Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

29

«Весь мир да будет свидетелем, но в час моей смерти я все еще не знаю, грех ли то, в чем я исповедуюсь. Но сомнение, которое росло во мне с каждым годом моей жизни в монастыре, было хуже любых самых ужасных и неотступных угрызений совести.

Господи, помилуй меня. Мне кажется, что, дав клятву моему предшественнику отцу Иерониму де Карлюсу, я стал соучастником преступления. Но данное слово невозможно взять обратно, и вам судить и меня, и то, в чем я здесь признаюсь».

– Надо же, а я и не знал, что его звали Иероним! – невинно заметил Бенжамен.

– Ради всего святого, мой мальчик, приберегите ваши замечания на потом. Это ни для кого не секрет! Де Карлюс – единственный монах за всю историю монастыря, который, сделавшись настоятелем, вернул себе родовое имя. Такой обычай существовал тогда, существует и поныне в нарушение древнего устава, но он позволил себе это отступление ради благой цели. Когда он вступил в свою должность, многие ордена, самые большие и знаменитые, желали заполучить себе нашу обитель. Но, насколько мне известно, добрый брат «Иероним» почувствовал, откуда ветер дует! Подобные случаи бывали, и он знал, к каким подлым способам прибегают в подобных ситуациях. Орден, претендующий на здания той или иной общины, распускал, например, слух о том, что в обители творится всякое непотребство и разврат, потом, ссылаясь на клеветнические измышления, требовал, чтобы Рим начал расследование, поручив его по возможности людям, находящимся вне всяких подозрений, но поддерживавшим притязания захватчика. И дело было сделано! Оставалось только предложить себя в качестве наставника, могущего направить на путь истинный богатую еретичку! Для того чтобы отстоять независимость нашей обители, де Карлюс вынужден был назвать свое имя, чтобы все поняли, с кем имеют дело. В то время родовитый и могущественный род де Карлюсов имел большой вес в наших краях, поэтому справедливо предположить, что одной этой простой меры оказалось довольно, чтобы умерить все притязания. Но можно с большой долей вероятности предположить, что если бы не поступок настоятеля, быть бы нам теперь частью другого ордена. Как вам такое объяснение? Будьте повнимательней, иначе, боюсь, вы пропустите самое важное. Будьте так добры! Это становится интересным!

– «Я позвонил у ворот этого монастыря в начале июня 1223 года от Рождества Христова, мне было 37 лет. Нет нужды объяснять теперь, что заставило меня уйти в монахи, потому что есть несчастья, которые возможно перенести только с помощью Божией. Мне пришлось прибегнуть к ней, и я ни разу не пожалел об этом.

Я очень хорошо помню то утро и того, кто открыл мне двери и провел к отцу де Карлюсу. Его звали Вилфрид, меня удивило, что вход в столь большую обитель Божию охраняет мирянин, однако первым испытанием серьезности моих намерений стал невыносимый вид его бесформенного лица. Злая судьба жестоко изуродовала этого человека, у него не было ни волос, ни вообще какой-либо растительности на голове, бесформенные уши больше походили на две опухоли. На лице, на висках и на черепе виднелись белые затвердевшие рубцы, чередующиеся с пятнами красноватой кожи, а вырванный до кости нос был сплошной открытой раной.

Только тот, кто испытал на себе взгляд лишенных век глаз несчастного, может понять, почему это видение до сих пор не оставляет меня.

Отец де Карлюс принял меня и выслушал с таким вниманием, с каким не слушал никто и никогда. Он согласился принять меня таким, каким я был, с моими отрывочными познаниями и грузом грехов, и я проникся к нему полным доверием. Как было здесь заведено, первые несколько недель я безвыходно провел в своей келье, никого не видя и не слыша, кроме немого калеки, который приносил мне еду.

Так прошло сорок дней, они не только не ослабили, но лишь укрепили меня в моем намерении. После настоятель вызвал меня к себе и заставил дать клятву, которая мучит меня по сей день.

Коль скоро вы будете судить меня, будет лучше, если я приведу его речь слово в слово.

„Богу было угодно, – сказал он тихим и спокойным голосом, – чтобы вы пришли сюда помочь мне воссоздать истребленную общину. Не ищите здесь других монахов; Вилфрид и я – единственные хранители этой обители.

Вам нет нужды знать, почему так случилось. Одна только людская несправедливость – причина несчастья. Будьте уверены, что никакой доспех не может защитить человека от подлых ударов, даже эти стены.

Всегда и везде человеческие слабости и чрезмерная суровость судей служат орудием лукавого и слепо разят нас.

Удовольствуйтесь этим ответом. Вы не сможете понять и вынести правду, потому что даже мне это удается с трудом. Я не могу, да и не хочу ни с кем ею делиться. Я в ответе за то, что здесь произошло, как и за то, чтобы восстановить все как было.

Вы должны понимать, что пример жизни, который мы подаем миру, не позволяет придать огласке произошедшую трагедию.

Было бы ошибкой думать, что любая истина служит добру. Несовершенство человеческого правосудия проистекает именно из этого устоявшегося заблуждения. В нашем доме мы должны отказаться от такого правосудия, ибо здесь мы предстоим пред очами Божиими. Он наш единственный судия.

Если вы по-прежнему хотите стать примерным служителем Господа, если действительно стремитесь повиноваться Его воле и готовы помочь восстановить разрушенный храм, ваш долг можно обозначить одним словом: молчание. Только оно может обеспечить наше возрождение и наше будущее.

Вы согласны?“

Более сорока лет прошло с тех пор, как мне задали этот короткий вопрос, но он до сих пор звучит в моей памяти. Я ответил „да“ и поклялся на Священном Писании, что подчинюсь воле, которую считал тогда волей Божией.

Тогда-то я и обрел свою новую судьбу. И новую личность тоже, потому что в день моего прибытия в монастырь отец де Карлюс дал мне имя, от которого я не имел права отказываться. Готовившийся к вступлению в орден Амори стал „братом“.

С тех пор доверчиво и, быть может, наивно я следовал за отцом де Карлюсом и помогал ему в трудах по воссозданию монастыря. Шесть месяцев я наблюдал, как он отбирал людей, которые должны были заменить исчезнувшую братию. Желающих принять монашество было так много, что не составило особого труда дать умершим новые лица. Кто мог заметить, что происходит в нашем отрезанном от внешнего мира сообществе? Он соглашался принять только людей примерно того же возраста, как и я, слишком измученных судьбой для того, чтобы когда-нибудь отказаться от принятых обетов. Удивительное знание человеческой природы позволяло ему отличать тех, кто окончательно отказался от общения, от тех, кто достойным собеседником признавал одного только Господа. Это был главный критерий, по которому он отбирал насельников.

Настоятель мог бы рассказать им то же, что открыл мне, но из осторожности не стал этого делать. Он предпочел оставить их в неведении. Но для этого ему пришлось избрать весьма смелый способ, потому что, очевидно, отец де Карлюс не мог показать новичкам пустой монастырь. Их бы это очень удивило.

Поэтому он принял десятерых соискателей и через несколько недель после прибытия последнего из них положил конец уединению для всех в один и тот же день. Никто из них не мог видеть пустого монастыря, и они так никогда и не узнали, что вступили в орден почти одновременно, с интервалом в несколько недель».

– Так вот в чем дело! – выдохнул большой монах, откидываясь на спинку стула. – Никто из них не мог видеть пустого монастыря! Ага! Мне бы очень хотелось посмотреть на их первый выход! Каждый, погруженный в молчание и имеющий возможность только краем глаза посматривать на остальных, полагал, что здесь новичок он один, а на самом деле новичками были все. Снимаю шляпу, де Карлюс! Неплохо придумано! Читайте дальше, друг мой, это чудо что за документ.

– «За три последующих года, – продолжал Бенжамен, – отец де Карлюс научил меня всему, что требовалось, чтобы я мог стать его преемником. Он был строг, терпелив, исключительно добр ко мне, и в то время я ни минуты не сомневался, что служу добру. Он объяснил мне, что после его кончины я останусь единственным хранителем тайны. О Боже! Прости мне мою тогдашнюю гордыню! Он просил меня строго следить за соблюдением братьями обета молчания, чтобы никто никогда не смог догадаться о том, что произошло. Он велел никогда не упоминать в моих „Хрониках“ о времени его правления, не описывать ни его самого, ни кого-либо из братии, чтобы случайно что-нибудь не выдать. Все это я беспрекословно выполнял в течение более чем сорока лет.

Однако с самого дня его кончины в меня закралось сомнение, оно глодало меня год за годом все сильнее, и в этом сомнении я и хочу теперь исповедаться.

Отец де Карлюс покончил с собой майским утром 1226 года, и сделал это так, чтобы я никогда не увидел его лица. Он облил себя маслом, лег в приготовленную могилу и сжег себя. В то утро я нашел на его столе записку на маленьком клочке бумаги, в который был завернут белый мраморный шар. Он просил меня положить мрамор в урну с его прахом.

Я оплакал его, я сердился на него за то, что он так скоро оставил меня. Но, самое страшное, во мне поселилось сомнение.

К несчастью, было уже слишком поздно. Вилфрид, единственный оставшийся свидетель, не мог, да и не хотел ничего мне объяснить. Он умер через несколько недель после кончины того, кого признавал своим единственным хозяином. Пленник собственной клятвы, ничего не зная об обстоятельствах и виновниках драмы, тайну которой я должен был хранить, что я мог еще сделать, кроме как повиноваться?

Тысячу раз я хотел прокричать всему миру о том, что мне известно, но что я мог рассказать? И кому? Брат мой, кого обвинили бы во всем, если бы я заговорил?

С того дня, как я задал себе этот вопрос, как осознал, что инквизиторы сделали бы только один вывод – вывод о моем соучастии в преступлении, – я понял, что добро, которое, как мне казалось, я защищаю, вполне могло обернуться злом.

Теперь, если кто-то когда-то и злоупотребил моим доверием и верой для того, чтобы против моей воли сделать из меня защитника дьявольского деяния, я уверен, что эта исповедь позволит рано или поздно разоблачить хитрости лукавого и откроет всем мои истинные намерения.

Мой незнакомый исповедник, сделайте это, вы все сможете с помощью Господа нашего Иисуса Христа.

Амори».

30

– Несправедливость! – произнес брат Бенедикт после затянувшегося молчания. – Весьма неопределенное обозначение виновника. Но не будем портить себе удовольствие: ведь вы принесли мне еще одно сокровище, где речь идет как раз о справедливости, не так ли?

Лицо его посветлело. Судя по всему, он сменил гнев на милость. Но Бенжамен все еще чувствовал некоторую неловкость. Он вынул из кармана листок бумаги, на который переписал найденный им загадочный документ.

– Оригинал я спрятал в архиве. Надеюсь, вы мне верите.

– Приходится верить, брат мой, приходится!

Это было сказано с нескрываемой иронией, но молодой монах решил сделать вид, что ничего не заметил, и принялся объяснять, каким образом благодаря пожару и воде, использованной для тушения, он обнаружил этот текст, располагавшийся ровнехонько между строчками совершенно другого документа. Брат Бенедикт удивленно потирал рукой подбородок. Он впервые слышал о том, что вода может проявлять симпатические чернила.

– Сразу должен предупредить вас, что здесь только отрывок, – продолжал Бенжамен. – Четвертая страница текста, в котором, их может быть и тысяча, кто знает? Понимаете, я перевернул весь архив вверх дном, чтобы отыскать остальное. Но это все! Если отсутствующая часть еще существует, то я могу утверждать: во вверенных моему попечению ящиках ее нет. Стиль изложения весьма обрывистый, а смысл темный. Такое ощущение, что это комментарий стороннего наблюдателя, а не действующего лица, кого-то, кто имел собственное мнение, но стоял над схваткой. Это мое впечатление. Автор, кажется, единственный, кто точно знал, что за силы вступили в схватку, и, по его мнению, одна из них недооценила истинную значимость и мощь противника. В любом случае непонятно, кому адресован рассказ? Может быть, автор писал это для себя? И наконец, остается открытым вопрос о среднем роде, который несколько раз автор использует тогда, когда этого совсем не ждешь. В переводе, если не удавалось сделать иначе, я употреблял указательные местоимения. Не удивляйтесь, что неизвестного обвиняемого я часто обозначаю словом «это». Я был очень удивлен и хотел просить объяснений у брата Рене. К несчастью – и вы были тому свидетелем, – он скончался в тот момент, когда я задал ему свой вопрос.

– Вы полагаете, это взаимосвязано?

Был ли заданный вопрос губительным? Бенжамен раздумывал, не решаясь ничего утверждать и не сводя глаз с большого монаха.

– В тот момент мне так и показалось, но… у меня нет чувства, что я стал причиной смерти брата Рене, если вы об этом спрашиваете.

Ответом ему стала неопределенная улыбка. Бенжамен уже начал было читать, как брат Бенедикт прервал его:

– Заметьте, я не спросил, как давно вы прячете от меня эту бумагу… Иначе мы рискуем поссориться по-настоящему!..

Пламя свечи качнулось, пролетевший по комнате тихий ангел не смог его погасить.

– Ладно, мой мальчик, лучше расскажите мне, о чем там речь.

– «…по малодушию своему! Мне кажется, что они счастливы нести смерть и отказаться от мысли о прощении. И все же я знаю, что уже этой ночью в кельях их будет преследовать проклятое ими лицо; и две последующие ночи тоже, все время, пока будет длиться казнь. Но они сами вынесли такой приговор. Следует ли надеяться, что совесть заговорит в них прежде, чем будет слишком поздно? Они хотят, чтобы оно заговорило, хотят разыскать сообщника, чтобы заживо замуровать обоих. Я уверен, что они ничего не узнают. Пусть ждут! Я тоже буду ждать вместе с ними, но они не ведают, какую силу пробудили, какую мощь возродили, какого мертвеца воскресили, замуровав ту дверь. Если они решатся пойти до конца в осуществлении своего подлого приговора, третья ночь…»

Закончив читать, послушник поморщился, словно давая понять, что текст не так уж важен, как может показаться.

– И все, – сказал он, – как видите, у первого предложения нет начала, а последнее не закончено.

– Как вы и говорили, это весьма темный по смыслу фрагмент. А в каком документе он скрывался?

– Бухгалтерский отчет за 1229 год, что-то вроде годового баланса. Страница в четыре раза меньше обычной, редко встречающийся формат.

– А почерк? Я имею в виду, отличается ли почерк, которым написан отчет, от почерка автора текста?

– Писали разные люди, я в этом уверен. Однако сегодня после обеда, переписывая текст, я обнаружил странную деталь, на которую раньше не обращал внимания. Обозначение года в заглавии отчета написано другими чернилами, чем сам отчет. Названия разделов – тоже. Можно предположить, что документ был подготовлен заранее, чтобы счетовод составлял баланс по уже подготовленному образцу.

– Что объясняет, почему строки обоих текстов нигде не пересекаются.

– И в самом деле! Зная, как впоследствии будет заполнен пергамент, автор тайного послания просто писал между строк.

– Правдоподобно, мой мальчик, очень правдоподобно.

Сообщники посмотрели друг на друга с восхитительным чувством, что мозаика начинает складываться.

– Принесите мне пергамент, – сказал большой монах. – Лучше поздно, чем никогда… Может статься, его вид напомнит мне о чем-нибудь. Недостающие листы могут быть в другом месте. Но не стоит питать больших надежд, потому что… Четверть листа, говорите? Не припомню ничего подобного.

И он, не смущаясь, зевнул.

– Это краеугольный день, брат мой. Сегодня наш труд принес свои плоды. Догадки превратились в уверенность, теперь мы работаем с реальными фактами: одиннадцать монахов умерли в начале 1223 года или, быть может, в конце 1222-го, потому что мы все еще не знаем, как долго отец де Карлюс прожил в монастыре один. Но сам этот факт не подлежит сомнению. И нам известно главное: произошедшее было скрыто ото всех больше семи сотен лет! Нам осталось выяснить причину этой трагедии. Только и всего!

– Вы считаете, – удивился Бенжамен, – что этот отрывок не сможет навести нас на след?

– Может быть, и сможет! Но не будем торопиться. Действительно ли речь идет о судебном процессе? Если да, то где он происходил, в монастыре? Имеет ли он отношение к нашим героям? Даже если окажется, что такое возможно, мы пока не можем связать найденную вами запись с нашей тайной. Необходимо соблюдать осторожность.

Бенжамен молча смерил его взглядом. Последний совет осторожности никак не вязался с азартным блеском глаз его собеседника.

– Целый водопад новых сведений, – продолжал брат Бенедикт. – Слишком много для одного дня, особенно после длительного воздержания! У меня в голове все перемешалось! Оставьте все здесь. Я посмотрю это утром, на свежую голову, и, так и быть, вечером сам приду к вам. Главное, не забудьте захватить оригинал из архива! Знаете, брат мой, я не часто говорю такое, но я очень вами горжусь.

Он встал и потянулся всем своим огромным телом. Бенжамен смотрел на него, кивая головой, что большой монах принял за согласие. Но он ошибался. Машинальные кивки означали, что его плану, конечно, будут следовать, но следовать с величайшей осторожностью…

31

Брат Бенедикт немного опоздал. Он вошел, улыбаясь, быстро оценил обстановку новой кельи своего собрата и, не дожидаясь приглашения, уселся на один из двух стоявших перед письменным столом стульев. Бенжамен – он читал, сидя на постели, – внимательно следил за театральным появлением напарника, который, готовясь приступить к работе, уселся к нему спиной на стул, слишком маленький для огромного тела.

Бенжамен выждал немного, прежде чем прервать молчание.

– Судя по всему, от вашего несварения мозгов остались одни воспоминания, брат мой!

Вместо ответа брат Бенедикт, не оборачиваясь, похлопал ладонью по сиденью свободного стула.

Бенжамен отложил книгу, встал и торопливо присоединился к своему гостю.

– Не притворяйтесь немым, – шепнул он ему на ухо. – Только не теперь! Расскажите лучше, что заставляет ваши глаза блестеть так, как они блестели вчера, когда вы выставили меня за дверь… Вы недооцениваете меня, брат мой, неужели вы думаете, что я ничего не вижу? Будьте осторожны, почтеннейший! Расслабляться опасно!

Большой монах повернулся к Бенжамену. Лицо его выражало сложную смесь сомнения и раскаяния.

– Что, так заметно?

– Просто я начинаю узнавать вас, досточтимый брат. И когда я вижу искры в ваших глазах, отблеск огня, пожирающего вас изнутри, то понимаю, что это неспроста.

Брат Бенедикт долго молчал, прежде чем ответить.

– Не думайте, что я притворялся уставшим, мой мальчик. Я и вправду устал. Но вы правы, кое-что пришло мне в голову. Маленькая и не вполне понятная мне самому деталь, показавшаяся важной, которую я и решил уточнить, прежде чем двигаться дальше. Вчера вечером мы могли бесконечно долго рассуждать, был ли тот суд причиной всего произошедшего или нет, но так и не выяснить этого наверняка. Однако я нашел то, что искал, и сегодня готов сообщить вам, что судилище имеет прямое отношение к нашей истории.

Бенжамен постарался скрыть свое возбуждение. Он успел достаточно хорошо изучить характер большого монаха и помнил, что тот любит скрытничать. И теперь его старания казаться искренним и благородным внушали юноше большие подозрения, так что он продолжил тем же тоном:

– Вы только посмотрите! Просто лавина новых фактов! Неужели вы обнаружили недостающие страницы?

Может быть, впервые брат Бенедикт изменился в лице.

– Если вы ожидали именно этого, то будете разочарованы. Я вот думаю, рассказывать мне вам или нет, – добавил он, догадавшись, что его уже подозревают в сокрытии фактов.

Бенжамен предпочел обратить все в шутку.

– Ошибаетесь, брат мой. Я пошутил безо всякой задней мысли. Вы еще ни разу не дали мне повода разочароваться в вас. Не надо упрекать меня за то, что мне хочется верить в чудеса.

«Какая муха укусила этого цыпленка?» – подумал здоровяк, широко улыбаясь.

– Не волнуйтесь, всему свое время! – продолжал послушник. – Рано или поздно мы найдем недостающие листки.

«Если их уже не нашли», – подумал он помимо воли, снова становясь серьезным.

– А пока, – продолжал брат Бенедикт, – я говорил вам, что мне удалось найти связь между тайной и приговором, о котором идет речь в вашем палимпсесте. Это само по себе уже неплохо, ведь так?

– В «нашем» палимпсесте, – перебил его неисправимый послушник. – Мне кажется, у нас все должно быть общим.

– Вы правы, в «нашем», – кивнул брат Бенедикт. – И я рад, что вы так говорите. Помнится, еще не так давно вам не хотелось следовать этому принципу.

Удар был чувствительным, но Бенжамен лишь громко сглотнул. Надо было оставаться объективным и смириться: когда дело доходило до словесных баталий, он и в подметки не годился старшему товарищу.

– В самом деле, – кротко продолжал брат Бенедикт, умевший довольствоваться небольшими победами, – в документе речь идет о суде и приговоре, вынесенном голосованием, итог которого был известен заранее. Именно упоминание о голосовании меня и насторожило, потому что существовал прецедент. Я вспомнил, что такой способ уже применялся и отражен в «Хрониках» аббата Петра, отца-основателя обители. В конце своего правления он решил предложить своим последователям увеличить число членов общины. Будучи человеком мудрым, он не захотел ничего никому навязывать и прибег к тайному голосованию, и нам известно, что его предложение было отвергнуто… восемью черными камнями против четырех белых!

Бенжамен машинально почесывал голову.

– Белый мрамор – это камень! – прошептал он.

– Вот именно, мой дорогой брат! Судьба вашего, простите, нашего осужденного, возможно, решалась таким же образом. Мне кажется, что франкмасоны и теперь еще прибегают к такому способу голосования в спорных ситуациях. Жаль, что я не вспомнил об этом сразу, как только мы достали шар из гроба де Карлюса. Теперь я думаю, что именно суд и был детонатором трагедии. Помните, что сказал отец де Карлюс своему новому Амори: «Одна только людская несправедливость – причина этого несчастья». Видимо, кое-кто выступил против вердикта, и два клана столкнулись.

– Столкнулись насмерть, – уточнил он, немного помолчав.

Бенжамен согласно кивнул. Предположение о возможной братоубийственной бойне представлялось все более вероятным.

– Черные против белых, так сказать.

– Вот именно, – согласился монах. – Голосовавшие за казнь против тех, кто не хотел ее допустить. Исходя из этого, надо постараться определить расстановку сил. У вас найдется листок бумаги?

Бенжамен выдвинул ящик и дал брату Бенедикту то, что он просил. Большой монах разделил страничку на две части длинной вертикальной линией.

– Прежде всего, коль скоро отец де Карлюс так трепетно хранил белый шар, коль скоро он попросил положить его в урну со своим прахом, разве можем мы думать, что он голосовал за смертный приговор? Что он бросил черный шар? Вот нам один голос против. Вернемся теперь к автору рассказа о судилище. В каком он лагере? Вчера вы сказали, что, по вашему мнению, он не принадлежал ни к одному из них. Я не согласен. Этот человек участвовал в голосовании, и когда он пишет, что «они сами вынесли такой приговор», разве не высказывает своего мнения?!

– Он мог воздержаться, – предположил Бенжамен.

– Маловероятно. Как вы справедливо заметили, он знал, о чем говорил. Если черные «не ведают, что за силу пробудили», то ему-то это было прекрасно известно. Поэтому он и не рискнул восстать против этой таинственной мощи. Но прежде всего… прежде всего… не будем забывать, что речь идет о монахе, давшем обет молчания. Его контакты с окружающими крайне ограничены. Что из этого следует? Что это за сила, возможности которой ему так хорошо известны и возрождение которой он предвидит, если это не его собственная сила?

– Вы хотите сказать, что воскресший мертвец, о котором он пишет, это он сам?

– Именно.

– А сообщник, которого все ищут… тоже он?

– Я хотел предложить вам эту версию… Наверное, вы будете удивлены, но я даже думаю, что знаю его имя.

– Имя?

– Вы сами сказали мне, что наш текст написан на заранее разлинованной странице для годового отчета, и можно было знать наверняка, как она потом будет заполнена. Так кому это могло быть известно? И кто еще имел доступ к запасу пергамента для будущих отчетов, если не… счетовод? Таким образом, мы можем вычислить имя автора рассказа, хотя это знание и не слишком продвинет вперед наше расследование. Автор этого документа, мой дорогой друг, скорее всего брат Шарль, счетовод. Вот вам и второй голос против.