но это не наша магия. Я не уверен что простой костью можно так легко рубить все что под руку попадется. А он там и наших бойцов и их оружие на ломтики покромсал. Очевидно что клинки он укреплял своей энергией.
Александра кивнула. Повернулся к Мураками.
– Ты был там. Видел всё ближе всех. Твоё мнение.
Мураками отлепился от стены.
– Мальчишка – не то, что мы предполагали. Мы думали – талантливый ученик из Кунь-Лунь, с потенциалом, но без реального боевого опыта. Мы ошиблись. Он – хищник. В момент воскрешения он был не человеком, а зверем. Чистый инстинкт, ярость, без тормозов. Когда я ударил его в спину тенью – Я… вложился полностью, все что было в резерве – он пережил. Ему явно было больно, да. Но он не только пережил – он осознал себя, нашёл меня и уничтожил за одну секунду. Я не успел сложить печать ухода. Да что там, я и моргнуть то не успел. Последнее что помню это его светящиеся от «ци» глаза.
– Ты хочешь сказать, что один удар – и тебя не стало? – Мадам Гао, впервые за собрание заговорила, удивлённо подняв бровь.
– Я хочу сказать, что я – «палец», и он убил меня одним импульсом. Не серией ударов, не комбинацией. Одним. Я даже не увидел каким, очнулся – уже на алтаре.
Тишина. На этот раз длиннее.
– Преследование? – спросил Совандэ.
– Нет, – сказала Александра сразу, без раздумий. – Преследовать – не вариант. Мы потеряли двадцать восемь человек, два мастера и одного Пальца. Субстанция – истрачена, резерв пуст. Если мы бросим ещё группу – то велика вероятность что он перебьёт и её. Мы знаем, что он может уже сейчас и лично мне уже этого хватает его способности… Замучаемся хоронить бойцов. А что он ещё может? – мы не знаем. Его потенциал как пользователя «ци», под вопросом и почему-то мне думается, он не мал. Гадать о его текущих возможностях – роскошь, которую мы не можем себе позволить.
– Тогда что? Утремся? – Пробасил Сованде.
– Ромулус, – ответила Александра. – Ромулус интересовался этим мальчишкой. Это он дал наводку, он хотел получить его. Мы ему ничего не должны – но мы можем дать информацию. Мальчишка вернулся из Кунь-Лунь, перебил группу захвата и ушёл. Всё – правда. Кроме одного: что мы его сами убили и попытались воскресить для себя. Этого Ромулусу знать не нужно.
Мураками чуть приподнял бровь. Александра заметила.
– Ты не согласен?
– Я согласен. Но есть нюанс. Ромулус – не дурак. Он захочет знать, как мальчишка вернулся из Кунь-Лунь. Портал открывается раз в пятнадцать лет, и окно было. Наверняка, это даже рядом с нами, ископаемое знает. И «но как?» – он спросит. И «почему наша группа захвата не справилась?» – тоже спросит. Нам нужно быть готовыми. И ответы должны быть чистые. Без упоминания наших матримониальных планов, иначе он и осердчать может. А его влияние в мире кое-где побольше нашего будет.
– Именно, – кивнула Александра Рид. – Мураками, это твоя задача. Связь с Ромулусом – на тебе. Ты единственный, кто видел мальчишку в бою и понимает что можно упомянуть а что нет. Передай Ромулусу: Дакен вернулся. Сильнее, чем ожидалось. Перебил группу захвата, ушёл. Местонахождение – неизвестно. Ромулус сам решит, что делать. А мы – наблюдаем.
– И если Ромулус решит забрать его сам? – проскрипела Мадам Гао.
– Тем лучше, – Александра позволила себе тень улыбки. – Пусть два зверя разбираются между собой. А мы – подождём. В конце концов, выживший ослабнет. А ослабшего – можно попробовать взять. В любом случае – убирать врагов лучше руками других врагов.
Мураками кивнул. Совет был окончен.
* * *
Документы – проблема была простая и нерешаемая простым способом. Кай не существовал.
Казалось бы, а нахрена они ему? Ну прожил же как-то двадцать пять лет? Ну, не собирается же он, потенциально бессмертный и теперь всегда в расцвете сил, всю жизнь по лесам прятаться? Нееет, «мультипаспорт» нужен, это и передвижение по миру облегчит, и потом с финансами легче будет «колдовать». Быть долгожителем и не оставлять самому себе наследство? Пфф.
Но пока что мир бюрократии о нём не знал. Ни в одном реестре, ни в одной базе, ни в одной книге записей. Пообщавшись с парочкой шустриков в Чайнатауне, он узнал следующее: в Канаде 1971 года система идентификации строилась на нескольких китах: свидетельство о рождении – «birth certificate», выдаваемое провинциальным управлением статистики жизненных событий. Номер социального страхования – SIN, Social Insurance Number – девятизначный номер, введённый в 1964 году, бумажный, ага, ни фига не пластиковый, в 1971-м. Водительские права – провинциальные, тоже бумажные. И – паспорт, который требовал наличия первых двух.
Всё – бумага. Никаких электронных баз, никаких биометрических данных, никаких IT-проверок. Записи хранились сурово – в провинциальных архивах, на бумаге, в папках, на полках. Доступ – ограниченный, но не электронный: для понимающих это значит, что ограниченный ровно настолько, насколько бдителен конкретный клерк в конкретном офисе.
Цепочка была простой: свидетельство о рождении → SIN → водительские права → паспорт. Первое звено – свидетельство – было и самым слабым. Если есть свидетельство, всё остальное – вопрос времени и заполнения форм. Если нет – ты никто.
Япона мать… Ой, Итсу ведь действительно, кхм… Прости, мама. Мысленно повинился. – Может, «Руке» написать с претензией? Херли они мне свидетельство не выдали? Эх, поржали – и будет.
Какие варианты?
Ну допустим, первый: найти недавно умершего, чья смерть не зарегистрирована. В портовом городе люди умирали – на судах, в доках, в пьяных драках на скид-роу. Не всех находили. Не всех регистрировали вовремя. Если такой человек существовал и его свидетельство о рождении можно было найти – прийти в офис vital statistics, заявить о потере, запросить копию. Теоретически – это может сделать только сам человек или ближайший родственник. Практически – клерк, который не слишком придирчив, плюс история, которую не слишком сложно проверить. Проверка – не кросс-база, а звонок в больницу или запрос в архив. Бумага. Время. Человеческий фактор.
Вариант второй: поддельные документы. Ванкувер 1971-го – портовый город, со скид-роу, с организованной преступностью, с портом, который, как и любой порт, жил своей жизнью. Подделка документов – не редкость, а ремесло. Свидетельство о рождении, выданное провинцией Британская Колумбия, – не слишком сложный документ для подделки. Печать, бланк, подпись регистратора. Печать – резиновая, бланк – бумага, подпись – росчерк. Главное – знать, как выглядит оригинал. А оригинал можно было посмотреть. В библиотеке, в архиве, в офисе – если знать, где просить.
Ну и третий: «отложенная регистрация рождения» – delayed birth registration. Если человек родился вне больницы, дома, в удалённом районе, и его рождение не было зарегистрировано вовремя – провинция допускала регистрацию постфактум. Нужны были свидетели – preferably родственники, но подойдёт любой, кто мог подтвердить. Баптистическое (церковное) свидетельство, школьные записи, показания соседей. В Британской Колумбии 1971-го, где в отдалённых посёлках и индейских резервациях люди рождались дома и не всегда доходили до регистратора, – это была не экзотика, а рутина. Клерк видел такие заявления регулярно. И относился к ним – без подозрения.
Все три варианта требовали одного: человека, который знал, как работает система. Не юриста, не клерка – посредника. Того, кто знает, к кому прийти, что сказать, сколько заплатить.
И вот теперь мне нужно найти такого ушлого малого, а объявление они почему-то не дают. И местные меня пока не знают настолько, чтобы свести с нужным человеком. Так что шёл я по скид-роу и думал. Деньги – были. Японские иены, американские доллары, немного канадских. Обменял иены и доллары, кстати, легко, в обменной конторе на Пендер-стрит, в Чайнатауне. Без вопросов, без паспорта – наличные за наличные, курс грабительский, но его это устраивало. Двадцать три канадских доллара за то, что должно было стоить тридцать пять. Кассир – китаец, пожилой, в очках – не смотрел на лицо, смотрел на купюры.
Ну что же, найти посредника, угу… Ну, попробуем по классике, как в кино.
Скид-роу. Бары.
Не «The Maple Leaf» с его туристами и крафтовым пивом. Бары на Ист-Хастингс – настоящие, правда, только для тех, кто живёт здесь. Выбор пал на «Patricia» – по ощущению, по запаху, ну и звук оттуда шёл соответствующий. Паб был маленький, тёмный, с низким потолком и, фуу, даже не хочу думать от чего, липким полом. За барной стойкой – колоритная мадам лет пятидесяти, с сигаретой в зубах и взглядом, который видел всё и не удивлялся ничему. Клиенты – потёртые такие, типичные мужики. Кто в одиночку, кто по двое – пьют и молчат. В углу ящик, Георгий внутри аж умилился, чёрно-белый – правда, крутили по нему бейсбол, который, к слову, практически никто не смотрел.
Уселся у стойки и заказал пиво. Женщина, которую было с трудом видно в облачке табачного дыма, налила спокойно, не спросив документов. Пиво, буээ – дешёвое, горькое, единственный плюс, что холодное.
– Мне нужна помощь человека, который знает толк в бумагах, – сказал он, когда «облачко дыма» пробегало поближе.
Женщина не остановилась и даже не замедлилась. Затянулась, выдохнула дым в сторону.
– Все ищут, – сказала она. – Все, кто сюда приходит, ищут. Бумаги, работу, забвение. Здесь – не тот адрес.
– Я не ищу забвение, мне бы родиться. – Он постарался очаровательно улыбнуться.
Она посмотрела на него. Недолго. Чуть скривила лицо в гневную гримасу, открыла рот – видимо, собираясь послать к дьяволу, а, может, даже маршрут рассказать. Но не успела.
Дверь паба с грохотом распахнулась, лишь какой-то магией удержавшись на навесах. В проёме возник силуэт здоровенного, метра под два, рыжего детины лет тридцати.
– Ро! Ты мне задолжала! – прорычал нежданный гость.
– Да пошёл ты на хер из моего паба! Пока я не позвала копов! – тут же ответила хозяйка барной стойки.
– Ро, а ты заметила, что Мартина уже второй день нету, как бы твой придурок сынишка не загремел в неприятности, ыыы.
– Ах ты ублюдок рыжий! Да, я…
– Тихо, старая ты шлюха. Мы с Мартином на заднем дворе твоего паба, подождём ровно пять минут. Придёшь и уладим всё – я ушёл. Нет – я тоже уйду, а вот Мартину могут понадобиться костыли. Хыы! Хы! – проговорив свою речь побагровевшей женщине, здоровяк вышел на улицу.
Посмотрев ему вслед, мужчина не думал долго, он сразу рванул за ним, ни на что не обращая внимания. На улице увидел, как здоровяк проходит через двор паба, таща за собой какого-то субтильного паренька, и скрывается за зданием. Он за ним, а там уже долго не раскачивался. Разбираться, кто тут прав, а кто нет, желания не было. Была мотивация и возможность, поэтому без разговоров он подскочил к рыжему «битюку». Тот и опомниться не успел, как небольшая серия лёгких и, казалось бы, не болезненных ударов напрочь отключила ему тело. Как говорится, «не вздохнуть, не пернуть». А после, легко закинул на плечо поверженного и прогулочным шагом вынес на прохожую часть, где аккуратно усадил на тротуар. После чего Кай спокойно вернулся в паб, где на него с ожиданием смотрела Ро.
– Рыжий полчаса будет лежать на улице, потом придёт в себя. А паренёк сейчас, скорее всего, уже пошёл отстирывать портки, живой и здоровый.
– Чайнатаун, – сказала она тихо. – «Золотой лотос». Лавка на Пендер, между Колумбия и Каррал. Спроси Вонга. Не заходи с переднего – заходи с переулка. И не приходи после полуночи. Вонг не любит, когда приходят после полуночи.
– Спасибо.
– Тебе спасибо, пиво за счёт заведения, – сказала она и отошла.
«Золотой лотос» оказался не лавкой, а тем, что Кай про себя назвал «барахолкой». Узкая витрина, в витрине – чайные сервизы, фарфор, лакированные шкатулки и ещё куча всяких мелочей. Ну и да, дверь – сзади, через переулок, была, как и сказала Ро. Постучал три раза, и открыл старик – китаец (ну, собственно, а кто ещё? Не чукча же), маленький и сухой, в сером халате. Лицо как в тех аниме-мультиках, такое плоское и всё в сеточках морщинок, глаза, рот – сплошь чёрточки. Даже глаза, которые всё-таки я разглядел, и те – как бусины, чёрные и блестящие. Дед был совершенно не испуганный и не удивлённый при виде великолепного меня. Стоял как оловянный солдатик и зыркал оценивающе.
– Вонг? – спрашиваю его.
– Ты кто?
– Мне нужны бумаги.
– Кому? Откуда? Зачем?
– Мне. От ниоткуда. Чтобы жить.
Аж самому себе втащить захотелось от нашего разговора, если честно.
Вонг смотрел. Долго. Потом – отступил, пропустил внутрь.
Комнатка была маленькая, заставленная всяким, на мой взгляд, хламом, и оттого тесная. Чай, травы, коробки, бумаги. Бумаг было просто до едрени фени и разных форматов – стопки каких-то заявлений, пачки, пакеты, бланки, короче, глаза разбегались. А на стене – каллиграфия и два иероглифа, которые смог прочитать: «долг» и «польза».
– Садись, – сказал Вонг.
Присели, Вонг – напротив, за столом, на котором лежала лупа, пинцет и несколько печатей: красных, резиновых, с иероглифами и латиницей.
– Мне нужно свидетельство о рождении, – говорю сходу, без разговоров о погоде. – Британская Колумбия. И – всё, что из этого следует.
– Свидетельство – можно, – сказал Вонг. – Вопрос – какое. Чужое, на существующего человека – рискованно. Если он жив и объявится – будут вопросы. На умершего – если смерть не зарегистрирована – можно, но нужно знать, кто умер и где его свидетельство. Новое – «отложенная регистрация» – можно, но нужны свидетели. Два. Которые подтвердят, что знают тебя с рождения. Или – с детства. Лица, имена, адреса. Проверять, скорее всего, будут – звонком или письмом. Но проверят.
– Свидетели? – Кай подумал. – А если свидетели – здесь, в Ванкувере? В Чайнатауне?
Вонг поднял бровь – едва заметно, но Кай увидел.
– В Чайнатауне все знают всех. Если двое скажут, что помнят тебя мальчишкой, – клерк поверит. В Чайнатауне в сороковых и пятидесятых рождались дома, не в больницах. Регистрация – была, но не всегда. Отложенная регистрация – не экзотика. Клерк видел десятки. Но… – он помолчал. – Свидетели должны быть настоящими. Не актёры. Люди, которые, если клерк позвонит, скажут то же, что сказали бы тебе. И не передумают.
– Сколько?
– Свидетельство – пятьсот. Свидетели – по сто каждому. SIN – ещё двести, после свидетельства. Водительские права – сто пятьдесят. И – моё время. Двести. Итого – тысяча двести пятьдесят. Канадских.
Кай прикинул. После грабительского обмена в Чайнатауне у него было около четырёхсот канадских долларов, плюс ещё немного американских, которые можно было обменять. Итого – может, пятьсот-шестьсот. Не хватало.
– У меня есть пятьсот, – сказал он.
Вонг не изменился в лице.
– Пятьсот – свидетельство и один свидетель. Второго – найдёшь сам. SIN – когда будет свидетельство и деньги. Водительские – потом. Или – работаешь на меня. У тебя руки есть, лицо есть, ты не наркоман, не пьяница. Мне нужны люди, которые могут… доставлять. Не спрашивая, что и зачем.
