Текст книги "Иной путь хищника (СИ)"
Автор книги: Анатолий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)
Глава 5
Старший чуть сузил глаза. Сделал жест: «Подойди». Дакен подошёл. Три шага. Остановился на расстоянии вытянутой руки – бей, уворачивайся, говори. Зону выбрал без раздумий. Тело помнило то, что голова уже не формулировала.
– Руки.
Дакен поднял. Маленькие, тонкие – знали разве что пол и стены камеры. Но кисти подвижные, суставы гибкие. Георгий глянул на них со стороны, как на заготовку: материал есть, руки растут откуда надо. Пока – сырьё. Но подходящее.
Старший взял за запястье, повернул, прощупал. Как механик проверяет деталь: без похвалы, без ругани – фиксирует.
– Хват никак. Пальцы не слушаются. – Пауза. Отпустил, повертел кисть ещё раз, уже без нажима. – Но кисть живая. Чувствует. Можно работать.
Отпустил. Отступил на шаг. Ударил.
Не в полную – зачем травмировать пацана. Проверка. Кулак шёл в живот: медленно для него, быстро для ребёнка. «Ну, ты бы мне ещё табличкой помахал, хе-хе. Корпус развернулся на долю секунды раньше кулака – не один год в кикбоксинге всё-таки». Дакен сдвинулся вбок, пропустил мимо. Рука – маленькая, слабая – коснулась предплечья старшего: не цепляя, отмечая. Здесь.
Старший посмотрел на свою руку. Потом на мальчика.
– Ну? – Спокойно. Без удивления. Как диагноз, который он и так знал, но хотел, чтобы парень сам его нашёл.
Дакен промолчал. Страха не было. Было любопытство – то самое, что когда-то заставляло разобрать будильник, чтобы понять шестерёнки. Бояться тут нечего. Даже пах старший тем же, чем зал – работой, которую делают телом.
Старший кивнул – не одобрительно, констатируя. Повернулся к остальным.
– С базы. Завтра. – Бросил, как камень в воду, и пошёл. Через плечо: – Он готов.
Повели обратно. В коридоре он считал: семнадцать шагов до поворота, направо, девять до лестницы, вниз, двенадцать до камеры. Расстояния, углы, точки, где упереться или оттолкнуться. Планом побега не назвать. Подготовкой – скорее. К чему – сам не знал. Но лучше знать, чем гадать.
В камере лёг. Трещина на потолке на месте. Думал – впервые по-настоящему с пробуждения. О старшем. Как проверял кисть. Как ударил. Как спросил про страх – спросил, а не констатировал. Значит, нужен был ответ. Дакен промолчал, и старший принял. Хорошо. Молчание здесь в порядке вещей. Удобно.
«Я вообще не в зуб ногой, как с ними себя вести. Как в аниме – выкрикивать каждый приём, принимать пафосную позу? Г-ы, вот у узкоглазого взгляд бы округлился. Нет, судя по тому, какие они тут истуканы – как в старых фильмах про кунг-фу: молчать и ходить с умным видом».
Потом мысли ушли в сторону. «Руки. Кисти гибкие, хват слабый – решаемо. Дыхалку надо качать. Лёгкие маленькие, объём никакой. Но ритм держать умею, такт ловить – остальное приложится». Улыбнулся – уголками рта, беззубо, как во сне. Георгию внутри стало смешно: пятьдесят лет жизни, мастер на все руки – и вот он лежит в каменной норе на холодном полу, планируя тренировочный цикл для тела весом в двадцать кило. Жизнь, однако.
Тихий звук пробился сквозь мысли. Стук – мерный, как метроном. Капля за каплей, где-то за стенами. Тело повернулось само, на несколько градусов, как стрелка компаса. Изнутри поднялось тепло – тёплое пятно, далёкое, живое. Она была рядом. Мама. Где-то в этом каменном мешке, за стенами, за дверями, за людьми в чёрном. Он знал это так же верно, как собственное имя.
Утром пришли снова. Другой зал – поменьше, без оружия на стенах. На полу мат, грубый, из волокна. Старший ждал. Рядом ещё один, помоложе, в той же форме, без маски. «Ходить без маски – привилегия для учителей». Лет двадцать пять, жилистый, руки длиннее, чем должны быть. Молчал, встал у стены, наблюдал.
– Сядь.
Дакен сел на мат. Скрестил ноги – из этого положения можно быстро встать. Старший заметил, чуть кивнул. Фиксируя.
– Будешь учиться. – Он помолчал, подбирая не слова – он их не подбирал никогда, а вес. – Ты – материал. Материал обрабатывают. Выдержишь – будешь жить. Не выдержишь… – Не договорил. Махнул рукой: и так понятно.
«Ох ты ж как патетично – материал. Ну, хотя бы честно». Кивнул. Без согласия – просто: я услышал.
Старший посмотрел долго. Повернулся к молодому.
– Дыхание. Базовый цикл. – Чуть помедлил. – Час. Не удержит ритм – на физуху. Как есть.
Молодой кивнул, подошёл, сел напротив. Положил руку на живот. Дакен заметил, что пальцы на животе лежат слишком ровно. Как будто специально.
– Дыши сюда, – сказал он. Голос ровный, но чуть выше, чем нужно. Учительский голос, который ещё не обкатался. – Вдох – четыре счёта. Держишь – два. Выдох – четыре. Считай про себя.
Закрыл глаза. Вдох. Один, два, три, четыре. Держим. Один, два. Выдох. Один, два, три, четыре. Лёгкие маленькие, слабые – но такт он держал. Часы, такты, паузы – чувствовал хорошо.
Через двадцать минут открыл глаза.
– А зачем задержка?
Молодой моргнул. Посмотрел на него – потом на старшего. Тот не шелохнулся. Молодой обернулся обратно, замялся на секунду.
– Ну… в бою тебя будут бить. – Начал неловко, но потом выровнялся. – Удар в живот – ты выдохнул весь воздух. Удар в грудь – дыхание сбилось. Если не умеешь держать – через три секунды задыхаешься. И тебя добивают.
– И задержка тут при чём?
– А при том, что в бою бывают паузы. Когда нельзя вдохнуть. Когда ты в захвате, скажем, или тебя прижали. Тело орёт «дыши!», а ты не можешь. Вот задержка и учит: держишь, когда воздуха нет, и не паникуешь. Паникуешь – теряешься. Теряешься – пропускаешь удар. Пропускаешь удар – всё.
Дакен кивнул. Медленно. Переваривал.
– А если задержать дольше? Ну, не два, а восемь. Два цикла. Что будет?
Молодой открыл рот – закрыл. Снова посмотрел на старшего. Тот молчал, но чуть сузил глаза. Молодой повернулся обратно, сглотнул.
– Внутри начнёт гореть. – Он потёр переносицу. – Сначала – в груди, потом в голове. Потом потемнеет в глазах. Руки станут ватные. Ноги откажут. Ты упадёшь. – Помолчал. – Это не оттого, что кислород кончился. Это оттого, что отработанный воздух назад не вышел. Кровь от него киснет. Мозг первый сдаётся.
«Лактоацидоз. Закисление крови. Ну надо же, а я думал, он только мантры читать умеет».
– Значит, задержка – это… – Дакен помолчал, подбирая. – Граница. Учусь держать там, где тело уже хочет сдаться. А потом границу отодвигаю.
Молодой не ответил. Он привык, что дети повторяют и молчат. Спрашивать – не повторять. Покосился на старшего. Тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на Дакена с выражением, которое молодой видел впервые: без раздражения, без усталости. Осторожный, холодный – но интерес.
– Ритм держит, – сказал молодой, повернувшись к старшему. Тихо, почти извиняясь. – Без срывов. Пульс ровный.
Старший подошёл. Присел перед Дакеном. Посмотрел в глаза – близко, долго. Дакен смотрел обратно. Никакого вызова. Никакой покорности. Просто: я здесь.
– А ритм зачем? – спросил Дакен. Не дерзко. По делу.
Старший не ответил сразу. Думал. Потом поднял руку, сжал кулак, разжал. Медленно.
– Бьёшь – выдох. Уклоняешься – вдох. Замах противника – пауза. Всё на счёт. Сбился со счёта – сбился с боя. – Он постучал пальцем по своему виску. – Ритм здесь. Не в лёгких. Здесь. Если ритм держишь – ты контролируешь, когда бить и когда дышать. Не держишь – тело решает за тебя. А тело – дурак. Оно всегда выбирает дышать.
Дакен кивнул. Уже по-настоящему.
«И что ты теперь будешь с этим делать, дед? Видишь, что не робот. Что понимает. И не знаешь – радоваться или тревожиться. Материал с характером – штука неудобная».
Старший встал.
– Физуха. Завтра. Утро, каждый день. – Помолчал. – Потом дыхание. Потом техника. – Ещё пауза. – Без выходных. Без жалоб.
Дакен кивнул. Тёплое пятно мигнуло, как далёкий маяк. Сколько шагов, сколько дверей, сколько дней между ним и той, что зовёт из-за стен. Думал без слов – как зверь, который чует нору, но дороги не знает.
Его учили. И он учился. Каждый день тренировок – ещё один день, когда он живой. А значит, и она живая. А пока она живая – расстояние можно сокращать. Медленно. Терпеливо. По одному шагу.
Глава 6
Утро начиналось до рассвета. В камере не было окон, но тело знало: за дверью шаги, шесть пар, каждый день одни и те же. Менялось только когда приводили новых людей – тогда шагов становилось больше, воздух тяжелел.
Встречал его Длинный – тот, с руками, которые казались длиннее, чем должны быть. Имя ему не сообщили, да Дакену и плевать. Имена тут зарабатывали. Он звал его про себя Длинным – хватало.
Бег. Каменный коридор, туда‑обратно, сорок шагов в одну сторону, сорок в другую. Первые дни – пять проходов, и его тошнило у стены. «Сорок туда, сорок обратно. Хомяк в колесе. Только хомяк хотя бы не помнит, что раньше был человеком». К концу первого месяца – десять. К третьему – двадцать, без сбоя, с ровным дыханием, которое Длинный ставил с первого дня.
Пять лет. Тело, которое только начало вытягиваться. Худой, темноволосый, с скулами, проступавшими резко, как у матери, и глазами, которые не принадлежали ни ей, ни отцу. Они у него были с темно-зелеными зрачками и янтарными радужками, слишком спокойными для возраста, в котором дети ещё не умеют ничего скрывать. Лицо детское, округлое, но в нём жил взрослый взгляд. Надзиратели видели. Не понимали – но видели.
Отжимания. Детские руки не держали вес. Падал лицом в мат – снова и снова. «Мордой в мат. Опять. Отжимался на одной руке – а теперь эти макаронины пять кило не держат. Ладно. Ещё раз». Злился – тихо, про себя, без мата, хотя мат рвался. Просто делал ещё раз. И ещё. Пока мышцы не отказывали. А потом ещё два, потому что знал: отказ – не предел, а точка, где тело начинает расти.
Старший приходил раз в две недели. Стоял у стены, смотрел, не комментируя. Один раз, на втором месяце, Дакен отжимался, и старший сказал:
– Стоп.
Дакен замер в упоре. Старший подошёл, положил руку на спину – легко, как датчик.
– Задерживаешь воздух на спуске. Тело тратит силы на то, чтобы воздух держать, а не на то, чтобы себя поднять. Вдох – наверху. Выдох – внизу. Всегда. Отдашь воздух – станешь легче.
Дакен кивнул. Попробовал. Сбился, упал. Поднялся. Снова. На пятой попытке тело поймало цикл – и вдруг стало легче. Не сильнее – легче. «Не сопротивляешься собственному весу – и он перестаёт давить. Ну надо же. Как будто я раньше не знал, что тело – система рычагов. Знал. Другое тело. Это – другое тело. Отвыкай, Георгий, отвыкай».
Старший ушёл. На следующий день Длинный добавил приседания, потом растяжку. Не для гибкости – для суставов: чтобы привыкали к диапазону, который понадобится позже. Дакену было пять, связки мягкие, как неотвердевший клей. Хорошо – тело принимало любую форму. Плохо – форму нужно задавать правильно, а на ошибку у детского скелета запаса нет.
К середине года дали палку. Деревянный шест, по пояс. Держать перед собой на вытянутых, вращать кистями. Первые месяцы – ронял каждые тридцать секунд. «Шест. Вращать. Не ронять. Роняю. Ещё раз. Роняю. Ещё раз. Бесит». Но кисти – те самые, «живые», как сказал старший, – привыкали. Через три месяца – минута. Через полгода – три. «С тридцати секунд до трёх минут. Растём. Хотя куда расти – я в яме сижу, меня учат крутить палку. Восхитительно».
Тело менялось медленно. К шести – жилистый, как щенок, который слишком много бегает и слишком мало ест. Рёбра просвечивали, но плечи обозначились, и руки, тонкие, держали вес, который раньше их ломал. Волосы – чёрные, густые, стриженные неровно, будто резали ножом – лезли в глаза. Он привык откидывать их движением головы. Не нравилось, но терпел.
Техника началась с падений. Длинный бросал его на мат, и Дакен учился падать так, чтобы не ломаться: группироваться, распределять удар, перекатываться. Не дзюдо, не самбо – система выживания: как упасть с высоты, как принять удар в корпус, как перекатиться через плечо и встать без потери ориентации.
Схватывал быстро. Учителя думали – талант. Дело в другом: Георгий внутри уже знал, как работает тело при ударе – где центр тяжести, как распределить нагрузку, в какую сторону крутиться. «Кикбоксинг не зря, нет. Падать умел и на сто кило. Теперь – на двадцать. Принцип тот же, земля ближе. Радоваться, что ли? Не хочется. Сижу в каменном мешке, учусь падать. Не хватает только клейма на лоб».
Шесть лет. Полтора года тренировок дали координацию, которой не было у сверстников, но не дали массы. Маленький, лёгкий – в спаррингах с мальчиками постарше это минус. Но падать научился так, что пол перестал быть угрозой и стал инструментом: упал, перекатился, встал. Упал, перекатился, встал. Ритм, который стал фоном жизни.
К концу второго года Длинный показал удары. Не руками – ногами: прямые, без изящества. Коленом, пяткой, подсечка. Детские ноги ущерба не наносили, но учили не силе – точности: куда поставить ногу, чтобы противник потерял равновесие. «Точка опоры. Вектор. Это понятно. Это можно выучить. Остальное – терпеть».
К семи годам вырос, но ненамного. Невысокий для своего возраста, тонкие запястья, острые ключицы, выпирающие из‑под чёрной формы, будто тело росло внутрь, а не наружу. Лицо вытянулось, скулы резче, в подбородке проступило что-то отцовское – ещё не оформившееся, но заметное для тех, кто знал, куда смотреть. Глаза остались тёмными и спокойными, и надзиратели научились не задерживать на них взгляд: угрозы не было, но было что-то, от чего становилось неуютно. «Смотрю – они отводят. Хорошо. Пусть боятся. Пусть привыкают. Мне от них ничего не нужно, кроме того, чтобы они не лезли».
Удары руками. Длинный показал базу: прямой, боковой, апперкот. Не бокс – что-то жёстче: короткие, экономные движения, кулак по прямой. Цель – не «попасть», а «пробить». Дакен бил воздух. Потом – мешок, набитый песком, жёсткий, как камень. Первые месяцы – смешно: кулаки отскакивали, кисти ныли. «Бьёшь – отскакивает. Массы нет. Нет – и не будет, пока не вырасту. А расти – это годы. Годы в этой норе. Терпеть». Длинный не жалел. Поправлял: «Кость второй фаланги, не первой. Запястье прямо. Плечо включай».
Через полгода удар изменился. Не сильнее – плотнее. Дакен понял: бить нужно не рукой, а всем телом, рука – только проводник. «Не тянуть – проворачивать. Всем корпусом. Мешок перестал отскакивать – принял. Ну наконец-то. А то я уже начал думать, что у меня руки из ваты».
Старший пришёл снова. Посмотрел на работу, молча встал перед Дакеном в стойку. Без перчаток, без защиты.
– Ударь меня.
Дакен ударил. Старший ушёл с линии, поймал руку, скрутил – и Дакен на полу, заломленное запястье, колено на спине. Больно. Но не страшно.
– Бьёшь правильно, – сказал старший, отпуская. – Но думаешь об ударе. Удар не должен быть мыслью. Он должен быть дыханием. Когда дышишь – не думаешь «сейчас вдох». Вот так же. Ещё раз.
«Двенадцать раз. Поехали». Встал. Ударил. Пол. Встал. Ударил. Пол. «Он читает каждый удар. Смещается раньше, чем я начинаю. Знает, куда ударю, до того, как я сам решил. Зло берёт». Четыре. Пять. «Снизу». Шесть – апперкот, снова пол, но он успел почувствовать: старший не ушёл – перенаправил. Использовал импульс. «А что если…» Семь. Восемь. Девять. «Хватит бить». Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
На тринадцатом не ударил. Шаг, смещение – и когда старший начал уходить, Дакен не догонял. Он оказался там, куда старший сместился, и толкнул – не кулаком, ладонью, в грудь, используя инерцию чужого движения. «Не бей. Иди туда, куда он сам идёт. Тело уже движется – не толкай, направь. Почему додумался только на тринадцатом? Потому что злился. Злость – плохой советчик. Убрать».
Старший не упал. Но шагнул назад. Один шаг. Посмотрел на Дакена – и в его глазах впервые мелькнуло что-то кроме оценки. Не удивление. Узнавание. Будто увидел то, чего не ожидал.
– Ладно, – сказал он. – Техника. С завтрашнего дня.
«Ладно. Не "хорошо", не "плохо" – "ладно". Принял, что план поменялся. Не мой план – его. Я ему не вписался. Хорошо. Пусть думает. Пусть считает, что управляет. Пока пусть».
Восемь лет. Вытянулся, но остался худым, жилистым. Черты заострились: скулы, нос с горбинкой от отца, тонкие губы матери, чаще сжатые, чем расслабленные. Волосы брил коротко, безжалостно. «Не до причёсок. Не летний лагерь».
Техника оказалась сложнее. Не потому что движения трудные – потому что каждый удар нёс в себе слои: баланс, дыхание, дистанция, тайминг. Дакен разбирал по одному: сначала одно, потом другое, пока не начинали работать вместе. «Разборка медленно. Сборка – когда устаёшь думать. Всегда так было. Всегда – в другой жизни».
Ноги – фундамент. Длинный гонял по залу: шаги, смещения, переходы из стойки в стойку. Дакен обнаружил, что маленькое тело имеет плюс: низкий центр тяжести. Смещался быстрее, чем ожидали, движения короче, экономнее. «Маленький – быстрый. Низкий – устойчивый. Минусов хватает. Но это – работает. Остальное – терпеть».
С оружием – иначе. Палка: та же, что для кистей, но теперь как оружие. Базовые удары, блоки, перехваты. Работал медленно – не бить быстро, а понять, как шест взаимодействует с телом: где точка вращения, как вес меняет баланс, как передать силу от ног в кончик. «Палка – она и есть палка. Деревянная. А меня учат ею убивать. Мне восемь. Нормально. Всё нормально. Не нервничай, Георгий. Просто – учишься. Просто – ждёшь. Просто – ненавидишь».
К девяти дали меч. Деревянный, короткий, тяжёлый для рук, которые выросли, но не налились. Длинный показал, как держать, как резать, как не отпускать рукоять при ударе. Схватывал медленнее: меч сложнее, требует точности, к которой тело подошло только сейчас – когда кости начали твердеть, а запястья набрали силу. «Меч. Деревянный, но меч. Рукоять – в ладони. Лезвие – дальше руки. Непривычно. Но это – оружие. Настоящее. Значит, меня готовят не просто драться. Меня готовят убивать. Ну. Хоть честно».
Однажды оступился на тренировке. Палец зацепился за край мата, полетел вниз, на камень. Удар в локоть. Боль вспыхнула – и вместе с ней что-то другое. На долю секунды мир стал чётким: звуки замедлились, цвета ярче, боль отступила, будто кто-то повернул ручку громкости. Тело само сгруппировалось, и он встал, ещё не понимая, что произошло.
Длинный смотрел на него.
– Ты не должен был так быстро встать, – сказал он. Негромко, но с чем-то в голосе, чего раньше не было.
Дакен промолчал. Смотрел на локоть: болел, но затихал. К вечеру – тупой отзвук. К утру – ничего. «Зажил за полдня. Сильный ушиб – неделя минимум. А тут – полдня. Тело делает что-то, чего я не просил. Чего я не понимаю. Не понимаю – и это бесит. Потому что если не понимаю – не могу контролировать. А не могу контролировать – значит, кто-то другой решает за меня. Ненавижу, когда так».
Никому не сказал. Не из хитрости – из злости. Это его. Его тело. Что бы оно ни делало – его.
Спарринги начались на пятом году. Дакена привели в зал, где стоял другой мальчик – года на три старше, выше, тяжелее. Стойка говорила: он здесь давно.
– Бой до первого падения, – сказал старший. – Начинайте.
Мальчик бросился вперёд. Дакен не отступил. Шаг в сторону, пропустил мимо, толкнул в спину – перенаправил. Мальчик упал. Встал. Злой. Бросился снова. Дакен ушёл. Толкнул. «Зачем бить, если ты сам падаешь? Помогаю». Третий раз мальчик упал и не встал сразу: тяжело дышал, смотрел так, будто обманули.
– Ты не бьёшь, – сказал он.
«А зачем? Ты сам всё делаешь». Вслух промолчал. Но старший остановил бой.
– Уклоняешься – хорошо. Не атакуешь – плохо. – Посмотрел на Дакена. – Бой – это не спрятаться. Бой – заставить другого перестать хотеть тебя бить. Завтра будешь атаковать.
«Сразу "завтра". Этот не даёт передышки. Ладно. Будем атаковать. Хоть какое-то разнообразие».
На следующий день атаковал. Хуже: удары слабые, мальчик принимал и давил массой. Дакен пропустил броски, побывал на полу, но вставал. Каждый раз. «Удар в корпус – как горохом. Но цель – в точке. Солнечное сплетение. Ребро. Подбородок. Бей туда, где больно». И удары стали точнее: не в корпус вообще, а в места, где человек останавливается. Георгий знал, куда бить, чтобы перестали.
Через несколько недель спарринги стали нормой. Разные противники: старше, тяжелее, быстрее. Проигрывал часто. Реже с каждым разом. И каждый раз вставал. «Проиграл – встал. Проиграл – встал. Это, может, и есть главное. Не победа. Вставание. Хотя – какого чёрта я тут встаю? Я должен быть снаружи. С ней. А не тут, на коленях перед очередным дедушкиным псом».
Шёл по коридору после тренировки – мокрый, разбитая губа, ноющие рёбра – когда это случилось. Тёплое пятно, жившее в нём с пробуждения, вспыхнуло ярко. Он остановился. Как будто кто-то крикнул имя – без звука, прямо в грудь.
Ему было шесть. Второй год.
Стоял в коридоре и смотрел на стену. Камень, швы, влажность. Но за ней – знал так же точно, как собственное имя – была она. Мама.
«Стоп. Откуда знаю? Не "думаю" – знаю. Как знаю, где верх, где низ. Не мозг – тело. Поворачивается к стене, и не могу заставить не поворачиваться. Тянет. Нитка от груди к камню. Тонкая, крепкая, горячая. И от этой нитки – тошнит и тепло одновременно. Потому что она там. За этим камнем. В такой же норе. И я ничего не могу сделать. Пока».
Стражник сзади толкнул в спину.
– Идём. Не стой.
Пошёл. Но теперь знал направление. Не координату – вектор: левее, ниже, дальше. Тепло от костра, которого не видишь, но чувствуешь.
С того дня стал считать. Не шаги – возможности. Когда коридор пуст, когда меняется охрана, какие двери открываются и куда ведут. «Не план побега. Просто смотрю. Хотя – кого обманываю? Разве что себя. И то – плохо получается».
Встречи с матерью были частью расписания. Не его – их. Раз в две‑три недели, иногда реже, если Ромулус давал новые инструкции. Одна и та же комната, деревянная перегородка, щель шириной в ладонь. Несколько минут. Стражник за спиной считал по часам – тихий тик, раз в секунду. Двести тиков. Три минуты.
«Три минуты. Двести тиков. Раз в две‑три недели. И это – всё. За то, что нас держат в каменных мешках, как собак, нам дают три минуты у щели. Щедро. Очень щедро, суки».
Первая встреча. Ему было пять. Итсу сидела у стены. Худая, бледная, тёмные круги под глазами, руки на коленях – так, будто давно привыкла держать их неподвижно. Но когда подняла голову и посмотрела на щель, глаза стали живыми. Совсем. За один удар сердца.
Дакен стоял по эту сторону и смотрел. Не чувствовал взрослого. Не чувствовал ребёнка. Только: она здесь. Живая. Близко.
«Вот она. Настоящая. Не запах за стеной, не вектор – она. Сидит у стены, худая, с кругами. И смотрит так, что всё внутри затихает. Мне больше лет, чем ей, – и не знаю, что сказать. "Привет, мама"? "Я твой сын, который старше тебя"? Нет. Просто стой. Стой и смотри».
Она не сказала «сын». Не сказала «Дакен». Протянула руку к щели – пальцы коснулись воздуха. Дакен подошёл, тоже протянул. Маленькие, с мозолями – не дотянулись. Десять сантиметров дерева.
Но тепло он почувствовал. Не физическое – другое: будто обняли изнутри. И это не было пятном. Оно было всем.
Она шевельнула губами. Он понял – без слов, без звука. Намерение: «Ты здесь. Ты живой. Я тоже».
Кивнул. Один раз. Отступил – стражник кашлянул. «Двести тиков. Три минуты. Всё? Всё. Ладно. Следующий раз. Досчитаю. Я умею считать. Я всё умею, кроме того, что нужно – вытащить её отсюда».
Вторая встреча. Через три недели. Те же стены, та же щель. Итсу выглядела так же, но он заметил: спина стала ровнее. Будто решила, что гнуться не будет. «Решила. Не сдалась – решила. Вот это – мама. Если она держится – что мне, плакать? Терпеть. Работать. Ждать. Злиться. Злиться и ждать».
Она смотрела на него и считала встречи. Не по числам – по лицу. По тому, как оно меняется.
К семи годам он вырос. Когда вставал у щели, глаза были на уровне её глаз. Она заметила первой. Протянула руку – и он дотянулся. Кончики пальцев коснулись кончиков. Коротко, почти невесомо, но внутри вспыхнуло – перехватило дыхание. Она улыбнулась. Один раз. Тихо. Без слов.
«Кожа. Тёплая, сухая. Пальцы – тоньше моих, хотя мои – детские. Мало ест. Но не сдалась. Чувствую – не сдалась. Значит, мне вообще стыдно жаловаться. Не жалуюсь. Злюсь. Это разные вещи».
Стражник кашлянул. Время.
К восьми встречи стали короче. Не по таймеру – по содержанию: слова закончились давно, а молчание имело один вариант. Но каждый раз Итсу смотрела на него и оценивала глаза. Видя ровное, тёмное спокойствие – кивала: держишься. Хорошо.
«Держусь. Хотя иногда хочется выть. Но ты киваешь – и я знаю: правильно. Дальше».
К девяти стал выше неё. Странно. Неправильно. На секунду мигнуло не теплом – горечью. «Мне девять. Я уже выше. Должен сидеть у неё на руках, а не смотреть сверху вниз через щель в доске. Это неправильно. Это просто неправильно. И тот, кто это придумал, – заплатит. Когда-нибудь. Не знаю когда. Но заплатит».
Ребёнок, который выглядел как подросток: жилистые руки, шрам над бровью, волосы в лицо. Она – женщина в каменном мешке, тоньше и бледнее, чем пять лет назад. Но глаза живые. Только потому, что эти встречи были единственным, что их оживляло.
В камере лежал и считал. Не шаги. Не двери. Патрули.
«Шесть пар ног, смена каждые четыре часа. Два коридора обходят, один – нет: левый, нижний, от зала до её двери. Почему? Либо там нечего стеречь, кроме неё. Либо – другая система. Холодные пятна на стенах. Чувствую, когда прохожу. Не сквозняк – отличу. Не влага – тоже. Что-то другое. От чего хочется идти быстрее. И что не могу объяснить. А то, что не могу объяснить, – бесит. Потому что если не понимаю – не могу учесть. А не могу учесть – не могу контролировать. А не могу контролировать – значит, кто-то сильнее меня решает, что будет. Ненавижу».
Повернулся на бок. Стена. Там, глубже и ниже – коридор, который не патрулируют. И она.
«Оружие. В зале: шесты, мечи деревянные, цепи. В коридорах: ничего. У стражников: клинки на бедре, рукоятью назад, для прямого хвата. Ближний бой. Ближе двух шагов – достанет. Дальше – нет. Это – моё. Это можно использовать».
«Выход. Не знаю, где. Не знаю, сколько до поверхности. Но вентиляция снизу вверх, воздух сырее внизу. Значит – глубоко. Выход – наверху. Значит – через всё. Через патрули, клинки, холодные пятна, двери, которые ещё не считал. Через всё – с ней».
Плана не строил. Не хватало деталей. Но он складывал всё, что узнавал, – эту сюда, эту сюда, эта пока не подходит – отложим. Когда деталей станет достаточно, сборка произойдёт сама. Так работало всё, что он когда-либо делал. В другой жизни. Которая не закончилась – просто сменила форму.
Одно знал точно. Так же точно, как знал, где она. Один не побегу. Либо оба, либо никто.
«Не план. Условие. Единственное, которое не обсуждаю. Ни с собой, ни с кем. Хоть с дедушкой Ромулусом лично».
Тёплое пятно горело ровно. Не торопил. Делал то, что умел: тренировался, запоминал, ждал, злился.
Каждый день – ещё одна деталь. Каждый день – ещё один шаг ближе к ней. Каждые две-три недели – три минуты у щели, десять сантиметров дерева, которые однажды перестанут существовать.
