Текст книги "Иной путь хищника (СИ)"

Автор книги: Анатолий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Анатолий
Иной путь хищника

Глава 1

Георгий Анатольевич Мехнецкий не любил пафосных слов про «настоящих мужиков». Он считал, что настоящий мужик – это тот, кто утром заводит машину, потому что надо отвезти детей в школу, потом идёт на смену, чинит то, что сломалось, и вечером успевает прикрутить полку, пока жена режет салат. Вот это и была его жизнь. Если исходить из поговорки, где краткость – сестра таланта, то всё сказано. Но жизнь человека в двух словах не опишешь.

При этом он, как и любой живой человек, имел свои увлечения. Среди них было много всего: и различные гаражные поделки – а будучи по образованию инженером-универсалом, он справлялся с ними легко, – и спорт, которому он тоже отдавал должное. В молодости он серьёзно занимался кикбоксингом – это помогло попасть в разведку во время срочной службы. Иногда он ковал, иногда собирал что-нибудь особенное, воплощая идеи из прочитанных книг.

Да, читать он любил – много и разного, в основном фантастику. С появлением красочных фильмов от Marvel дошёл и до фанфиков. Самое сложное было – совмещать увлечения с семейной жизнью и работой.

Что такое инженер-универсал? О, это, как говорили многие его преподаватели, значит уметь всё: от работы со сваркой до токарных работ. Правда, освоить всё на должном уровне не хватит и целой жизни. Так оно и получилось, однако Георгий не жаловался. Да, увы собрать космический корабль он не мог, зато с вещами попроще справлялся легко. Знания у него были практически в любом направлении, а по необходимости он их просто углублял.

К моменту, изменившему всё, ему было пятьдесят. Не старик, но уже с сединой на висках и с такой усталостью в плечах, которая не от тяжёлой работы, а от того, что слишком много лет он был опорой для близких. Он работал инженером-механиком на заводе, где делали гидравлические узлы для спецтехники. «Очень сложные и крутые штуки собираю», – так он шутил, когда спрашивали, чем занимается. На деле там не было романтики, зато была точность: ошибка в полмиллиметра – и узел потечёт, а машина встанет. Георгий работал без ошибок, за что его ценили.

За пятьдесят лет жизни он многого добился – и всё своим трудом. Жильё у них было обычное: трёхкомнатная квартира в панельном доме, с балконом, на котором зимой намерзает лёд, а летом сушится бельё. А его особой вотчиной была соединённая из трёх боксов мастерская-гараж, где он частенько пропадал, реализуя очередную фантазию. Из-за этого в прихожей квартиры всегда пахло не только едой, но и чуть-чуть машинным маслом: Георгий иногда приносил домой мелкие детали, чтобы доделать их, когда на работе не успевал. Или тащил из гаража какие-нибудь мелочи, поковырялся с ними – и потом спится крепче.

Жена, Лена, работала бухгалтером. Спокойная, собранная, она держала в голове все счета, сроки и дни рождения родственников. А главное – была любящей и понимающей женщиной и не пилила мужа за его причуды. Когда подруги спрашивали её: «Да как ты ему позволяешь таскать домой железки всякие?», она спокойно улыбалась и говорила: «Пусть лучше железо, чем бутылки, как у ваших».

Старшему сыну, Паше, было шестнадцать. Он уже смотрел на отца как на человека, у которого есть чему поучиться, но стеснялся это показывать. Подросток – этим всё сказано: извечная проблема отцов и детей. Вроде бы родные люди, а полного понимания пока не достигали. Младшая, Катя, была восьмилетней вихревой стихией: она влетала в комнату, обнимала, тут же забывала, зачем пришла, убегала, возвращалась, просила бутерброд, снова обнимала и опять убегала. Георгий обожал эту её бесконечную энергию, хотя и уставал от неё – чего уж там.

Он помнил утро того дня так, словно оно было снято на старую плёнку: чёткое, но с зернистостью. Лена торопилась – проспала на пять минут. Катя капризничала, что бутерброд не такой, как вчера. Паша молча доедал, уткнувшись в телефон. Георгий стоял у окна, подгонял детей, накрученный женой, пил крепкий чай и смотрел, как дворник сметает жёлтые листья. Всё было привычно, обыденно – как обычно.

А потом начался полный сумбур: реальность расплывалась, будто с великого бодуна, все в тумане. Автобус, на котором ехали Лена и Катя, попал под атаку дронов на перекрёстке у старого моста. Георгий узнал об этом не сразу. Сначала ему позвонили с завода: «Георгий, ты где? Тебе звонили». Потом раздался звонок от Паши – дрожащим голосом: «Папа, мама и Катя… Автобус… Срочно приезжай!»

Когда он добрался до места, там уже стояли машины экстренных служб, мигали огни, а толпа людей толпилась за ограждением. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то пытался прорваться сквозь кордон. Георгий не кричал. Он просто стоял и смотрел на искорёженный автобус, и внутри у него всё сжималось так, что дышать было тяжело. Он считал себя атеистом, но в тот момент молился всем богам, какие только всплывали в голове, – лишь бы они выжили, лишь бы с его близкими всё было нормально. Да, это было эгоистично, но кто в такой ситуации думал бы иначе?

Лену не спасли: она погибла мгновенно. Катя выжила, но была в коме. Врачи говорили про кровоизлияния, про отёк мозга, про необходимость операции – и про деньги. Операция была сложной, её могли сделать только в какой-то новой больнице в столице, и стоила она столько, что Георгий даже не смог сразу осознать эту цифру вслух.

Домой он приехал уже поздно, и там, разумеется, было тихо. Паша сидел на кухне, смотрел в одну точку и уже не плакал. Георгий сел рядом, положил руку ему на плечо. И впервые в жизни не знал, что сказать. Жизнь никак не подготовила его к такому. Слова «всё будет хорошо» звучали бы как издевательство и откровенная брехня, поэтому он сказал:

– Я достану деньги, слышишь? Катя будет жить. Любой ценой. Сынок, но мне нужна твоя помощь. Ты должен пожить с дедушкой и бабушкой, пока я буду добывать денежку. Мне придётся уехать. Пока меня не будет, ты должен стать опорой для Кати. Справишься?

Пашка поднял на него заплаканные от горя глаза, в которых читалось: «Я боюсь». На слова у него явно не было сил, и парень ничего не ответил – лишь твёрдо кивнул. Георгий кивнул ему в ответ, крепко обнял.

– Я очень надеюсь на тебя, сынок. Всё будет нормально. Мы справимся.

На следующий же день Георгий пошёл в военкомат. У него была срочная служба в разведке, хорошая характеристика, опыт работы с техникой – и, главное, он не боялся. Он не хотел быть героем. Он хотел денег. Контракт давал выплаты, подъёмные, ежемесячные начисления. Этого должно было хватить на операцию. А если нет – значит, он будет воевать дальше, пока не наберёт нужную сумму.

Но была ещё одна причина, о которой он не говорил даже себе вслух, – месть. Холодная, тяжёлая, как кусок свинца в груди. Боль будто пронизывала всю его внутреннюю суть. Он не знал, кто именно выпустил тот дрон, кто отдал приказ, кто просчитал траекторию и зачем вообще это делать. Но он знал, что где-то есть люди, которые делают такие вещи, – и он хотел оказаться там, где эти люди становятся целью.

Служба началась быстро. Его взяли в инженерно-сапёрную группу: разбираться с техникой, ставить заграждения, разминировать, иногда сопровождать колонны. Здесь было много таких же мужчин – тех, кто кого-то потерял. Поэтому он не выделялся: работал чётко, без лишних слов, и вскоре стал тем, на кого все оглядывались, когда что-то шло не так. «Мех разберётся», – говорили про него.

Время шло, боль потери, конечно, не ушла – она лишь стала слегка приглушённой. Сын понемногу оживал: они часто переписывались и созванивались, и Паша очень просил, чтобы отец вернулся. Но самое главное – деньги помогли дочке: она шла на поправку, и это грело душу.

Однажды колонна попала в засаду. Они шли по узкой дороге между холмами, когда с высоты ударили из гранатомётов. Машины горели, люди разбегались, кто-то выкрикивал приказы, кто-то просто звал на помощь. Георгий пытался вытащить водителя из загоревшейся машины, когда рядом рвануло.

Последнее, что он помнил, – жар, ударная волна, которая сбила его с ног, и мысль: «Не успел».

А потом была темнота. И в этой темноте – странный холод, будто его тело рассыпалось на частицы. А следом – резкий, оглушающий переход: не свет в конце тоннеля, а внезапное ощущение тела. Маленького, хрупкого, но с такой острой болью внутри. Мысли в голове плавились, мозг будто кипел. «Где я? И… кто я?»

Пы. Сы: начал потихоньку править текст. Так как мне намекнул один из подписчиков, про «политическую ситуацию», я не стал сильно менять общий тон этой главы. Оставил некую «безликость», но все же чутка добавил жизни в главу. Надеюсь так по лучше.

Глава 2

Война кончилась – и тут же началась новая. Только эта война шла не снаружи, а внутри: в груди, в голове, в каждом вдохе, где вместо воздуха – пепел. Слишком много смертей. Слишком много рёбер, хрустнувших под когтями.

Логан стоял на берегу какой-то европейской речки. Запах пороха въелся в кожу, будто его уже не смыть ничем. Руки помнили, как ломаются кости, и это знание было тяжёлым, липким, как смола. Он убивал на этой войне много. Слишком много – даже для того, кем он был. А зверь внутри… Он не просто насытился. Он привык. И теперь сидел там, довольный, тёплый, тяжёлый – как кот, который устроился на самом удобном месте и уходить не собирается.

И тут, как назло, в голове всплыл совет Огуна – голос старого учителя, врезанный так глубоко, что даже если захочешь забыть – не выйдет.

«Ты не победишь зверя, заперев его. Ты победишь его, научившись жить рядом с ним так, чтобы он не рвался наружу. Отправляйся в Японию. Найди человека по имени Бандо Сабуро. Он знает, как учить таких, как ты, – не мечу, а покою».

Логан хмыкнул про себя: «Покой? Да я уже забыл, как это слово звучит». Но выбора не было. Остаться – значит через год или два стать таким же, как те, кого он привык убивать.

Виктор тогда покрутил пальцем у виска: «Чего ты нюни распустил?» Но Логан не спорил. Просто собрал вещи.

Япония встретила его равнодушно – вообще никак. Будто он для неё был не легендарным мутантом, а просто ещё одним прохожим, которому не хватило сдачи. У них с братом всегда был талант «искать», так что найти спрятанную в горах деревню Жасминовые Водопады оказалось проще, чем найти открытую лавку в воскресенье: зашёл, спросил, пошёл.

Бандо Сабуро оказался невысоким, сухим стариком с глазами, которые, казалось, видели не только его лицо, но и все его грехи, страхи и даже те сны, о которых Логан старался не вспоминать. Он посмотрел на Логана так, будто уже знал, что будет дальше – и не был в восторге.

– Ты пришёл учиться контролю, – сказал он без предисловий. – Но контроль – это не клетка. Клетка ломается. Контроль – это когда зверь сам решает остаться внутри.

Логан мысленно закатил глаза. «Опять эти местные заморочки. Ну ладно, давай превозмогать».

Но обучение оказалось совсем не тем, к чему он привык. Никаких спаррингов, никаких мечей, никакого «бей сильнее». Только покой и тишина. Сидеть у водопада по шесть часов и слушать, пока шум воды перестаёт быть шумом и становится частью тебя. Рубить дрова и замечать, когда рука дёрнется быстрее, чем нужно, – и останавливать. Дышать так, чтобы каждый вдох был осознанным: ведь зверь живёт в том дыхании, о котором ты позабыл.

«Да-да, обычная дыхательная гимнастика, только с пафосом», – думал Логан. Но делал. Потому что внутри становилось чуть тише. Не навсегда, но хоть на минуту.

Четыре года. Логан приехал в Японию зверем, а из неё вышел… ну, не человеком. Но кем-то, кто хотя бы знал, как с этим зверем соседствовать. Впервые за долгие годы его руки к чужому горлу тянулись вяло, будто устали.

Итсу он встретил на четвёртом году. Она шла по тропе от храма с корзиной трав, и Логан остановился, будто в него снова выстрелили – только на этот раз не в тело, а куда-то глубже, туда, где обычно тихо. Вместо боли было приятное тепло, и внутренний зверь не напрягся, оценивая угрозу. Он просто лёг и затих, как верная собака, которая наконец-то нашла место у огня.

Итсу увидела его и тоже замерла – но не от страха, а от любопытства. Она не испугалась. И в её взгляде не было ни осуждения, ни жалости – только понимание: перед ней стоял усталый, израненный мужчина, который пытался быть лучше, чем он есть, и не знал, получается ли.

Любовь между ними появилась легко, без фанфар и клятв. Просто однажды она осталась после ужина – а он и рад. А на следующее утро вернулась. И на следующее. Так и сложилось: тишина, в которой двое людей дышали рядом и понимали, что этого достаточно.

Когда Итсу сказала, что беременна, Логан впервые в жизни испугался – не за себя, а за кого-то другого. Это чувство было новым и странным, как надеть чужую куртку: вроде подходит, но всё равно не по размеру.

По обычаю деревни, чтобы стать отцом, он должен был пройти бой – доказать, что способен защитить. Бандо Сабуро организовал ритуал, и всё должно было быть честно. Логан и не собирался устраивать мясорубку: он был уверен в своих навыках. Но тут в дело влез Мурамаса – бессмертный кузнец, который давно точил зуб на Логана.

Взрыв прогремел прямо во время поединка. Логана отбросило, когти выскочили непроизвольно – и один из жителей деревни, стоявший слишком близко, упал с разрезанной грудью.

– Я не хотел… – начал Логан.

– Контроль, – перебил Бандо Сабуро, – это когда ты успеваешь убрать когти до того, как они в кого-то войдут. Ты успел? Нет. Человек мёртв. Тебе понятно, что это значит?

Логан хотел спорить, хотел объяснить, что это был несчастный случай. Но слова застряли в горле. Потому что старик был прав.

Он собрал вещи и пошёл к выходу из деревни. Ожидал, что пойдёт один. Но на тропе, у последнего поворота, стояла Итсу – с котомкой на плече и тем же спокойным лицом, что всегда.

– Я не спрашиваю разрешения остаться с тобой, – сказала она. – Я говорю, что остаюсь.

Логан хотел возразить. Хотел сказать, что он опасен, что за ним придут, что она не представляет, с чем связывается. Но она посмотрела на него так, что все слова стали ненужными. Он молча взял её котомку, перекинул через плечо, и они пошли.

Ночь в домике у озера была такой тихой, что Логан почти не верил, что так вообще бывает. Итсу спала, прижавшись к нему, а он лежал и прислушивался не к ветру, а к тому, как всё вокруг не трещит. Ни погонь, ни врагов, ни чужих следов. Только запах дождя, тёплая кожа Итсу у ребра и ощущение, что хоть на эту ночь мир решил оставить их в покое.

Они не строили планов «навсегда». Просто каждый день собирали своё маленькое счастье по кусочкам: он чинил крыльцо, она сажала цветы у забора, которые всё равно гибли в этом климате, но ей нравилось, что они пытались жить. Для Логана такая жизнь была чем-то новым, и где-то в глубине души он боялся, что за счастье потом придётся платить.

А Ромулус, ублюдок, который уже не первый раз лезет в его голову и жизнь, пришёл как тень – та самая, что ложится на дом раньше, чем ты замечаешь, что солнце село.

Сначала пропали следы. Логан, вышедший утром проверить тропу у воды по старой привычке, увидел, что его собственные следы, оставленные ещё вчера, будто стёрли.

«Что за херня?» – плохое предчувствие сжало горло.

След не размыло дождём и не засыпало пылью – именно стёрло, как ластиком. Потом он заметил, что птицы молчат. Не просто молчат – их нет. Как будто лес на километр вокруг из мира вынули и обратно без звука положили.

А потом пришли ниндзя «Руки».

Их было столько, что считать не было смысла – двадцать, тридцать, а может, и больше. Они выступали из‑за стволов по одному, по двое, и конца края им видно не было. Двигались как части самой темноты: без шагов, без дыхания, без лишних движений. Их мечи не звенели – они резали воздух так, будто он был тканью.

Логан понял, что будет сложно, когда первый клинок вошёл ему под ключицу – неглубоко, но точно, в щель между мышцей и костью, туда, где боль не режущая, а ноющая, тупая, отдающая в руку. Он даже не заметил, откуда взялся тот, кто ударил. Просто вдруг в его теле выросла сталь, а перед ним возникла фигура в чёрном, которая уже отступала назад в тень, как чернильная капля, всасывающаяся в бумагу.

Когти с чавкающим звуком рванулись наружу, а вместе с ними и внутренний хищник – злой, предвкушающий бой. Джеймс не стал его сдерживать. Впервые за годы не стал.

Первого ниндзя он поймал когтями в горло, когда тот попытался нанести удар, – проворачивающее движение кистью. Горло хрустнуло, и тело обмякло так быстро, что Логан даже не успел почувствовать удовлетворение. Он уже поворачивался к следующему.

Второй и третий пришли одновременно – справа и слева, с клинками на разных уровнях: один метил по рёбрам, другой – по бёдру. Джеймс ушёл от одного, но не от другого: меч вошёл ему в бок, и он почувствовал, как лезвие задело печень. Исцеляющий фактор уже стягивал рану, но кровь хлынула, и на секунду мир стал белым.

Он ответил. Когти – одному по лицу, сверху вниз, через глаза. Тот закричал и упал, и из его головы хлынуло, как из разбитой посуды. Второй отскочил, но недостаточно: Логан поймал его за ногу, дёрнул на себя и вскрыл живот от паха до грудины одним движением. Кишки вывалились в мокрую траву, и ниндзя ещё дышал, когда Логан уже двигался к следующему.

Четвёртого он убил просто – ударом головы в лицо, ломая маску и кости под ней, а потом добил когтями в горло. Грязно, да, но на эстетику времени не было. Пятый попытался зайти со спины – Логан услышал его, потому что тот дышал. Один вдох. Он развернулся и перерезал ему трахею так, что кровь брызнула ему на лицо – горячая и липкая.

Шестой, седьмой, восьмой – они не кончались. Он резал, рвал, ломал, и тела падали вокруг него, но их было слишком много. Ему наносили раны: меч по спине, тупой удар в почку, клинок по бедру до кости. Раны заживали, но каждое новое отверстие стоило секунды, а секунд становилось всё меньше. Его рубили как дерево – не одним ударом, а множеством мелких, каждый из которых не смертелен для него, но ослабляет и выматывает.

К десятому он был изрезан так, что куртка висела лохмотьями, а тело под ней представляло собой сплошные раны, которые затягивались и снова открывались от движения. Он чувствовал, как рёбра трещат под ударами, как правое плечо перестаёт слушаться: меч перерубил сухожилие, и оно срослось, но криво. Левый бок горел, потому что его пырнули дважды в одно и то же место, и регенерация уже словно бы путалась, не зная, какую рану латать первой.

Он дрался отчаянно, надеясь дать время – дать Итсу шанс уйти. Он орал ей: «Уходи, беги!» – но голос тонул в стали и чужом дыхании.

Но Итсу решила иначе. Она вышла из дома с коротким мечом в руках – спокойная и злая, полная решимости биться за их счастье, за их будущее. И в этот момент всё сломалось.

Ниндзя не стали её убивать. Они окружили её так, чтобы Логан видел её, но не мог до неё дотянуться. Между ними выросла стена из теней и стали. А потом к сцене присоединился Ромулус – высокий, выше Логана, массивный и широкоплечий. Волосы длинные, тёмные, с лёгкой проседью; на руках – крупные браслеты, полностью покрывающие предплечья, из странного металла. Он выглядел словно спустившийся из дворца император в дорогих одеждах, с надменным лицом. Ромулус вышел из‑за деревьев не спеша, как будто пришёл на чаепитие.

– Ты думал, что спрятал её, – сказал он, глядя не на Логана, а на Итсу. – Ты думал, что дыра на отшибе и тайна – это защита?

Логан зарычал. Не по‑человечески: звук вышел из того места, где зверь жил всегда, и был не голосом, а вибрацией, от которой у ближайших ниндзя задрожали руки. Когти выскочили снова – те, на левой руке, сломанные в бою, отросли криво и были длиннее, чем нужно. Он рванул вперёд, разрезая двоих на пути: одного по животу, другого поперёк груди, – но его ударили не кулаками и не клинками.

Его ударили тенью – извращённой магией, что даже не принадлежит этому миру. И били они именно по его восприятию. Один из ниндзя сделал жест, и мир на секунду замер. Время не остановилось – оно осело, как пыль. Логан почувствовал, как его ярость стала тяжёлой, как свинец, и не могла сдвинуться с места. Тело, изрезанное, истекающее кровью, зараставшее ранами, которые не успевали затянуться, превратилось в камень. Мышцы окаменели. Когти остановились в воздухе, в сантиметре от горла очередного ниндзя, и не могли двинуться дальше.

В эту секунду Итсу закричала. Девушка, испытывая беспомощность и уже догадываясь, что сейчас случится, выкрикнула его имя так, будто хотела оставить его себе навсегда.

А потом её забрали. Без боя, не напрягаясь: её просто увели сквозь тень. И когда Логан смог снова двигаться – а смог он не через секунду, а через тридцать долгих секунд, каждая из которых была как час, – её уже не было. Остался только запах дыма и ощущение, что он опоздал.

Дом подожгли не для того, чтобы скрыть следы. Дом подожгли, чтобы оставить доказательство.

Магия «Руки» работала тонко, как яд: она не создавала иллюзии, а подменяла реальность на короткий срок. В сгоревшем доме осталось тело. Да, оно было обгоревшим, но достаточно узнаваемым, чтобы Логан, стоя перед дымящимися балками, почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Он не хотел верить, но доказательства были слишком жестокими, чтобы их игнорировать: знакомый кулон, кусочек ткани от платья, отпечаток, который мог быть только её.

«Рука» знала, как бить по самому больному: не просто убить, а заставить поверить, что ты опоздал. Что ты не смог защитить. Что тишина, которую ты так ценил, была просто паузой перед ударом.

Логан кричал, разбивал руки в кровь об остатки сгоревшего домика. С рычанием опустился на колени у пепла, провёл рукой по тому, что осталось от крыльца – того самого, которое чинил, – и вновь почувствовал, как ярость не даёт ему дышать. Как кровь в венах закипает от коктейля из гормонов. Мысли в голове метались, хищник внутри требовал крови. Он забрал его женщину. Нужно его найти и стереть с лица земли, даже если для этого придётся разобрать этот мир по кирпичику.

И никто из тех, кто устроил этот спектакль, не понимал одной вещи: Логан был не просто охотником, который ищет след. В его сути жил хищник, не знающий пощады, и сейчас у него вырвали одну из цепей, что его сдерживала. Он этого точно не забудет и точно отомстит. Это лишь вопрос времени, а его у него много.