Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

17

Для благоразумного монаха время было слишком уж позднее.

На обратном пути Бенжамен был не так осторожен, как раньше, настолько он был поглощен вопросом, который так и остался незаданным. Он пробормотал вслух:

– При чем тут мой псевдопалимпсест, судебный процесс, замурованный человек?

В эту ночь он опять заснул с большим трудом.

Сразу после окончания утреннего богослужения Бенжамен, как обычно, отправился к настоятелю за ключом от зала, в котором работал и куда никто, кроме него, не имел права входить. Он должен был каждый вечер по окончании рабочего дня класть ключ аббату на стол и забирать его утром. Отец Антоний категорически на этом настаивал. Он знал, что монахи любопытны и ящики, полные документов, легко могут кого-нибудь соблазнить. Следовало поставить себя на их место. До пожара, причины которого так и остались невыясненными, большинство монахов даже не подозревали о существовании подобного сокровища. Во многих головах, несомненно, созрел один и тот же вопрос: почему, черт побери, брат Рене никого не подпускал к этим старым бумагам, не имеющим, как он утверждал, никакой ценности?

Отец Антоний поспешил предупредить всех, что не желал бы, чтобы кто-нибудь появлялся в большом зале без его благословения. Он считал, и не без оснований, что посетители могут нарушить тот весьма приблизительный порядок, который удалось-таки навести Бенжамену. Он просил братию проявить выдержку и пообещал, что как только все будет описано и отреставрировано, архив поступит в свободное пользование.

У брата Бенедикта было свое объяснение этому новому запрету. Настоятель закрывал доступ к архивам потому, что не хотел, чтобы большой монах совал туда свой нос.

Установился ритуал ежедневных встреч настоятеля и послушника. По утрам они почти не разговаривали. Бенжамен стучал в дверь, входил и несколько минут ждал, застыв в молчании перед письменным столом, словно солдат, вызванный к командиру. Отец Антоний, сидевший напротив в кресле и что-нибудь читавший или писавший, выжидал несколько минут, прежде чем удивленно взглянуть на вошедшего. Бенжамен так и не понял, зачем ему это было надо. Потом, сделав вид, что вспомнил о цели его визита, настоятель кивком головы указывал на лежавший на углу стола ключ. Бенжамена это ни капельки не раздражало, он получал удовольствие от спектакля и с любопытством следил за малейшими изменениями в привычном сценарии.

По вечерам аббат, напротив, становился гораздо более общительным и пользовался вынужденным визитом послушника для того, чтобы задать тому несколько вопросов. Впрочем, и они почти всегда повторялись. Потирая рукой двойной подбородок, над которым громоздился толстый приплюснутый нос, настоятель интересовался, чем юноша занимался днем, как далеко продвинулся в своей работе, не столкнулся ли с какими-нибудь неожиданными трудностями. Он не требовал подробных ответов, однако этот неформальный отчет позволял ему следить за успехами своего подопечного.

Бенжамен охотно отвечал, потому что до сих пор ему нечего было скрывать, кроме обрывка малопонятной истории, записанной между строк старого годового баланса.

В то утро Бенжамен устремился к своим ящикам с еще большим рвением. Брат Бенедикт его убедил. Среди гор разнообразных документов обязательно должно было скрываться нечто, достойное внимания, малость, способная подтвердить или опровергнуть ужасную гипотезу. Вот только об одном он позабыл: возможно, он уже нашел эту самую малость, но предпочел утаить.

А что делать, если ему снова повезет?

Бенжамен быстро просмотрел содержимое ящиков, относящихся к начальному периоду существования обители. Большинство лежавших там документов были написаны на пергаменте, на велени, но попадались и бумажные листы. В то время бумагой почти не пользовались, и потому, что она была редкостью, и потому, что считалось, что она хуже сохраняется. Как правило, ее не использовали для составления важных документов, что в конечном счете оказалось правильным, потому что кожи перенесли все испытания гораздо лучше.

Бенжамен искал папирусы. Он отобрал их из общей кучи раньше, но до сих пор вплотную ими не занимался, потому что, обнаружив таинственный рассказ, все свое внимание сосредоточил на документах, написанных на том же материале, надеясь отыскать продолжение.

Чтобы быть честным, недостаток его интереса к папирусам имел и другое объяснение: все они находились в ужасающем состоянии.

Наконец Бенжамен выбрал их из общей кучи. Сколько их было? Он не мог сказать определенно, настолько печально все это выглядело: одна большая головоломка, состоящая из тысячи частей, куча конфетти, на которых на первый взгляд не было и следа текста, различимого человеческим глазом.

Чтобы разобраться в этом месиве, подумал он, потребуется время, много времени.

Молодой человек осторожно высыпал содержимое коробки на большой стол. Самые крупные куски рассыпались на глазах, некоторые почему-то остались целыми.

Приятное удивление длилось недолго.

Присмотревшись, Бенжамен понял причину чуда: часть манускриптов не рассыпалась в прах только потому, что листы намертво слиплись между собой.

18

Послушник утратил счет дням, совершенно позабыв о времени.

Целый месяц он трудился над поврежденными папирусами. Ювелирная кропотливая работа требовала величайшей тщательности. Сначала он осторожно разлеплял склеившиеся между собой листы, затем восстанавливал документ, складывая его из кусочков, словно головоломку, потом расшифровывал его и переводил.

Но всякий раз его поджидало разочарование: прочесть удавалось лишь обрывки каких-то малоинтересных текстов. Бенжамену стало казаться, что он напрасно тратит силы и драгоценное время.

К счастью, его старания вскоре были вознаграждены.

Он каждый день навещал брата Рене. Старику становилось все хуже, и часто Бенжамен не решался заговаривать с ним, чтобы не утомлять. Он просто брал его руку и держал в своей, не замечая, что взгляд больного светится благодарностью.

Юноша так и не узнал, что был единственным, кто навещал умирающего.

Однажды вечером, когда старику стало немного лучше, Бенжамен простодушно рассказал ему о том, что занялся восстановлением папирусов, «для разнообразия», как он выразился. Старый монах, казалось, был восхищен его усердием. Наверное, он помнил, в каком состоянии находились манускрипты. Но когда Бенжамен признался, что ему не удается прочесть восстановленные им документы, брат Рене дал ему знак наклониться.

– Мука! – едва слышно прошептал он. – Посыпьте их тонким слоем муки и потрите тряпочкой. Но только осторожно! Вы увидите, это просто чудо! Если можно так выразиться, – добавил он с гримасой, которая, по-видимому, должна была изображать улыбку.

Бенжамен сразу все понял.

Назавтра он взял один из самых сохранных манускриптов и в точности исполнил все, о чем говорил старый библиотекарь. Тщательно припудрив лист мукой, осторожно стряхнул ее и понял механизм свершившегося на его глазах чуда. Грифель, которым был написан исчезнувший текст, оставил на листе следы, не видимые невооруженным глазом. Папирус – материал довольно грубый, гораздо грубее бумаги, поэтому вмятины на нем прекрасно сохранялись на протяжении веков.

Мука, заполнив оставленные грифелем борозды, тотчас «проявила» текст. На темном фоне четко проступили белые слова.

Перевести восстановленный текст было уже просто детской забавой.

Все утро Бенжамен проявлял нечитабельные документы, с такой тщательностью им восстановленные. Но одно разочарование следовало за другим. Большинство оказались списками с давно известных текстов, остальные не имели никакого отношения к тому, что он искал.

Только ближе к полудню он обнаружил нечто, что заставило его улыбнуться.

Сначала Бенжамен просто не поверил собственным глазам, но почерк и подпись не оставляли места для сомнений.

Он держал в руках завещание отца Амори.

Бенжамен начал переводить его, не торопясь, чтобы быть уверенным в том, что не допустит досадных ошибок. Текст, датированный 1264 годом, был невелик, но автор говорил в нем о самом главном. Прежде всего он указывал на то, что это его последнее завещание, которое аннулирует и заменяет собой предыдущее. Но о каком завещании шла речь? О том, что он написал в момент своего вступления в должность? Ничто не давало повода это утверждать.

Как и предполагалось, он назначал своим преемником отца Димитриуса, не дав себе труда объяснить выбор. Затем следовали некоторые разъяснения хозяйственного свойства, распоряжения относительно личных вещей. Ни о какой тайне или важном признании не было и речи.

Заканчивалось все коротенькой молитвой о благополучии ордена и спасении души автора завещания.

Бенжамен был немного разочарован. Откинувшись на спинку стула, он пристально вглядывался в последние строчки лежавшего перед ним документа. Вдруг он резко выпрямился и прочел вслух последние слова молитвы: «Господи, Боже мой, Пресвятая Дева Мария и все святые, простите мне мои прегрешения, простите меня, проведшего всю жизнь в невидимой брани во имя добра, упорствуя в молчании ради того, чтобы быть уверенным в том, что не послужу врагам Вашим. И вот Вы видите, что в час моей кончины я несу свое молчание с собой в могилу, как воин Господень свой трофей.

Domine Deus, virgo Maria, omnes sancti, indulgete peccatis meis». [3]3
  Господи, Боже мой, Пресвятая Дева Мария и все святые, простите мне мои прегрешения (лат.).


[Закрыть]

Словно для того, чтобы убедиться, что это ему не привиделось, и проверить качество перевода, молодой человек несколько раз повторил вслух слова, с каждым разом понижая голос, а потом на мгновение замер.

Он был потрясен. Неужели речь шла именно о том, о чем он подумал?

Бой колокола, призывавшего монахов к обеду, заставил его вздрогнуть.

Бенжамен встал, двинулся было к двери, но вернулся к столу, чтобы еще раз прочесть загадочные слова молитвы. Потом, словно стремясь остудить обжигающую тайну, подул на папирус, и слова улетели.

Маленькое белое облачко, пропитанное глубоким смыслом, с минуту повисело в воздухе и растаяло.

Это не чудо, а волшебство, думал он, быстрым шагом направляясь в трапезную. Заняв место за большим столом, Бенжамен стал наблюдать за большим монахом, но тот, казалось, не желал даже смотреть в его сторону. Как и было условлено, сообщники старались не замечать друг друга, обмениваясь украдкой взглядами и улыбками, но ни один из них на протяжении целого месяца даже не попытался нарушить обет осторожности.

Молитва и последовавшая за ней сутолока при рассаживании за стол не позволили Бенжамену поймать взгляд брата Бенедикта.

Это было весьма досадно, потому что в ожидании еды большой монах имел обыкновение тщательно изучать свой столовый прибор. Регулярные «проверки» объяснялись скорее простой причудой, нежели придирчивостью, потому что брат Бенедикт ни разу не высказал своего неодобрения. Вот и теперь, не подозревая, что его сообщник просто пожирает его глазами, здоровяк скреб ногтем по краю тарелки. Затем он переключил свое внимание на вилку, зубцы которой были недостаточно параллельны друг другу, и наконец, искоса взглянув на котелок, водруженный на краю стола, занялся деревянной ложкой, точнее, изгибом ее ручки, привлекшим к себе его внимание.

К счастью для Бенжамена, лопавшегося от нетерпения, сообщники договорились об условном знаке, который должен был подать тот, кому посчастливится узнать что-то новое. Придумал его брат Бенедикт, что делало ему честь, поскольку ради этого ему пришлось отказаться от спиртного: чтобы назначить ночную встречу, достаточно было просто налить себе вина.

Обрекая себя таким образом на длительное воздержание, большой монах демонстрировал замечательную силу воли и, кроме того, показывал, что доверяет своему юному коллеге, потому что и речи быть не могло о том, чтобы бросить пить ad vitam aeternam. [4]4
  Здесь: навеки (лат.).


[Закрыть]

Именно поэтому, как только представилась возможность, послушник взял кувшин и постарался как можно громче звякнуть им о край своего стакана.

Брат Бенедикт был предупрежден, но казался совершенно бесстрастным. Он подождал, пока молодой человек поставит кувшин на место, и тоже налил себе вина. Полный стакан: окончание поста следовало отпраздновать.

19

Удобно устроившись на кровати, брат Бенедикт бесстрастно созерцал потолок своей кельи. Все произошло слишком быстро. После полудня Бенжамен скопировал завещание и, не в силах сдержать нетерпения, явился к большому монаху задолго до полуночи. Тот несколько раз прочел неизвестный документ, чтобы убедиться, что все понял правильно.

– Кому предназначена молитва? – выдохнул наконец брат Бенедикт. – Преемнику или самому Амори?

Он задумался, а потом, обернувшись к юноше, отеческим тоном произнес:

– Хорошая работа. Просто великолепная! На такое я не мог и надеяться.

У Бенжамена словно камень с души упал. Странно, но он внезапно испугался, что в очередной раз разочарует своего старшего компаньона.

Брат Бенедикт тем временем продолжал:

– Помните, мы пытались выяснить, что отец де Карлюс мог сказать этому человеку, когда тот только-только появился в обители? Я хочу сказать… чтобы объяснить происхождение странной пустоты, царившей в монастыре.

Молодой монах ничего не забыл.

– Насколько я помню, вы говорили, что он мог сослаться на несчастный случай, на эпидемию или даже на происки дьявола…

– Совершенно верно. Ознакомившись с этим текстом, я склоняюсь к третьей версии. Я полагаю, что наш отец де Карлюс был еще менее словоохотлив, чем я думал раньше. В этом и состоит достоинство версии о дьяволе, особенно в ту эпоху! Для того чтобы положить конец всем неудобным вопросам, достаточно было предположить, что все происшедшее – козни лукавого. Спорю на остатки своего коньяка, что наш храбрый брат Амори и сам не пожелал знать больше.

Упоминание о драгоценной бутылке пробудило все его чувства. Здоровяк поднялся со своего ложа так легко и быстро, что у Бенжамена не осталось никаких сомнений относительно его намерений.

Он и рта не успел открыть, чтобы отказаться, как услышал у себя за спиной звон двух бокалов, в которые налили весьма приличную порцию спиртного.

– Послушайте, что говорит наш бравый Амори, – продолжал монах, протягивая юноше свой щедрый дар. – Даже спустя сорок лет у него от страха дрожат поджилки: «…упорствуя в молчании ради того, чтобы быть уверенным в том, что не послужу врагам Вашим». Помимо глагола «упорствовать», который свидетельствует о личной воле, а не о соблюдении уставного обета молчания, он употребляет выражение «чтобы быть уверенным», что, с моей точки зрения, свидетельствует о глубоком ужасе, а не о сомнении. Говорю вам, этот человек давно и точно знал, что своим молчанием помогает скрыть немую трагедию. Проблема в том, что он ни разу не решился об этом заговорить, ни разу не рискнул назвать истинного виновника. Не рискнул поддаться искушению и обвинить… Потому что, черт побери, нельзя безнаказанно обвинять дьявола!

В другое время Бенжамен, может быть, и выдвинул бы иную версию, но сейчас ему очень хотелось верить в то, что говорил большой монах.

– Друг мой, что вы об этом думаете? – спросил брат Бенедикт, почувствовав, что с ним готовы согласиться.

Бенжамен смутился.

– Признаюсь, я не заходил так далеко, делая перевод, но ваши выводы кажутся мне весьма соблазнительными. Мне нечего возразить. Хотя… не буду скрывать, мое внимание привлекло скорее то, что за этим следует.

Бенжамен говорил совсем тихо, потому что не был уверен в обоснованности гипотезы, которую намеревался выдвинуть.

Однако брат Бенедикт ободряюще ему улыбнулся:

– «И вот Вы видите, что в час моей кончины я несу свое молчание с собой в могилу, как воин Господень свой трофей». Понимаете, это «я несу свое молчание с собой в могилу» вместо гораздо более уместного «я уношу» звучит настолько нелепо и странно, что… я спрашиваю себя, не нарочно ли он употребил именно это выражение? Прибавьте к этому зачин «и вот вы видите», словно речь идет о чем-то, что можно было увидеть, и сравнение молчания с трофеем, то есть с чем-то материальным. В общем, у меня сложилось впечатление, что речь идет не только о молчании, но и о предмете, который можно переносить с места на место. Вы согласны?

– Вижу, вы заметили самое главное, – произнес брат Бенедикт, пораженный проницательностью молодого человека.

Послушник продолжал уже более уверенно:

– Как вы могли заметить, отец Амори боится дьявола и его гнева больше, чем чумы. Но мне кажется, еще больше он боится Божьей кары. Поэтому в преддверии Страшного суда, он, как мне кажется, не захотел совершить грех упущения и предстать пред Всемогущим Господом, не исповедовавшись. С другой стороны, он скорее всего был связан клятвой никогда никому не разглашать то, что ему известно, – клятвой, данной де Карлюсу. Не будем забывать о его главном качестве: отец Амори был человеком чести и долга. Так как же он мог облегчить свою совесть, не нарушив клятвы? Должно быть, этот вопрос мучил его на протяжении длительного времени, и, признаваясь в своих прегрешениях, он, возможно, имел в виду свою нерешительность. Все заставляет нас думать, что он попытался найти компромисс, который позволил бы ему и облегчить душу, и сдержать слово.

Следуя примеру своего наставника, послушник выдержал очередную паузу. Он медленно поднес к губам бокал, не спуская глаз с собеседника. Тот, казалось, не заметил ни его маневра, ни намека на собственную манеру поведения.

– Таким образом, я пришел к выводу, – продолжал Бенжамен, – что отец Амори и в самом деле написал завещание. Да! Написал, но устроил дело так, чтобы никогда никому его не отдавать по собственной воле. И если то, о чем я думаю, правда, его завещание преследовало единственную цель: отпустить ему грех утаивания и упущения, в котором могли бы обвинить аббата. Потому что для того, кто умеет читать, кто действительно хочет знать истину, эта истина вполне доступна. Ничто не спрятано, все написано черным по белому, или, вернее, белым по черному, как в нашем случае. Отец Амори сообщает, что истина, то есть его исповедь, лежит вместе с ним в могиле.

Брат Бенедикт одобрительно хмыкнул и сделал вид, что аплодирует. Юноша превзошел все его ожидания.

– А знаете ли вы, где могила нашего конспиратора?

Вопрос Бенжамена удивил. Он ждал чего угодно, но только не этого. Он думал, что большой монах начнет искать слабые места в его системе доказательств, выдвинет собственную гипотезу, но этим вопросом, заданным безо всякой иронии, ответ на который, по всей видимости, был ему известен, брат Бенедикт давал понять, что согласен с его предположениями.

На самом деле брат Бенедикт, едва взглянув на завещание, пришел к тем же самым выводам, но любезно промолчал о том, что молодой человек не сообщил ему ничего нового.

– Сам я не видел могил, но мне говорили, что все настоятели похоронены в крипте. Значит, и отец Амори должен лежать там же.

Большой монах ничего не ответил, он казался задумчивым и даже встревоженным. Бенжамену стало страшно.

– Неужели у нас нет не только завещания, но и могилы?

Брат Бенедикт молчал. И тому была веская причина: он допивал содержимое своего бокала.

20

– Успокойтесь, – сказал он, злоупотребив коньяком и терпением юноши, – его могила внизу, там же, где и все остальные.

Бенжамен облегченно выдохнул, не понимая, что же так расстроило его напарника.

– Тогда почему у вас такое выражение лица, словно вас собираются похоронить заживо?

Сравнение вырвалось как-то само собой. Бенжамена обдало жаром с головы до ног, но он быстро взял себя в руки, сообразив, что хотя бы не ляпнул «замуровать».

– Ну так как? Если могила в крипте, что нам мешает пойти и посмотреть на нее поближе?

– Но… но… – бормотал большой монах.

– Вас пугает необходимость вскрыть гроб? – спросил Бенжамен. – Неужели вас мучают угрызения совести? Особенно теперь, когда нам обещано столько всего интересного! Только не надо читать мне проповедь об уважении к мертвым! Впрочем, поступайте как хотите, но предупреждаю: никто не помешает мне пойти и проверить предположение, даже если это запрещено. Поверьте, я сумею пробраться в крипту, мне прекрасно известно, где находятся те два хода, которые ведут туда. Я пойду один, если понадобится!

Бенжамен рассердился, неверно истолковав поведение своего компаньона. Его желание узнать правду было столь сильно, что от нетерпения, впрочем, вполне извинительного, он даже не потрудился узнать причину, повергшую брата Бенедикта в замешательство.

Последнего неожиданный всплеск эмоций весьма позабавил. Возможно, отчасти в нем был повинен коньяк, так что большой монах решил не обижаться на недоверие и принять во внимание только положительные стороны инцидента. А инцидент свидетельствовал об отчаянной решимости молодого человека идти до конца.

С приличествующей случаю иронией брат Бенедикт поставил юного наглеца на место:

– Почему бы вам просто не сказать, что я боюсь дьявола? Будем серьезны хотя бы несколько минут, друг мой! Выслушайте по крайней мере, что меня тревожит. Вы говорите, что знаете, где расположены входы в крипту… Я очень рад! Предполагаю, что вы обнаружили их на чертежах брата Лорана. Конечно, они там же, где были в 1222 году, но задумывались ли вы о том, чтобы проверить, можно ли теперь к ним пробраться или нет? Не задумывались? Первый, напомню, находится в церкви слева от алтаря. Когда же вы собираетесь отправиться туда, да еще тайком? В храме всегда есть люди, но дело даже не в этом. Как вы собираетесь поднимать плиту весом килограммов в пятьсот, не меньше? И вам придется все делать одному, потому что на меня в этом случае можете не рассчитывать!

Бенжамен, казалось, сдулся, уменьшился вдвое. Он поморщился, и сразу стало понятно, что о самых очевидных вещах он не подумал. Молодой человек разозлился на себя, на свою глупость. Но вместо того чтобы, пока не поздно, признать свою ошибку, напомнил о втором входе:

– Пусть так, но остается еще одна лестница, та, что начинается в маленькой келье рядом с кабинетом отца Антония.

– Ошибаетесь, друг мой! Маленькая келья рядом с кабинетом – теперь часть самого кабинета! Согласитесь, это большая разница! Прежняя дверь, которую вы можете видеть из коридора, давным-давно замурована изнутри. А во внутренней стене проделана другая дверь. К слову сказать, топорная работа! Теперь в келью можно войти только из кабинета настоятеля, которому она служит чуланом. И запасной спальней: там стоит небольшая кровать. В следующий раз, когда пойдете к отцу Антонию, обратите внимание на портьеру слева от книжного шкафа. Именно там находится вход в комнату и на лестницу, о которой вы тут говорили. Ну так как, господин Всезнайка, теперь вам понятно, в чем проблема? Может быть, вы хотите попросить нашего почтенного настоятеля пропустить вас вниз? «Ничего особенного, отец мой, я только обыщу там одну могилу и тотчас вернусь! Понимаете, это необходимо для нашего с братом Бенедиктом расследования!» Представляю себе эту сцену! «Пожалуйста-пожалуйста, сын мой, будьте как дома! Вы уверены, что вам не понадобится моя помощь?»

Бенжамен предпочел не тратить время на бесполезные извинения и ограничился полной сожаления улыбкой. Но тут ему в голову пришла одна мысль. Второй вход, начинавшийся теперь в кабинете настоятеля, был не слишком доступен, но, возможно, проблему можно было решить.

После трудового дня, примерно в половине шестого, Бенжамен приносил отцу Антонию ключ от помещения, где он работал с архивами. Иногда случалось, что настоятеля по тем или иным причинам в кабинете не было, но чтобы не заставлять послушника ходить туда-сюда, он оставлял дверь незапертой. Бенжамен заметил, что это случалось чаще всего по пятницам, когда в монастырь на несколько дней прибывали группы паломников-мирян. Их селили в новом крыле, то есть в наиболее удаленной от кабинета части монастыря, однако отец Антоний считал своим долгом лично принимать всех. Он пользовался этим, чтобы сообщить расписание церковных служб и границы, которые гости не имели права нарушать, рассказывал об основных правилах монастырского общежития, неукоснительного соблюдения которых ожидал от прибывших.

Церемония встречи не затягивалась надолго, аббат каждый раз говорил почти одно и то же, но можно было рассчитывать на то, что он будет отсутствовать минут тридцать.

Бенжамен тотчас же изложил большому монаху свой план.

– Надо подумать! – ответил тот. – Надо подумать!

– Считаете, что получаса нам не хватит? Что, собственно, представляют из себя эти могилы?

– Я спускался вниз только однажды, и не надолго! Дело было вскоре после моего прибытия в монастырь, но, насколько мне помнится, это ряды каменных саркофагов. Кто знает, запечатаны они или нет?

– Во всяком случае, ничего не стоит попробовать, – заметил послушник.

– Ничего? Сказать просто, мой дорогой, но попробуйте проникнуть туда без разрешения, и перспектива быть застигнутым на месте преступления покажется вам не такой радужной. – Риск был и в самом деле велик, но, почесав в затылке, большой монах продолжал: – Я не говорю, что ваша идея так уж плоха, особенно когда нет выбора, но все-таки нам надо будет хорошенько подготовиться.

– Но я и не предлагал ничего другого! – насмешливо ответил послушник.

– Ближайший заезд в эту пятницу… Может, проверим, не превратятся ли ваши тридцать минут в двадцать? Что вы на это скажете?

– Кто знает? – ответил Бенжамен, радуясь, что его план принят. – Может быть, их станет сорок.