Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

35

Отчеты были написаны на бумаге и относились к XVIII веку.

Стоя на четвереньках, Бенжамен перевернул кучу листов в поисках более ранних документов. Перед его глазами мелькали годы. Сначала шли отчеты XVII века, потом XVI, потом XV… А в самой последней кучке он обнаружил две небольшие пачки.

Прилив адреналина приковал Бенжамена к месту. Он замер с протянутыми руками, не в силах дотронуться до ближайшего к нему пакета.

У него, таким образом, было время рассмотреть добычу. Пачки были обернуты в одинаковую плотную коричневую бумагу и крест-накрест перевязаны веревкой.

Так и не притронувшись к ним, молодой человек встал и, пятясь, добрался до стола, не отрывая взгляд от своей находки. Если в этих пачках и в самом деле были документы, их формат был ему известен. Бенжамен взял ножницы, вернулся на прежнее место и преклонил колени, словно перед святыней. С большим трудом он перерезал веревку первого пакета. Она поддалась с сухим треском. Бенжамен осторожно развернул старую бумагу и смог наконец увидеть, что она скрывала.

Первый же лист как две капли воды походил на знаменитый отчет 1229 года. Это был баланс 1161 года. У Бенжамена задрожали руки, на лбу выступили капли пота.

Он едва не вскрикнул, но вовремя сдержался.

Юноша заметил, что в левом верхнем углу первого пергамента было отверстие, и он был связан с остальными коротенькой веревочкой. Судя по всему, отчеты подбирали в пачки по годам и сшивали в некое подобие тетрадок. Он взял первую тетрадку: она доходила до 1180 года. По толщине следующей он понял, что в ней тоже около двадцати страниц. Он положил ее на место и взялся сразу за четвертую связку, начинавшуюся с отчета за 1221 год.

По логике вещей разгадка или какая-то часть того, о чем он мечтал бессонными ночами, должна была находиться здесь, в этой пачке. Потому что если в отчете за 1229 год скрывалась четвертая страница загадочной истории, то первая ее страница должна была располагаться между строк отчета за год 1226-й.

По-другому и быть не могло.

От волнения у Бенжамена помутнело в глазах, он предпочел подняться и сесть за стол. Зажег лампу и положил тетрадку перед собой, не решаясь ее раскрыть, вынул из кармана свой лист, который так и не успел накануне отдать брату Бенедикту, и положил рядом с другими. Происхождение маленького надрыва, обнаруженного им ранее в верхнем левом углу, получило свое объяснение.

Однажды отчет за 1229 год выскочил из своей связки, а потом превратности судьбы бросали его из пачки в пачку, прежде чем он осел среди документов, не имевших к нему никакого отношения. Теперь оставалось выяснить, одному ли ему была уготована такая судьба, была ли это случайность или чей-то умысел.

Уже собравшись было перевернуть страницу, датированную 1221 годом, Бенжамен замер.

– Почерк! – прошептал он.

Перед ним лежало неопровержимое доказательство того, что прежде было только предположением. Автор таинственного послания, записанного между строк отчета 1229 года, и составитель баланса за 1221 год были одним и тем же лицом. А человек, кому в то время было поручено это дело, имел имя: брат Шарль.

Ободренный первым открытием, Бенжамен перевернул страницу и взглянул на отчет следующего года.

Почерк был тот же. Послушник тотчас понял, что это означало. Балансовый отчет составляется только по истечении года, и если брат Шарль успел составить отчет за 1222 год, это значит, что в начале 1223 года он все еще занимал должность счетовода.

Отчет за 1223 год подтвердил опасения Бенжамена: его составлял уже не брат Шарль. Как и следовало ожидать, его тоже не стало. Но имя того, кто писал отчет за этот и за два последующих года, было также известно. Брата Шарля заменил отец де Карлюс, и это неудивительно. После того, что стыдливо можно было назвать событиями, ему пришлось лично вести отчетность до самой своей смерти.

Бенжамен еще немного помедлил. Приближался момент истины. Манускрипты, которые он жаждал увидеть, должны были быть рядом, но их могли и вынуть из связки.

Он резко перевернул страницу, датированную 1225 годом.

Его первой мыслью была мысль о бутылке с водой. Молодой человек наклонился проверить, стоит ли она на прежнем месте у ножки стола. Не спуская глаз с новой страницы, опустил руку и поднял бутылку на стол, несмотря на царивший там беспорядок, без труда отыскал кисточку, тщательно ее разгладил и обмакнул в воду. С бьющимся сердцем, словно вдохновенный художник, который знает, что следующий мазок изменит всю картину, он осторожно провел кистью под первой строкой отчета за 1226 год от Рождества Христова.

Как и в первый раз, на листе сразу же проступили невидимые ранее слова. Бенжамен закрыл глаза, сдерживая слезы радости. Когда он снова раскрыл их, то не смог удержаться и произнес вслух первое предложение. Оно было коротким, но значительным: «Anima mea, te testificor». [7]7
  Душа моя, призываю тебя в свидетели (лат.).


[Закрыть]

Молодой человек не стал читать дальше, решив ради удобства сначала проявить все фрагменты, а потом перевести одним махом. Он смочил водой промежутки между строками на первой странице, потом на следующей, а затем и на странице, относящейся к 1228 году. Дойдя до конца этой страницы и перевернув ее, он обнаружил, что дальше следует год 1230-й. К счастью, из связки по одному только Богу известной причине вылетел лишь найденный им лист, и теперь Бенжамен мог рассчитывать восстановить весь текст.

Но очень скоро, уже на последней трети отчета за 1230 год, он обнаружил, что слова перестали проступать. Для очистки совести Бенжамен смочил несколько строк в отчете 1231 года, но ничего больше не обнаружил.

Бенжамен разрезал веревочку, соединявшую страницы, вынул четыре листа, сложил их по порядку и начал читать.

Закончив, медленно поднял голову. Взгляд метался в поисках опоры, но так и не смог ни на чем остановиться.

– Де Карлюс бросил черный камень, – вот все, что он смог выдавить из себя.

36

Прежде чем приступить к письменному переводу, Бенжамен раз десять перечитал всю историю с начала и до конца. Его последняя версия, стройностью которой он так гордился, была почти разбита, но радость оттого, что нашелся полный текст, была гораздо сильнее разочарования. Он взвешивал каждое слово, стараясь передать брату Бенедикту мельчайшие оттенки смысла. Он чувствовал себя виноватым, что возвел накануне напраслину на большого монаха, но так и не смог окончательно отрешиться от подозрений на его счет. Несмотря на это, мысль о том, чтобы скрыть от напарника обретенное сокровище, даже не пришла ему в голову. Молодой человек хотел как можно скорее поделиться с ним своим открытием, потому что хотя он и подобрался совсем близко к разгадке, но все еще нуждался в помощи.

К счастью, вечером брат Бенедикт наконец появился в трапезной. Бенжамен, заметив, как тот усаживается на свое обычное место в противоположном ряду справа, приложил все усилия, чтобы не показать испытанного облегчения. Когда большой монах налил себе полный бокал вина, подавая своему компаньону условный знак, Бенжамен спокойно ответил тем же, даже не взглянув в его сторону. Главное, подтверждение было получено. Бенжамен улыбнулся: брат Бенедикт и не подозревал, что его ожидает.

Этим вечером большой монах явился раньше обычного, но Бенжамен не позволил ему застать себя врасплох. Как только закончилась последняя служба, он тотчас направился в свою келью готовиться к предстоящей встрече. Прошедший день был слишком удачным, а радость слишком сильной, и он не желал лишать себя еще одного, последнего удовольствия.

Он решил немного помучить напарника, прежде чем все ему выложит.

Как только брат Бенедикт вошел, молодой человек предложил ему стул и заговорил, не давая гостю и рта раскрыть:

– Ну что, брат мой? Мне стало известно, что наш аббат сумел-таки вас отловить вчера ночью. Кажется, вы были в маленькой часовне?

– Вы хорошо информированы, друг мой, – ответил монах, которого все это очень забавляло. – Добрейший отец Антоний нашел меня у алтаря святого Франциска, где я молился о прощении моих бесчисленных грехов, прежних и новых! Конечно, я немного запыхался, потому что пришлось бежать, чтобы оказаться там раньше него, но, кажется, мне удалось-таки поговорить с ним так, что он ничего не заподозрил. В этом исключительно ваша заслуга: я успел получить от вас великолепный урок драматического искусства.

– А не будет ли нескромным спросить, что ему от вас было надо?

Брат Бенедикт улыбнулся еще шире:

– Ничего особенного, успокойтесь. Вы же знаете, что наша колокольня нуждается в серьезном ремонте. Так вот, он послал меня вести переговоры с приглашенной нами фирмой относительно сметы и расценок. Настоятель посчитал, что я понимаю в этом больше всех, хотя это здесь совсем не трудно, между нами говоря. Я приятнейшим образом провел время вне монастырских стен. Надо сказать, что мы затеваем большую стройку, так что подрядчики приняли меня очень хорошо. После того как мы все обсудили и я подтвердил заказ, меня сначала повели в хороший ресторан, а потом отвезли на разрушенную старинную ферму, камни от которой пойдут на ремонт. Что вы об этом скажете?

– Я вам почти завидую, – ответил послушник.

Большой монах не смог оценить истинное значение слова «почти».

– Ну a вы? Зачем он вызвал вас в такую рань, что он собирался вам сказать?

Бенжамен приготовил ответ на этот вопрос заранее.

– Меня тоже побаловали, если можно это так называть! Меня вызвали для уборки в хорошо известном вам месте, в той комнатушке, что примыкает к кабинету настоятеля. Отец Антоний решил наконец навести там порядок. Как видите, сегодня мы оба выполняли особые поручения, каждый в своей любимой области, и мы оба в конечном счете прекрасно провели день.

Бенжамен нарочно добавил в свои слова малую толику досады, желая ввести собеседника в заблуждение. Внутренне он почти поверил в то, что говорил. Может быть, он действительно был прирожденным актером, не нашедшим своего призвания? А игра, которую он вел, оттягивая момент, когда можно будет все рассказать товарищу, вызывала в нем почти такие же сильные чувства, как те, что он испытал, обнаружив среди бумажного барахла связки драгоценных отчетов.

Бенжамен подумал, что в этом и заключается удовольствие делать подарки: всячески оттягивать момент вручения желаемого, зная, что очень скоро тот, кому предназначен твой дар, удивленно замрет, широко раскрыв глаза от восхищения.

Продлевая таким образом собственное удовольствие, Бенжамен в некотором смысле предавался греху сладострастия.

– Зависть – дурное чувство, – заметил брат Бенедикт, все еще ни о чем не догадываясь. – Испокон веков самая тяжелая работа достается послушникам, а редкие дела на воле – старым монахам вроде меня. По-моему, это правильно. Ну что, кладовка пробудила в вас приятные воспоминания?

– Я вспомнил одну из самых значительных страниц моей монастырской жизни! – заверил его Бенжамен, улыбаясь. – Но вы меня не так поняли. Я не жалуюсь на работу, которая мне поручена, напротив, у меня нет ни малейшего желания куда-нибудь выходить. Особенно теперь, – заключил он, сделав несколько театральную паузу.

Кажется, он переборщил с двусмысленными намеками: большой монах нахмурился и внимательно вгляделся в собеседника.

– Рад слышать, брат мой, – ответил он с сомнением в голосе, – но позвольте и мне кое о чем вас спросить. Мне известно, как близко к сердцу принимаете вы наши поиски, как много сил в них вкладываете, понимаю, что в этом есть и доля моей вины, но в чем состоит ваше призвание? Я хочу сказать… Считаете ли вы, что жизнь в аскезе будет удовлетворять вас и тогда, когда мы наконец найдем истину, к которой стремимся?

На Бенжамена этот вопрос подействовал как холодный душ. До сих пор он веселился от души. День прошел великолепно, был исполнен эмоций, интриг и удовольствия, как вдруг его компаньон бросил ему в лицо этот проклятый вопрос. Он так старался не думать об этом, что ему почти удалось забыть. Молодой человек с трудом выдавил из себя улыбку, полную досады. Он так радовался, собираясь застать собеседника врасплох, и вдруг такое!.. Надо было признать, что он попался первым. Юноша решил, что не стоит обижаться на большого монаха. Тот был прав: нельзя было забывать о главном, ради чего он оказался в обители.

Заметив, как потемнело лицо послушника, брат Бенедикт попытался извиниться:

– Я понимаю, что лезу куда не следует. Простите, брат мой, это меня не касается.

– Нет-нет, – перебил его Бенжамен, – не стоит так думать. Я даже рад, что вы задали этот вопрос. Мой духовный отец не смог бы этого сделать! Просто вы застали меня врасплох. Не скрою, я сам часто думал об этом, особенно поначалу, когда осознал, какое место в моей жизни стала занимать наша тайна. Но правда заключается в том, что в последнее время я старался отложить решение… на потом. Хочу быть с вами откровенным, хотя, быть может, мои объяснения покажутся вам весьма расплывчатыми. Когда я пришел в монастырь, меня занимало и терзало – я не преувеличиваю – множество экзистенциальных проблем. Я страдал умственным параличом, если хотите. Мне казалось, что для того, чтобы окончательно освободиться от этого груза, не хватит и целой жизни, проведенной в монастыре. Но для меня это был единственно возможный способ смягчить боль, единственная надежда обрести когда-нибудь спокойствие и безмятежность. Вот какие эгоистические чувства руководили мной на самом деле. Не Господь призвал меня к себе, я сам пришел сюда просить Его о помощи. Он был моим последним шансом. А потом, едва обосновавшись здесь, я наткнулся на тайну. Она стала для меня чудодейственным лекарством, освобождением. С каждым днем проблемы, которые я считал неодолимыми, исчезали одна за другой. Просто я обрел цель. И теперь, если завтра мы достигнем ее, не знаю, что будет со мной. Конечно, в жизни образуется пустота, но говорят, что природа не терпит пустоты! Может быть, я снова начну духовные поиски, чтобы утишить возрождающуюся боль, но, возможно, я отправлюсь на поиски других приключений. Что бы ни случилось, эта тайна сослужила мне хорошую службу, изменила меня, потому что я даже не представлял, что жизнь может быть настолько полной. Раньше я пассивно ожидал, что мне все объяснят, что смысл жизни явится сам собой. А теперь мне кажется, что надо самому ставить себе цели, придавать осмысленность своему существованию.

После долгого молчания брат Бенедикт кивнул:

– Благодарю вас за искренность, мой мальчик. Будьте уверены, если мы сможем завершить наш труд, я хочу сказать… в день, когда образуется большая пустота, каков бы ни был ваш выбор, вы можете рассчитывать на меня, на то, что я помогу вам начать все сначала. Признаюсь, вы удивили меня своей исповедью больше, чем я вас своим вопросом. Я приписывал вашу увлеченность этой историей вашей молодости. Я и не подозревал, что она играет в вашей жизни такую важную роль.

– Но вам предстоит узнать кое-что еще более удивительное, брат мой! – торопливо ответил Бенжамен, стараясь как можно скорее закрыть тему и перейти к повестке дня.

Он открыл ящик, вытащил из него аккуратно исписанный с двух сторон лист бумаги и положил его на стол перед монахом.

– Это вам, – просто сказал он. – Подарок! День, когда образуется большая пустота, как вы выразились, все ближе и ближе.

Бенжамен был вознагражден: брат Бенедикт удивленно замер, широко раскрыв глаза от восхищения.

37

Он мельком взглянул на листок для того только, чтобы убедиться, что это и в самом деле, возможно, недостающая часть истории.

– Ведь это…

– Именно! – скромно подтвердил Бенжамен.

– Вы нашли это сегодня?

– Текст еще тепленький, только что от переводчика! Я действительно совершенно случайно обнаружил его сегодня после обеда.

И Бенжамен все рассказал своему сообщнику.

– Ну же, читайте, прошу вас, – закончил он свое повествование. – Вам понравится, хотя стиль не так уж и хорош. Вы были правы, это действительно рука брата Шарля. У меня есть неопровержимые доказательства. Но наш счетовод, кажется, не в ладах с прошедшим временем глаголов: почти все повествование ведет в настоящем времени. И все тот же средний род для обозначения обвиняемого, так что вопрос остается открытым.

Брат Бенедикт уже опустил было взгляд, собираясь начать читать, но вдруг спохватился:

– Вот как? Он так и не назвал имени казненного?

– Говорю вам, читайте! Сами увидите…

– «Душа моя, ты мой свидетель, – начал монах тихим голосом. – Нас всех поднимают с постели, и мы спускаемся в крипту. Аббат говорит, все очень серьезно. В стенах обители обнаружен посторонний. Это тлетворное создание, порождение сатаны, похититель душ. В звенящей тишине Амори предъявляет нам своего пленника. Ужасно! Господи, сделай так, чтобы все это было сном, и разбуди меня поскорее! Но придется пережить этот кошмар. Почему оно здесь? Кто сделал с ним такое? У него нет волос, но я знаю это лицо; я всегда помню его и узнаю среди сотен других. Такого не может быть! Лукавый смущает мой разум; этот образ умер много лет назад. Я это знаю, но кто еще здесь может знать? И все же оно здесь, передо мной, связанное, распростертое на полу у наших ног, и я вижу его яснее, чем в тот последний раз. Неужели это не сон? Амори вопит, наносит удары. Дом Господень осквернен. Он поворачивается к нам, глаза его мечут молнии. Он требует смерти для демона и его сообщника. Якобы этого требует Бог! Что может знать этот дикарь о воле Божией? А брата Лорана среди нас нет. Его отсутствие доказывает его вину. Где он? Что он натворил? Это не мог быть он. И де Карлюс подчиняется, хуже – он требует суда. Что сталось с ним? И с ним тоже? А что подумают остальные? Они не знают, а я ничего не могу им сказать. Сжальтесь, братья мои, сжальтесь!

Нам раздают камни, приносят урну. Мне кажется, я теряю сознание: десять черных шаров и только один белый – мой. Бешеные псы. Но я не проявлю слабости, у меня есть преимущество. Смотри, им уже страшно, они следят друг за другом, ищут того, кто положил белый камень, но только я знаю, кто он. Амори выносит приговор: смерть. Она кажется ему слишком мягким наказанием за совершенное преступление: это существо – исчадие ада, и, клянусь, оно должно умереть в лапах своего хозяина, быть похороненным заживо, замурованным в алькове дьявола. Я слышу, как он сулит жертве долгие муки до тех пор, пока тот не назовет имя своего сообщника. Этого он хочет, пожалуй, больше всего на свете. Три дня… Он будет замуровывать проем три дня. Он торжествует.

Нас отпускают, пора охотиться за братом Лораном. Иду вместе с ними, чтобы не выдать себя. Брат Лоран таинственным образом исчез. Я вижу их глаза, впервые слышу их шепот. Братья, возомнившие, что имеют право вершить суд, недостойные, отступившие от принятых обетов по малодушию своему! Мне кажется, что они счастливы нести смерть и отказаться от мысли о прощении. И все же я знаю, что уже этой ночью в кельях их будет преследовать проклятое ими лицо; и две последующие ночи тоже, все время, пока будет длиться казнь. Но они сами вынесли такой приговор. Следует ли надеяться, что совесть заговорит в них прежде, чем будет слишком поздно? Они хотят, чтобы оно заговорило, хотят разыскать сообщника, чтобы заживо замуровать обоих. Я уверен, что они ничего не узнают. Пусть ждут! Я тоже буду ждать вместе с ними, но они не ведают, какую силу пробудили, какую мощь возродили, какого мертвеца воскресили, замуровав ту дверь. Если они решатся пойти до конца в осуществлении своего подлого приговора, третья ночь будет очень долгой, потому что одно наказание потянет за собой другое, одна смерть – много других смертей.

Я даю им отсрочку, такую же, какую они дали своей жертве, и обещаю жизнь взамен. Надо помочь им одуматься, ибо я не смирюсь.

Однажды я уже допустил гибель этого существа. Во второй раз я не перенесу ни такого горя, ни такого стыда.

Anima mea, tu que scis, ito dicere Deo». [8]8
  Душа моя, о ты, которой ведомо все, расскажи об этом Всемогущему Богу (лат.).


[Закрыть]

Брат Бенедикт медленно положил листок на стол, словно желая дать себе время подумать.

– Это все? – прошептал он.

Бенжамен отшатнулся скорее оскорбленно, нежели удивленно, но большой монах продолжил свою речь прежде, чем послушник успел высказать свое возмущение.

– Не надо делать такое лицо! Я вас дразню! Просто великолепно. Непонятно только, с какого конца к этому подступиться! Вы говорите, что это писал брат Шарль. Откуда такая уверенность?

Бенжамен приподнял толстую книгу, лежавшую на углу стола, и вытащил из-под нее несколько маленьких листков бумаги. Он предусмотрительно захватил с собой пять годовых отчетов, предшествовавших странице с 1226 годом.

– Посмотрите, – сказал он, протягивая их собеседнику, – посмотрите на почерк того, кто составлял баланс в 1221 и 1222 годах! А теперь сравните его с тем, которым написан рассказ, обнаруженный между строк отчетов за годы с 1226-го по 1230-й.

Брат Бенедикт склонился над листками, дабы во всем убедиться лично.

– И в самом деле, сомнений быть не может. Но вот что я думаю, – добавил он, помолчав, – если у брата Шарля было время составить баланс за 1222 год…

– Значит, в начале 1223 года он был еще жив, – подхватил послушник. – Ведь итоговый отчет составляется после окончания года. А поскольку здесь мы имеем дело с основными статьями бюджета, а не с текущим балансом, наши выводы верны как никогда. Тогдашняя община обязана была сохранять в своем архиве только общие данные. Из экономии, иначе для чего такие документы? Но брат Шарль имел возможность составить баланс только на самом последнем этапе, когда окончательные подсчеты, гораздо более подробные, были уже сделаны, тщательно проверены и утверждены настоятелем. Из этого я делаю вывод, что ему требовалось некоторое время. Следовательно, мы с большой долей вероятности можем предположить, что этот кусочек пергамента был заполнен самое раннее в конце января, а скорее всего в феврале 1223 года.

Опершись обеими руками на стол, большой монах возбужденно потирал подбородок, готовясь сделать свои первые выводы.

– Остановите меня, если я скажу какую-нибудь глупость, – кротко начал он, как бы размышляя вслух. – Коль скоро нам известно, что, скажем, 1 февраля 1223 года брат Шарль был еще жив и что первый «заместитель» появился в монастыре 6 июня того же года, тогда этот процесс… и судьбоносная третья ночь… могут располагаться только между двумя этими датами.

– Я не мог бы выразиться точнее, – согласился послушник. – Надо будет внимательнее изучить «Хроники» брата де Карлюса за этот промежуток времени. Пока мы не нашли там ничего, что могло бы нам помочь, согласен, но должно же там быть хоть что-нибудь, способное навести нас на верный путь. В самом деле! Нельзя ведь начать вести записи на следующий же день после такой бойни и ничем себя не выдать. Хотя бы перо должно было дрожать…

– Может быть, мой мальчик, все может быть… Но, надо думать, у него для нас еще много сюрпризов. Не будем забывать о его силе! Рука же его не дрогнула. Коль скоро он – единственный, кто остался в живых, то он же и… последний убийца.