Текст книги "Иной путь хищника (СИ)"

Автор книги: Анатолий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Виктор поднял голову. Глаза – жёлтые, не человеческие, не кошачьи, а что-то между. Зрачки сузились в вертикальные щели.

– Кха, драться ты умеешь, – сказал он, и в голосе была не насмешка – уважение. Холодное, звериное, но уважение. – Кто ты?

– Ну, если коротко, то ты мой дядя, – ухмыльнулся Кай.

– Дядя… – он оскалился. – Интересно.

Он бросился снова. Но по‑другому: без прыжка, без рывка – пошёл вперёд, как лавина. Когти работали сериями: сверху, сбоку, снизу – каждый удар смертельный, каждый нацелен на шею, лицо, пах. Он не пытался победить технически – он давил темпом.

Кай открылся потокам энергий, «ци» потекла, как река в море. Тело стало лёгким, реакции – острыми. А главное – восприятие: каждый удар Виктора он видел не глазами, а контуром. Ему нужно было понять, почему он не может его распылить.

Ци Крида была… пипец какой плотной, и её было до чёрта! И тут-то Кай понял, что осёл, а не мастер. Крид, как и вся его семейка, были «регенераторами», то есть мутантами, подключёнными к измерению энергии «жизни». «Ци» – это энергия жизни… Забавно сложилось, что те, кто умеет ею оперировать, не имеют к ней неограниченного доступа, а те, у кого доступ есть, не могут ею управлять. И только Кай оказался «между». Но сейчас не про его плюсы речь.

Как оказалось, у «регенераторов» из‑за наполненности их жизненной энергией есть своего рода «резист» к атакам того же спектра энергии. Проще говоря, гораздо эффективнее применять техники «ци» на себя, чем пытаться развеять родичей и, наверное, других ребят с «исцеляющим фактором». Ну, ок, значит, по старинке.

Ци дяди двигалась на долю секунды раньше мускулов, и Кай читал это, как открытую книгу.

Правая рука – блок‑удар. Коготь Виктора шёл к горлу. Кай развернул предплечье, принял на кость – напитанная «ци» кость держит: больно, но держит, – и одновременно ударил левой. Когти в бицепс. Мышцы лопнули, рука дёрнулась, повисла.

Виктор зарычал и ударил второй рукой. Кай ушёл, но не до конца: три когтя прошли по рёбрам, срезая кожу и мясо до кости. Боль вспыхнула – и тут же отступила: ци стянулась к ране, ткани начали срастаться.

Удар ногой в колено – с импульсом ци, не просто физика. Энергия вошла в сустав, хрящ разлетелся, как стекло. Виктор рухнул на колено, и Кай ударил сверху – обе руки, когти вниз, в плечи, пробивая ключицы, вбивая его в асфальт.

Тот заорал – от ярости. Его тело дёрнулось, регенерация закипела под руками Кая: мясо пульсировало, пытаясь затянуть раны вокруг когтей, будто тело Крида хотело сожрать его пальцы. Кай рванул руки вверх – вырвал куски мяса. Ключицы разошлись, плечи обмякли.

Удар кулаком в лицо – без когтей, с вложением ци. Пол под головой Виктора треснул. Асфальт крошился, пыль поднялась, голова ушла в воронку.

– Не вставай.

Виктор не слушал. Его регенерация работала, как сумасшедшая печь: ци кипела, раны затягивались на глазах, ключицы срастались, колено выпрямлялось. Он дёрнулся, перевернулся, выбивая когти из асфальта, и рыкнул – длинный, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в окнах клуба.

Кай встретил его. Удар – блок. Удар – блок. Контрудар – когти по бедру, до кости. Виктор зашипел, вцепился Каю в плечо – когти вошли, провернули. Кай скрипнул зубами, направил ци, и его собственное мясо сомкнулось вокруг когтей Виктора, фиксируя их. Тот дёрнул – не вытащил. Кай держал его руку, как в тисках, и бил свободной: в лицо, в горло, в ключицу. Каждый удар – с импульсом, каждый – как удар кузнечного молота.

Крид дёргался, регенерация латала его, но Кай бил быстрее, чем заживало. Он доминировал – жёстко, методично, как мясник, разделывающий тушу. Не потому что Виктор был слаб, просто Кай сильнее. И физически, и техничнее. Да, Крид за свою жизнь много дрался и научился это делать. Но одно дело – против людей со стандартными физическими возможностями, и совсем другое – против такого же монстра, да ещё обученного именно ближнему бою. Плюс энергетически: Кай был мастером. И ци была его козырем, которого Виктор не понимал и не мог скопировать.

Виктор отступал. Кровь – его, Кая, смешанная – собиралась в лужи на асфальте. Его раны затягивались, но Кай наносил новые быстрее. Сначала – порез на спине. Потом – разбитое колено. Потом – вырванный кусок бицепса. Крид регенерировал, но каждое новое ранение опаздывало, и Кай наслаивал удар на удар, не давая восстановиться.

Очередной удар – открытая ладонь в грудину, с вложением, как учили в Кунь‑Луне. Импульс прошёл сквозь рёбра, и Кай почувствовал, как сердце Виктора дрогнуло, сбилось с ритма. Крид отступил, хватая воздух ртом. На секунду – на одну секунду – его глаза стали ясными, не звериными. Человеческими.

И в эту секунду Кай услышал – не ушами, а через восприятие «ци» – вспышку из клуба. Мощную, яркую, как факел. Гамбит. Что‑то заряженное, что‑то большое. И крик Джеймса.

Кай повернул голову. На долю секунды. Долю секунды – и увидел: в проёме двери клуба, в полутьме, Рэми ЛеБо швырял не карту – целый игровой стол, заряженный розовой энергией, как ядро, прямо в Джеймса. Логан не видел – он стоял спиной к Гамбиту, в этот момент обернувшись на шум уличного боя.

Не думая, Кай отпустил Виктора. Развернулся. Вскочил. Влетел в дверной проём, на ходу формируя щит из «ци», перекрывая Джеймса. Стол ударил его в грудь.

Взрыв.

Удар был чудовищным. Кинетическая энергия заряженного предмета плюс взрывная волна. Кай влетел обратно на улицу, пробил стенку клуба – кирпич, штукатурка, пыль – и врезался в фонарный столб. Столб согнулся. Кай повис на нём, как тряпичная кукла.

Боль была… далёкой. Как эхо в горах. Он слышал, как хрустнули рёбра – его кости не адамантий, конечно, но тоже крепкие из‑за укрепления. Но вот хрящи между ними пострадали, и кожа обгорела. Пошевелился, замер – что‑то в плече сместилось. Ци металась, как загнанный зверь, пытаясь латать повреждения.

– Батя… – прохрипел он, поднимая голову. – Ты цел?

Джеймс стоял, уставившись на него. В его глазах было что‑то новое – осознание. Этот парень, который назвал его отцом, только что закрыл его собой.

– Я цел, – ответил Джеймс. – Ты…

– Живой, – Кай оттолкнулся от столба. Кости хрустнули, встали на место. Рёбра срастались. – Живой. Это… кхе… преувеличение, но живой.

Он повернулся, сканируя улицу. Ци Виктора…

«Сука».

– Он ушёл, – Кай сплюнул кровь. – Пока я… отвлёкся.

Джеймс посмотрел на него. Потом на улицу, где в луже крови медленно растворялись следы Виктора. Потом снова на Кая.

– Ты закрыл меня от этого стола.

– Ага.

– Мы знакомы-то несколько дней. Почему?

Кай вытер лицо рукавом. Посмотрел на руку – кровь, своя и чужая, перемешанная. Костяшки срастались, кожа натягивалась.

– Ты мой отец. Этого достаточно.

Джеймс молчал. Потом подошёл, протянул руку. Кай схватился, поднялся. Они стояли друг напротив друга – два мутанта, покрытые кровью и пылью, на фоне разрушенной стены и погнутого фонарного столба.

– Ну что, – Кай хмыкнул, – план был простой: найти Гамбита, узнать про остров, поехать туда и надрать задницу Страйкеру. Пункт первый – выполнен. Пункт второй – частично. Пункт третий…

– Пункт третий будет весёлым, – закончил Джеймс.

Из дверей клуба осторожно выглянул Рэми. Он держался за бок – Джеймс, видимо, успел его «эффективно обработать», но без серьёзных травм: хромал, морщился, но на ногах держался крепко. В его глазах было что‑то среднее между восхищением и ужасом.

– Вы, ребята, – сказал Гамбит, глядя на разрушенную стену, погнутый столб и Кая, с которого стекала кровь, прямо на глазах затягивающая раны, – вы совсем психи, да?

– Психи? – Кай тряхнул головой, выплёвывая остатки пыли. – Нет. У нас тут семейная драма. Это хуже.

Рэми моргнул. Потом рассмеялся – хриплым, искренним смехом, в котором было больше облегчения, чем веселья.

– Ладно, – он поднял руки. – Хватит. Я сдаюсь, расскажу всё, что знаю про остров. Только… больше не бросайте в меня столы. И вообще – ничего не бросайте.

– Это ты бросал столы, – заметил Джеймс.

– Детали, mon ami, детали. Пойдёмте внутрь. Я угощу вас кофе. Или виски. Или тем и другим… После такого нужно проспиртовать мозги.

Глава 27

Виктор Крид шёл по коридору подземного комплекса, и каждый шаг отдавался в теле тупой, ноющей болью. Впрочем, она была уже скорее отголоском – примерно как через год после сильных травм при неудобном движении тревожат старые шрамы. Но Виктор ненавидел боль – в принципе, даже не потому, что не мог её вынести (он выносил всё), а потому, что она напоминала: он уязвим. Пусть на секунды или, как сегодня, на минуты, но кто‑то заставил его тело работать на восстановление в полную силу. И этот кто‑то не был его «братишкой» Логаном.

Это злило сильнее, чем сами раны. Его эго или звериное начало поскуливало где‑то внутри: он столкнулся с более сильным хищником и без компромиссов проиграл.

Рёбра срослись ещё тогда, когда он, воспользовавшись случаем, сбежал, – но внутри остался осадок, словно накипь в котле. Кости, мышцы, связки – всё зажило, но та непонятная энергия, которой этот ублюдок его так щедро «потчевал», всё ещё гуляла по телу эхом. Виктор чувствовал это: странное, чужое, горячее, будто кто‑то влил ему в кровь раскалённое масло, и оно до сих пор не остыло. Неприятно, болезненно – чужеродно.

Массивная дверь в конце коридора открылась с гидравлическим вздохом. За ней был кабинет Уильяма Страйкера: серые стены, металлический стол, монитор, на котором крутились спутниковые снимки. Сам полковник сидел, сцепив пальцы, будто молился на собственные руки.

– Ну? – Страйкер даже не поднял головы. – Вижу по твоему лицу, что хорошими новостями ты не порадуешь.

Виктор, зыркнув из‑под массивных бровей, вошёл и плюхнулся в кресло напротив – мебель взвыла под его весом, кожаная обивка хрустнула.

– У тебя минусы в активах, Уильям. Два «хамви» – в ноль. Вертолёт – в ноль. Команда Зиро – то же в ноль. И я, – он ткнул себя пальцем в грудь и прорычал, – я тоже, мать его, почти в ноль.

Страйкер поднял глаза. Медленно. С той обязательной аккуратностью, с какой человек поднимает стакан, когда вдруг понимает, что внутри не вода, а кислота.

– Ты? – переспросил он. – Виктор Крид. Почти ноль.

– Не ноль, – Виктор рыкнул тихо, но от этого рыка задрожал пластиковый стаканчик на столе. – Почти. Это разные вещи, Уильям. Это был не Логан! Я его резал. Он резал меня. Но он… – Крид замолчал – не из драматизма, а из злости, от которой слова застревали в горле, словно кость. – Он был быстрее. И сильнее. И у него была эта хрень – энергия, а может, «ци». Он ею управлял, как магией, я не знаю, как это называть, но это работает, Уильям. Работает – и это больно.

Страйкер слушал. Лицо оставалось каменным, но в глазах появился тот блеск, который Виктор видел лишь дважды. Первый – когда Уильям впервые увидел Логана. Второй – когда узнал про исцеляющий фактор и понял, что можно сделать с адамантием, если его вплавить в такого, как они.

– Опиши, – коротко бросил Страйкер.

– Молодой. Высокий. Крупный. Хм… На лицо явный смесок европейца с кем‑то из азиатов. Когти – как у Джеймса, но не по три, а по два на руку. Регенерация – быстрая, не хуже нашей. А может, и быстрее: там, где я корчился бы от боли, он спокойно вёл бой. Но главное – энергия. Он не просто бьёт, он бьёт, дополняя удар чем‑то. Я за свою жизнь видел всего пару раз подобное: это были либо мутанты с соответствующими способностями, либо настоящие боевые мастера «ци». Но вот тут нюанс, Уил… Мы с Джимми пытались когда‑то этой хернёй обучиться. Но таким, как мы, это не дано – конфликт способностей, понимаешь? А этому на такой «нюанс» было плевать! Ты ему дыру в груди делаешь, а он тебе улыбается и кишки твои наружу вытаскивает.

Виктор потёр живот, где ещё розовел почти заживший шрам – последний след от того самого жеста.

– Я его резал, Уильям. Резал – а он срастался на глазах. И резал в ответ. Только он делал это… техничнее, да! Он явно хорошо обучен. Не уличная драка, а система. Удары, блоки, приёмы – как в восточных единоборствах, только с когтями и этими его спецэффектами.

– Откуда он? – Страйкер встал и прошёлся. Его шаги были взволнованными и тяжёлыми, словно у человека, которому врач сказал, что жить ему осталось недолго.

– Никто его не послал, – Виктор скривился. – Он сам пришёл. И знаешь, что он сказал? «Привет, дядя».

Тишина.

Страйкер остановился и повернулся к Виктору. Лицо оставалось всё тем же, каменным, но под правым глазом дёрнулся мускул – микросокращение, которое заметил бы лишь тот, кто знал Уильяма так же хорошо, как Виктор.

– Дядя, – повторил Страйкер тихо, словно пробуя слово на вкус.

Он сел. Медленно, с той мягкостью, с какой садится человек, когда колени вдруг стали ватными, а вида показывать нельзя.

– Сын Логана? – произнёс он, и в этом вопросе не было удивления – только расчёт, быстрый и холодный, как у компьютера, перебирающего варианты. – Мутант. Регенератор. Плюс энергия, которая усиливает его сверх того, на что способны Крид и Хоулетт.

– Не «плюс», – Виктор подался вперёд, и кресло скрипнуло. – Не просто плюс. Это не «ещё один». Этот… этот – больше.

Крид, явно на эмоциях, с трудом подбирал слова.

– Джеймс – он… танк. Медленный, крепкий, бьёт как кувалда. Я – быстрее, но тоже прямой: режу, рву, давлю. А этот… Он читает тебя. Чует, куда пойдёт удар, ещё до того, как ты его нанесёшь. Уворачивается на полшага. И бьёт точно, как скальпель, и в каждое попадание вкладывает эту свою энергию, а она бьёт не снаружи, а изнутри. Ты можешь регенерировать порез, а он вложит в него импульс – и ткань не срастается, а горит.

Виктор помолчал, потом, с явным отвращением к самому себе, добавил:

– Мне нужен адамантий, Уильям.

Страйкер поднял бровь.

– Серьёзно?

– Серьёзно, – Крид посмотрел ему в глаза. Жёлтые зрачки – вертикальные, звериные – горели не яростью, а голодом. – Этот парень, если его не остановить, положит нас всех. Не сегодня, так завтра. Джеймс силён, но Джеймс предсказуем. Джеймс – это ярость, это таран. А этот – это мозги плюс сила плюс умение. Он опаснее. Значительно. А с адамантием на костях… – Виктор облизнул губы, и в этом жесте было что‑то хищное, предвкушающее. – …я ему не уступлю.

– Или ты хочешь адамантий, потому что он есть у Логана, и тебе обидно? – Страйкер усмехнулся.

Виктор зарычал – низко, утробно. От этого звука лампочка над дверью мигнула.

– Мне плевать на Джеймса. Мне плевать, у кого что есть. Мне плевать на твои игры, Уильям. Мне нужен козырь, потому что этот… этот не «ещё один мутант». Это проблема.

Страйкер молчал. Долго – по меркам разговора, который обычно шёл в темпе очереди. Виктор видел, как в его голове крутятся шестерёнки: логистика, бюджет, риски, последствия. Уильям Страйкер никогда не думал о людях – он думал о ресурсах. Люди, мутанты, базы, деньги – всё было строками в невидимой таблице, и полковник просто решал, какие строки сложить, а какие вычеркнуть.

– Проблема в том, – наконец произнёс Страйкер, и голос его был ровен, как лезвие, – что двух «росомах» я не потяну. Процедура стоит дороже, чем годовой бюджет моего отдела. Адамантий не растёт на деревьях. Один Хоулетт уже обошёлся мне в политический капитал, который я буду отрабатывать ещё лет пять. Второй…

– Это не «второй». Это угроза.

– Я слышу, Виктор, – Страйкер снова сцепил пальцы. – Но слышать и иметь – разные вещи. Я не могу дать тебе адамантий вот так, по щелчку. Для этого нужна подготовка, лаборатория, команда и, самое главное, разрешение моего… куратора.

– Куратора? – Виктор сощурился. – Ты мне никогда не говорил про куратора.

– Я тебе много чего не говорил, – Страйкер встал и повернулся к окну – точнее, к экрану, на котором крутились спутниковые снимки острова Три‑Майл‑Айленд. – И сейчас не скажу. Но я свяжусь с ним. Если он одобрит, мы поговорим об адамантии. Если нет – будешь работать с тем, что есть.

Виктор зарычал снова, но промолчал. Не потому, что согласился, а потому что понимал: Уильям и так на пределе. Два «хамви», вертолёт, люди, Зиро – всё это были потери, которые кто‑то должен был объяснять наверху. А объяснять, что «два броневика и вертушку сожрал один мутант, которого мы не засветили», – это не доклад, а подписанный приказ на расформирование.

– Свободен, – бросил Страйкер, не оборачиваясь.

Виктор встал. Кресло выдохнуло с облегчением. У двери он остановился.

– Уильям.

– Что?

– Ты боишься.

Страйкер не ответил. Но его плечи – едва заметно, на долю секунды – дрогнули.

Виктор усмехнулся и вышел.

Дверь закрылась. Шаги Крида удалились – обычно лёгкие и пружинистые, сейчас они были тяжёлыми, как удары метронома, и стихли за углом.

Страйкер стоял у экрана ещё секунд тридцать. Потом подошёл к столу, выдвинул нижний ящик и отодвинул фальшдно, достал устройство. Оно выглядело не как телефон или рация – что‑то среднее: плоское, тёмное, без единой маркировки. Экран загорался только при контакте с кожей: сканер отпечатка плюс пульс – двойная аутентификация.

Он нажал кнопку. Гудок – один, длинный, как в старых линиях связи, потом щелчок и тишина ожидания. Тот, кому предназначался вызов, на другом конце не отвечал, пока не считал нужным.

Секунд двадцать. Потом – голос. Глубокий, ровный, с лёгким акцентом, который Страйкер за годы так и не смог определить. Не итальянский, не славянский, не азиатский, а что‑то более древнее.

– Докладывай.

– У нас проблема, – Страйкер не разменивался на протокол. Ромулус терпеть не мог формальностей, и Уильям давно усвоил: коротко, точно, по сути. – Виктор Крид столкнулся с новым мутантом возле Монреаля. Результат боя – Крид проиграл.

Тишина. Не удивлённая – оценивающая.

– Проиграл?

– Да. Физически противник доминировал. Регенератор, как Крид и Хоулетт. Когти. Плюс управление пока не установленной энергией – возможно, «ци». Эффективность атак на физическом уровне значительно выше, чем у Виктора. Техническая подготовка – восточные единоборства. Возможно, если брать в расчёт теорию с «ци», – Кунь‑Лунь.

Тишина снова. Но другая – тяжелее и плотнее. Страйкер знал эту тишину: Ромулус думал не как человек, а как нечто, для кого мысль и действие были почти одновременны. Если он молчал, значит, информация не укладывалась в схему. А для Ромулуса «не укладывается» – это серьёзно.

– Кунь‑Лунь, – повторил голос медленно, словно пробуя каждое слово на вес.

– Да, – подтвердил Страйкер. – Виктор описал энергетические техники, которые применял противник. Описание совпадает с тем, о чём вы мне когда‑то рассказывали. А ещё он… Он назвал Виктора дядей.

В интонации Ромулуса проскользнуло лёгкое удивление.

– Крида «дядей»?

– Да. Я предполагаю, что Логан – отец. Но не понимаю…

Снова тишина. Но Страйкер уловил – если можно «услышать» в тишине – что‑то новое. Не удивление. Тревогу. Ромулус не тревожился. Ромулус был из тех, кто смотрел на ядерный взрыв и думал не «что делать», а «как использовать». Если он тревожился, значит, схема треснула.

– Хоулетт, – произнёс Ромулус, – ни с кем не контактировал, кроме Кайлы, после того как покинул отряд. Я отслеживал. У него не могло быть ни одного… Сколько лет? Двадцать? Двадцать пять?

– Значит, раньше.

– Или он врёт, – голос стал холоднее на полградуса. – Или это не сын Хоулетта.

– Виктор уверен, что это сын Логана. Сходство, когти, регенерация.

– Сходство, – Ромулус произнёс слово так, будто в нём был подвох. – Сходство может быть обманчивым, Уильям. У моего внука… – пауза, – …нет способностей мутанта. Я проверял неоднократно. Неоднократно. Его мать – обычная женщина, не несущая генома. Он – не носитель. Всё, что он может, – результат практики «ци», не более. Генетически он не унаследовал ни исцеляющего фактора, ни усиленной физиологии. Это был именно тот вывод, на основании которого я прекратил его обучение.

Страйкер слушал, и в его голове, словно шестерёнки в часах, щёлкали расчёты.

– Но если он «не унаследовал», – осторожно произнёс полковник, – откуда когти? Откуда регенерация?

– Вот именно, – Ромулус снова помолчал. – «Откуда» – это вопрос, на который я не имею ответа. И это меня… не устраивает.

Страйкер почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее на полградуса – метафорически, но только метафорически. Ромулус не обладал телекинезом, но его присутствие, даже через линию связи, ощущалось как давление – физическое, гнетущее, как атмосферный фронт перед грозой.

– Варианты, – сказал Ромулус, и это был не вопрос, а приказ. – Изложи.

– Первый: это действительно сын Логана от связи, о которой я не знаю. Мутант‑регенератор и, возможно, ещё какие‑то способности, связанные с энергией, плюс хорошая боевая подготовка. В таком случае он – угроза уровня «критическая». Второй: это ваш внук, и вы ошиблись в оценке. Он унаследовал геном – частично или полностью – и, попав в Кунь‑Лунь, развил не только «ци», но и латентные мутантские способности.

– Я не ошибаюсь, – ровно сказал Ромулус. Без обиды, без вызова – как констатация физического закона.

– Третий, – Страйкер не стал спорить. Он давно понял: спорить с Ромулусом – это как спорить с гравитацией. – Это кто‑то совершенно другой. Не сын Логана, не ваш внук. Мутант, копирующий способности, который использует семейное сходство как прикрытие.

– Маловероятно, – заметил Ромулус. – Но возможно.

– Четвёртый, – и тут Страйкер позволил себе чуть изменить тон, – это ловушка. Кто‑то скармливает нам информацию, чтобы выманить вас лично.

Тишина. Длинная. Самая длинная за весь разговор.

– Ты хитёр, Уильям, – наконец сказал Ромулус, и в голосе впервые мелькнуло что‑то отдалённо напоминающее одобрение. – Но не настолько хитёр, чтобы скармливать мне ловушку. Тот, кто мог бы это сделать, знает, что я приду не один и не безоружным.

– Тогда?

– Тогда я приеду.

Страйкер моргнул. За все годы сотрудничества – а это были годы, исчислявшиеся десятилетиями, – Ромулус ни разу не приезжал лично. Он был голосом, тенью, направлением. Он давал деньги, связи, информацию, но никогда не приходил сам.

– Вы… приедете?

– Ты сомневаешься?

Страйкер не сомневался. Он боялся. Не признал бы этого разве что под пистолетом, но – да. Ромулус, решивший приехать лично, означал одно: ситуация вышла за рамки контролируемой. А если Ромулус терял контроль, значит, контролировать было нечего.

– Когда?

– Завтра. К обеду – если это приемлемо.

– Я подготовлю.

– Подготовь всё. Досье Крида по бою. Все записи с периметра, которые уцелели. И найди мне этого мутанта – или подтверди, что это Хоулетт и его… спутник. Мне нужен визуальный контакт. Всё, что есть по его «ци»‑техникам: записи, описания, показания выживших, если выжившие есть.

– Выживших нет, – сухо сказал Страйкер.

– Даже лучше. Меньше переменных, – в голосе Ромулуса не было жалости – как нет жалости у уравнения к переменным, которые сокращаются. – И, Уильям…

– Да?

– Адамантий Криду – пока нет. Если этот мутант действительно тот, о ком говорит Виктор, то нам нужна не бронированная версия Крида, а информация. Что он умеет. Как он это делает. Почему он умеет то, чего не должен уметь. Адамантий – это решение. А я пока не понимаю задачу.

– Понял.

– Не понял. Но поймёшь, – линия оборвалась не щелчком, а просто тишиной, словно звук исчез, а не отключился.

Страйкер положил устройство на стол. Посмотрел на него, потом на экран, где крутились снимки Три‑Майл‑Айленда.

«Две росомахи, – подумал он. – Нет. Хуже. Росомаха и… что‑то, что даже Ромулус не может классифицировать»

Он вызвал дежурного офицера.

– Подготовьте вертолёт. Разведка по Монреалю. Мне нужны все камеры наблюдения в радиусе трёх километров от района Сен‑Лоран. Все. И – найдите мне, где остановился Логан. Без контакта, только наблюдение. Любые передвижения – фиксируйте.

– Есть.

Дверь закрылась. Страйкер остался один.

Он сел в кресло, откинулся, закрыл глаза. Впервые за долгое время не думал о мутантах, о базе, о планах. Думал о том, что Ромулус, который не выезжал из своей резиденции уже лет пятнадцать, решил лететь в Канаду. Лично.

«Если он летит сам, – подумал Страйкер, – значит, либо это настолько серьёзно, что нельзя доверить никому. Либо… он и есть часть проблемы».

Мысль была опасной. Страйкер пометил её, как помечают мину на карте: обводят красным и обходят. Но пометку оставляют.

Ромулус положил устройство и встал.

Кабинет был просторным, тёмным, с панорамными окнами, за которыми расстилалась ночная Атланта. Огни города внизу, под ногами, напоминали россыпь угасающих угольков. Ромулус не любил высоту. Но любил вид сверху – на людей, на город, на мир, который полз внизу, не подозревая, что над ним есть кто‑то, кто видит его насквозь.

Он подошёл к окну. Отражение в стекле было высоким, массивным; лицо, на котором время оставило лишь лёгкие штрихи, словно резец на мраморе – не разрушая, а уточняя форму. Волосы тёмные, зачёсанные назад, с проседью, делавшей его не старше, а весомее. Глаза серые, светлые, как зимнее небо, и такие же пустые.

«Дакен», – подумал он.

Когда‑то он возлагал на него большие надежды. При правильном воспитании из него должен был получиться послушный, управляемый инструмент, лишённый той непредсказуемости, которая делала потомков – Логана и Виктора – невыносимыми.

Да уж. Даже в собственных мыслях упоминание о потомках вызывало разочарование.

Виктор был ближе в моральном аспекте, но ограничен. Слишком падок перед своими инстинктами – грубое животное, не более.

Джеймс же был куда интереснее: в нём сочеталось почти идеальное равновесие разума и ярости. Но при этом он оказался слюнтяем – его уход из отряда Страйкера это наглядно показывал.

К тому же ни тот, ни другой не демонстрировали стратегических талантов. Для того, кто когда‑то создал Римскую империю, это было обидно.

Поэтому он и рассчитывал на Дакена. Ромулус вёл внука с детства: отобрал у матери, отдал на обучение «Руке», и поначалу всё шло по плану. Вот только родовых даров пацан не демонстрировал, и это раздражало. Он попытался его «простимулировать», но нет – семя оказалось гнилым. И Ромулус был разочарован. Уехал, убедившись, что регенерация так и не проснулась, и ограничился лишь докладами, которые тоже не радовали.

Некий интерес вызвало донесение о том, что в пять лет Дакен резко и кардинально изменился. Однако никаких мутаций – всё стандартно: просто ребёнок. Ромулус выбросил его из головы, отдав дальнейшую судьбу в руки Мураками.

В десять лет мальчик преподнёс сюрприз: умудрился вырваться из лап «Руки» и даже прихватить с собой мать. Интерес, вновь вспыхнувший, погас, когда Ромулус узнал, как давно тот сбежал. Никаких чудес – просто стечение обстоятельств и доля везения.

Последнее послание заставило его приподнять брови: Дакен ушёл в Кунь‑Лунь… Что же, возможно, он ещё станет фигурой на его доске, но не той, которой должен был.

И вот – пятнадцать лет спустя – он всплывает. Сначала Мураками с историей своей неудачи. А теперь рядом с Логаном всплывает какой‑то сын с родовыми особенностями: когтями и регенерацией. Называет Крида «дядей».

«Это не может быть он, – подумал Ромулус, и в этой мысли было не отрицание, а расчёт. – Я проверял неоднократно. Жаль только, в те годы наука ещё не научилась определять ген‑Х. Однако у всех них – люпинов – ген пробуждался рано, особенно под давлением невзгод. А уж их‑то он с избытком организовал потомку. Но „ци“ – да. „Ци“ – это его. Кунь‑Лунь. Там, судя по донесению Мураками, его хорошо обучили».

А когти? Регенерация?

«Импланты», – чем не версия? Когти можно вживить хирургически. Регенерацию – нет. Регенерация – это геном, клеточная структура; это нельзя купить, вживить или имитировать.

Если только он не очень сильный лекарь… Да нет. Ромулус долго жил и много видел. Да, «ци» может лечить очень быстро и качественно – всё‑таки энергия жизни. Но не настолько же?

Виктор Крид – не дурак. Виктор Крид – зверь, убийца, психопат, но не дурак. Если он говорит, что противник регенерировал, – значит, регенерировал. Виктор не спутает регенерацию с иным способом восстановления: он сам делает это каждый день, знает, как выглядит срастающееся мясо.

Тогда – вторая версия. Та, от которой по спине пробежал холодок, которого Ромулус не испытывал уже лет пятьдесят.

«Я ошибся».

Мысль была невозможной. Ромулус не ошибался. Для него ошибка была категориальной невозможностью, как падение вверх или мокрый огонь. Он проверял, неоднократно. И сам не раз находился рядом: он всегда чувствовал таких же, как он, всегда. Но мальчик всегда ощущался обычным. Мог ли он уже тогда… скрываться?

Мысль была ужасной и прекрасной одновременно. Ужасной – потому что означала: он создал инструмент, который вышел из‑под контроля не просто физически, а на фундаментальном уровне. Мальчик обманул его. Обманул «его»! Не просто сбежал – обманул, оставаясь в руках, прошёл все проверки, скрыл то, что должен был раскрыть, и ушёл, когда счёл нужным.

Мысль была прекрасной – потому что означала: он создал нечто беспрецедентное. Мутант‑регенератор, а, скорее всего, не только регенератор, способный скрывать собственные способности от того, кто считал себя непогрешимым.

Тогда никаких «ци», уж он‑то знал, что это нереально. Значит, он – мутант гораздо более сильный, чем все его другие потомки, с дополнительными способностями. Возможно, в Кунь‑Луне ему помогли всё это освоить, обучая сражаться.

«Если это так, – Ромулус смотрел на огни Атланты, и впервые за десятилетия в его глазах было что‑то похожее на человеческую эмоцию, – то мне нужно увидеть его. Лично».

Не Виктору и не Страйкеру. Ему нужно!

Он подошёл к шкафу, открыл отделение, которое открывалось только его прикосновением – сканер сетчатки плюс пульс, тройная аутентификация, – и достал то, что не доставал уже лет двадцать. Папку. Тонкую, кожаную, с одним именем на обложке, написанным от руки его почерком – каллиграфическим, выверенным, как надпись на древнем монументе.

«Дакен».

Внутри были фотографии. Мальчик лет трёх. Мальчик лет шести. Подросток лет десяти. И последняя, сделанная прямо перед попыткой захвата: на фоне ещё не закрывшегося оранжевого портала мужчина – высокий, широкоплечий, крупный; тёмные волосы; цвет прищуренных от солнца глаз не видно; лицо по‑азиатски худое, но напряжённое. Лицо человека, который уже тогда знал больше, чем показывал? Или это просто желаемое за действительное?

Ромулус смотрел на фото. Потом – на экран компьютера, куда Страйкер переслал описание Крида: молодой, высокий, накачанный. Когти. Регенерация. Боевые навыки и «ци».

«Сходство сильное, – признал он. – Но не полное. Логан широк, костист, тяжёл. Этот – жилистый, плотный, но другой компоновки. Похоже на… меня. В молодости».

Ромулус закрыл папку.

– Бэрримор, – сказал он в пустоту, и из тени – буквально из тени, из угла, где не было ни двери, ни прохода, – вышел человек. Невысокий, незаметный, с лицом, которое забывалось, пока ты ещё на него смотрел.