Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

38

Воцарилось ледяное молчание, прерванное через некоторое время братом Бенедиктом:

– По сути дела, мы не можем сказать, что брат Шарль подтверждает вашу последнюю версию.

– Вы слишком добры, брат мой, – прервал его послушник. – Голосовало одиннадцать человек вместо двенадцати! Лучше скажите просто, что я запутался.

– Прошу прощения! Мы запутались! Я думал, у нас все должно быть общим! Беру на себя часть ответственности за ошибку, вкравшуюся в вашу историю о двенадцати судьях. Для меня все это так же неожиданно, как и для вас, а то, что де Карлюс бросил черный шар, – в особенности! И потом… мне понравилась история о кастрированном привратнике!

– Нет! – сухо прервал его Бенжамен. – Вы никогда не верили в то, что нашим осужденным мог быть Вилфрид.

Произнося эти слова, Бенжамен тер уставшие глаза, но, несмотря на это, заметил, что большой монах вздрогнул, выронив карандаш, который машинально вертел в руках. Здоровяк нагнулся поднять его и проделал все это настолько медленно, чтобы успеть прийти в себя.

– Я сомневался, это правда! – признался он, разгибаясь. – Но разве у меня были доказательства, чтобы хотя бы попытаться опровергнуть вашу гипотезу? Нет! Мне оставалось только ждать, сумеете ли вы меня убедить! К несчастью, сегодня придется смириться с очевидным. Ваш Вилфрид не мог быть тем осужденным. В самом деле, я не очень представляю себе, как он мог продолжать жить подле де Карлюса, приговорившего его к смерти. Эта версия не выдерживает критики! Привратник скорее всего был нанят уже после всех событий, выбран из числа многочисленных убогих и калек, которые в те времена искали убежища в монастырях. Заметьте, не случайно этот человек был нем и отталкивающе уродлив! Идеальный помощник настоятелю в его тайном предприятии по воссозданию общины, не так ли?

Бенжамен подумал, что с его собеседником трудно было не согласиться. Теперь и он сам пришел к тому же выводу. Если отец де Карлюс бросил черный шар, то оставалось очень мало шансов на то, что Вилфрид был тем несчастным, и еще меньше шансов, что этот несчастный смог избежать смерти. Но оставалась еще одна гипотеза, объясняющая возможность такого невероятного стечения обстоятельств. «Мало шансов» не значит «исключено». Брат Бенедикт слишком поспешил со своим утверждением, что «Вилфрид не мог быть тем осужденным». Такая поспешность была на него не похожа и только подтверждала сомнения, зародившиеся у Бенжамена накануне, когда большой монах веско заметил: «До тех пор, пока не будет доказано обратное». В этих словах было слишком много иронии. Именно эта ирония давала основания предполагать, что их автору известно что-то, что позволяло ему быть уверенным: Вилфрид здесь ни при чем.

Послушник пришел к выводу, что цвет шара, которым проголосовал де Карлюс, должен был вполне устроить брата Бенедикта. Это позволяло ему утверждать, что Вилфрид не имеет к этой истории никакого отношения, и без всякой необходимости приводить доказательство, которым он располагал. А улика, судя по всему, была неопровержимая. Следовательно, надо было во что бы то ни стало поддерживать хрупкую версию о Вилфриде, помилованном де Карлюсом. И кто знает, может быть, если Бенжамен будет настаивать, большой монах не выдержит и раскроет наконец то, о чем так упорно умалчивает.

– Мне кажется, вы слишком категоричны, брат мой, – заметил молодой монах. – А вы ведь не из тех, кто легко дает себя переубедить. Я могу предложить еще одно вполне приемлемое объяснение тому, что двое выживших – все-таки именно де Карлюс и Вилфрид. Пусть оно прозвучит не слишком убедительно, но мне не терпится выслушать ваши возражения! Вот послушайте: Вилфрид и есть тот чужак, которого поймали в стенах монастыря; его обвиняют не знаю уж в каком преступлении и приговаривают к смерти десятью голосами против одного. Брат Шарль, единственный защитник, обязанный ему, судя по всему, жизнью, не может смириться с таким приговором. Он решает во что бы то ни стало освободить несчастного. Ему это почти удается, но тут он попадает прямо на де Карлюса. Я оставляю брата Лорана за скобками, потому что не знаю, какую позицию он занял и что с ним сталось на самом деле. Таким образом, остаются только отец де Карлюс и Вилфрид, который, без сомнения, не принимал участия в схватке. По логике вещей настоятель должен был бы избавиться и от этого несчастного. Особенно теперь – ведь аббат должен был бы злиться на калеку еще больше, считая его виновником трагедии. Но давайте задержимся на минутку на этой судьбоносной встрече. Кто нам сказал, что Вилфрид, пусть даже и немой, не мог вразумить настоятеля прежде, чем тот его прикончил? Доказав свою невиновность, например, или указав на виновного, или еще чем-нибудь? Назвав свое имя, наконец…

Вы не верите, что настоятель мог изменить свое решение? Почему, коль скоро, как явствует из рассказа брата Шарля, судилищем заправлял не он, а его помощник и заместитель Амори? Можно понять желание аббата воссоздать обитель после случившейся трагедии, дабы искупить свою вину и освободиться от мук совести. Как вы думаете, не подчеркивает ли такое предположение глубину его сожалений, приведших в конечном итоге к самоубийству? Не этим ли объясняется присутствие в урне с его прахом белого шара, символизирующего вечное раскаяние в том, что он сгубил единственного защитника абсолютно невинного человека?

Бенжамен вложил в свой рассказ столько убедительности, что сам почти поверил в то, что эта невероятная версия не так уж нелепа, как могло показаться на первый взгляд. Но все-таки молодой человек не забыл, что привел ее ради одной конкретной цели. Не следовало упускать из виду, что в основе гипотезы о том, что Вилфрид и был тем самым подсудимым, лежало одно-единственное предположение: он – скопец. И Бенжамен с обескураживающей легкостью лишил его мужского достоинства, не имея для того прямых доказательств, тогда как ничто, абсолютно ничто не давало повода думать, что средний род был использован в тексте для того, чтобы охарактеризовать такое увечье.

Но гипотеза, пусть еще менее стройная, чем прежняя, казалась пока вполне правдоподобной. Чтобы она окончательно рухнула, были необходимы достоверные сведения, которые Бенжамен и стремился выудить у своего сообщника.

Брат Бенедикт пристально посмотрел на него, так пристально, как никогда раньше. Он заметно волновался. Может быть, он понял, что совершил ошибку, так уверенно выведя Вилфрида из игры. Но Бенжамен тут же понял, что большой монах без труда выпутается из неприятной ситуации, в которую сам себя загнал.

По смиренному выражению, появившемуся вдруг на лице здоровяка, стало ясно, каков будет его ответ.

39

– Вы правы, мой мальчик, – прошептал он, – об этом я как-то не подумал.

Бенжамен громко, почти насмешливо усмехнулся. Но не от удовлетворения или гордости за то, что признали его правоту, а потому, что теперь был абсолютно точно уверен: ему лгут. «Брат Бенедикт „как-то не подумал“ о чем-то! Как бы не так! – воскликнул про себя послушник, крепко сжав зубы. – В нормальное время вы бы обязательно об этом подумали. Но тут ваш практический ум не пошел дальше по той простой причине, что вы с самого начала знали: Вилфрид не мог быть тем осужденным. Кто знает, может быть, вы в этом так уверены потому, что вам известно имя того, кто был замурован заживо?»

– Но согласитесь, очень маловероятно, что эта версия окажется правильной, – продолжал брат Бенедикт, немного поубавив смирения. – Вилфрид или не Вилфрид, мне бы хотелось, чтобы мы теперь вместе с вами восстановили всю информацию, которую дает нам этот документ. Ох, как, оказывается, уже поздно!

«Как он умеет менять тему!» – подумал послушник. Но он тоже устал, а вернуться к вновь выявленным фактам представлялось весьма важным.

– Вы правы, – согласился Бенжамен, стараясь не выдать себя. – Начнем с подтверждений, их несколько: прежде всего осужденный, даже если это и не Вилфрид, – чужой человек в монастыре. Если к одиннадцати монахам прибавить исчезнувшего брата Лорана и непрошеного гостя, их будет тринадцать. Надеюсь, с этим вы согласны?

Брат Бенедикт утвердительно кивнул.

– Затем позвольте мне поздравить вас с тем, что вы правильно истолковали все, касающееся процедуры голосования камнями.

В ответ последовал такой же молчаливый кивок.

– И наконец, казнь действительно продолжалась три дня, прежде чем брат Шарль решился действовать. Вот, что нам известно. У вас есть что-нибудь еще?

– По правде говоря, нет! – согласился было большой монах. – Разве только вот что… Одно из ваших предположений кажется мне теперь более чем вероятным. У этого письма нет адресата. Брат Шарль записал все это для себя, вечером в день судилища, потрясенный тем, что увидел. Он знал пришельца, это точно. Однако он был уверен, что тот давно мертв и похоронен. И к тому же умер – или погиб – по его вине. Удар и без того был ужасен, а тут еще призрак снова приговорен к смерти! Можно понять, что у бедняги возникло желание высказаться… но он не знал, кому довериться! Он был одинок и не нашел лучшего исповедника, чем собственная душа. Я считаю, что меры предосторожности, предпринятые братом Шарлем для того, чтобы спрятать текст, вовсе не означают, что он хотел оставить свидетельство того, что произошло. Он написал это по наитию, будучи очень возбужденным, отдавая себе отчет в происходящем ровно настолько, чтобы проявить осторожность и не выдать себя. Если бы он хотел оставить нам какой-нибудь след, то сообщил бы гораздо больше подробностей.

А что касается новых сведений – я уверен, вы их все перечислили.

Во-первых, то, что отец де Карлюс проголосовал черным шаром, – просто бомба. Сторонники смерти выиграли! Это только должно усилить, если, конечно, такое возможно, наше стремление пролить свет на всю эту историю. Не знаю, похожи ли вы на меня, но с тех пор, как мы узнали, что де Карлюс решил скрыть плоды «человеческой несправедливости», истина, которую мы искали, перестала меня пугать. Я как бы заранее успокоился. Я был уверен, что он защищал страдающую невинность, а его безумная затея с воссозданием общины была мотивирована стремлением вымолить прощение. Я считал, что де Карлюс действовал из милосердия, дабы утаить от мира трагическую ошибку своих прежних собратьев.

Но сегодня, узнав, как проголосовал он сам, можно усомниться в причинах, побудивших его сохранить тайну. Оказывается, он стремится скрыть не вполне извинительное бессилие, а свой собственный проступок.

– А как же угрызения совести? – удивился Бенжамен. – А его самоубийство, а белый шар в урне с прахом?

– Это смягчающие обстоятельства, согласен! Скажу даже, что его кончина – единственное, что может хоть немного нас утешить! Может быть, этот белый шар – символ раскаяния. Но не стоит забывать, что все это могло оказаться простым притворством…

Брат Бенедикт позволил себе сделать паузу, словно для того, чтобы у Бенжамена было время содрогнуться от ужаса.

– Но вернемся к другим открытиям, – продолжил большой монах. – Например, что за неожиданная слабость аббата перед лицом брата Амори? Не скрою, я до сих пор не могу этого понять. А между тем мне казалось, что я изучил его «Хроники» вдоль и поперек, и гордился тем, что хорошо знаю текст. Вот оно как! Первый Амори в отличие от того, кто позже занял его место, судя по всему, заправлял монастырем, отведя аббату роль простого исполнителя. Его авторитет не вызывает сомнений, как и чувства, которые он внушает братии. Его боятся, а брат Шарль, мягко говоря, недолюбливает. Прежде еще, чем Амори решился поднять руку на то, что брат Шарль считал святыней, между этими двумя, без сомнения, существовала вражда. Почему? Не знаю, но это соперничество позволяет мне лучше понять, как дело могло дойти до убийства. Относительно всего этого я могу упрекнуть себя только в одном: я мог бы и сам догадаться о соотношении сил. Количество жертв привело меня к мысли об открытом сражении между двумя противоборствующими сторонами. Это была ошибка, особенно применительно к такому месту, как обитель. Было бы правильнее предположить, что мы имеем дело с борьбой одного против всех. Одного человека, решительности которого никто не мог противостоять.

– Один против десяти, однако! – перебил Бенжамен. – Наш счетовод должен был быть силен, как стихия.

– Не обязательно, брат мой! Должно быть, он убирал их по очереди, одного за другим, воспользовавшись атмосферой всеобщей подозрительности, судя по всему, царившей в монастыре. Вспомните – у него было большое преимущество! После вынесения приговора он был единственным, кто знал всех своих врагов, потому что, как он пишет, был единственным знавшим, кто голосовал «белой рукой».

И я вижу только одно объяснение тому поражению, которое он в конце концов потерпел. Должно быть, он не решился сразу убить отца де Карлюса. Он знал, что тем манипулировали, и, я думаю, был способен испытывать жалость. А перепуганный аббат не стал мучить себя лишними вопросами…

– А какова во всем этом роль брата Лорана? – помолчав, спросил послушник.

– В последний раз ровно через секунду после того, когда я задал вам этот самый вопрос, к нам явился гость. Не искушайте дьявола!

Бенжамен машинально повернулся к двери, но никто не постучал, даже призрак.

– Откуда мне знать? – продолжил брат Бенедикт уже серьезно. – Даже брат Шарль не знал, куда он исчез. Его судьба все еще не известна, как, впрочем, и судьба казненного… Ни его судьба, ни его роль в этой истории, позволю себе заметить.

Теперь, чтобы продвинуться в нашем расследовании, чтобы попытаться узнать, что сталось с несчастным, я вижу только одно решение. Нанести ему визит в его последнем известном нам жилище. Словом… нам необходимо разыскать альков дьявола.

40

Монахи расстались еще позже обычного. Оба устали от еженощных встреч и решили сделать небольшой перерыв, чтобы каждый мог самостоятельно подвести итоги. Брат Бенедикт предложил встретиться в следующее воскресенье во время отпуска, потому что они давно не появлялись вместе на людях. Хотя в свое время частые воскресные беседы брата Бенедикта с братом Бенжаменом вызвали у остальных подозрения, тот факт, что они стараются избегать друг друга, мог также показаться странным.

Перед тем как расстаться, большой монах все же попросил Бенжамена еще раз заглянуть в «Хронику» отца де Карлюса. Впрочем, тот и сам понимал: не исключено, что какая-нибудь ускользнувшая от него деталь помогла бы установить точное время событий. Брат Бенедикт посоветовал сосредоточить внимание на записях, относящихся к февралю, марту и апрелю 1223 года, поскольку считал, что вряд ли аббат начал набор новых монахов на следующий же день после трагедии. Прежде чем решиться на такую авантюру, он должен был как следует подумать. Первый новый насельник появился в монастыре 6 июня, но это, без сомнения, не было датой начала набора новых монахов. Выбирая будущего сообщника, настоятель не стал бы останавливаться на первом встречном. Наверняка он отказал многим, прежде чем нашел редкую жемчужину. Далее брат Бенедикт заметил, впрочем, уже не столь категорично, что если Вилфрид не был искомым обвиняемым, его следует считать первым настоящим новым монахом, принятым в обитель отцом де Карлюсом.

На размышления и набор первых «заместителей» погибших монахов потребовалось бы – и об этом следовало помнить – некоторое время, и мая месяца могло и не хватить.

Итак, Бенжамену будет нелишним постараться более точно датировать события.

А сам большой монах не скрывал, что намерен посвятить это время собственному углубленному расследованию. Он собирался использовать предстоящие три дня на решение весьма щекотливой проблемы – поиска места. Несмотря на совершенное знание монастыря, которым он был обязан своей должности ответственного смотрителя зданий, он никогда ничего не слышал о загадочном алькове дьявола и a fortiori [9]9
  Тем более (лат.).


[Закрыть]не представлял себе, где бы это помещение могло находиться. Само собой, в древней части здания, но это было слишком приблизительно. Если – что наиболее вероятно – ниша была замурована, можно было допустить, что впоследствии никто никогда больше о ней не заговаривал. Но Бенедикт не мог понять, почему в более ранних документах также не было никаких упоминаний об этом месте.

Он имел в виду, главным образом, совершенно конкретный документ, замечательное творение монаха-архитектора, на удивление сохранившее свою актуальность…

Вернувшись тем вечером в свою келью, брат Бенедикт снова вспомнил великолепные чертежи брата Лорана. Он вдруг понял, что напрасно считал, будто хорошо их знает. Прежде он рассматривал их только ради удовольствия, наслаждаясь красотой и четкостью линий, но никогда как следует не изучал. Само собой, в них не было никакого алькова дьявола. Он бы обратил на это внимание, но перспектива взглянуть на планы и чертежи по-новому породила в нем необъяснимое, пусть и робкое предчувствие возможного открытия.

В последующие три дня нашим монахам прекрасно удавалось не замечать друг друга, если не принимать во внимание невольного маленького нарушения, совершенного братом Бенедиктом. В субботу за вечерней трапезой он беззаботно ухватил было кувшин с вином, но тут же понял свою оплошность, перехватив удивленный взгляд своего юного сообщника. Хотя они и договорились о том, что встречаются в воскресенье после полудня, секретный ритуал пока еще никто не отменял. Вино по-прежнему означало просьбу срочно встретиться. Дабы не вводить послушника в заблуждение относительно своих истинных намерений, брату Бенедикту приходилось воздерживаться от пития, и он глубоко об этом сожалел. Сцена получилась весьма комичной, особенно благодаря выражению лица брата Бенедикта. Взяв, а потом сразу же поставив кувшин с вином на место, не налив себе ни капли, он поморщился так, словно с недавних пор стал испытывать к вину чувство глубокого отвращения, и с неестественной улыбкой схватил бутылку с водой. Кое-кто из сидящих за столом обратил внимание на странные действия брата Бенедикта и продолжал краем глаза наблюдать за ним, готовясь молча поприветствовать благородное решение, каковое, казалось, несложно было разгадать. Но большой монах так пристально посмотрел на любопытствующих, что все поспешили уткнуться носом в свои тарелки. Было очевидно, что по непонятной причине он не был расположен выслушивать комплименты.

В самом деле, никто из обитателей монастыря не мог подозревать истинной причины его теперешней трезвости. А Бенжамен знал, что вскоре наблюдатели будут весьма и весьма удивлены. Потому что завтра, в воскресный полдень, брат Бенедикт подтвердит их свидание весьма обильным возлиянием. Без всякой нужды, но с очевидным лукавым удовольствием.

В воскресенье, обменявшись приветствиями с другими монахами, напарники уединились в углу комнаты отдыха. К несчастью, в маленьком помещении была в тот тень толпа народа. Близость остальных мешала затрагивать горячую тему, ради обсуждения которой они сюда и пришли. Из осторожности заговорщики поначалу болтали о всяких пустяках, как вдруг приор, к их величайшему облегчению, сказал, ни к кому не обращаясь, что было бы глупо сидеть в помещении в такой прекрасный день, и пригласил всех на прогулку в парк.

Наши монахи взглянули друг на друга и поняли все без слов. Присоединившись к веренице гуляющих, которая неминуемо растянется на большое расстояние, можно будет вдоволь наговориться вдали от чужих ушей, и никто ни о чем дурном и не подумает.

День и в самом деле был великолепен, словно бы создан для того, чтобы радоваться хорошим новостям. К несчастью, Бенжамену не понадобилось много времени, чтобы рассказать о более чем скромных результатах своих поисков.

– Что до меня, то я потерпел полное фиаско, брат мой! – начал он тихим голосом, следя, чтобы ни один звук не долетел до остальных братьев, которые все еще находились поблизости. – Я в отчаянии. Такое впечатление, что отец де Карлюс был бесчувственной машиной. Я читал и перечитывал его «Хроники» за те три месяца, на которые вы мне указали. Ничего! Слышите, ничего! Ничего, что дало бы возможность предположить в нем хоть какие-то психологические изменения. Самое ужасное (этого я раньше как-то не замечал) – он пишет настолько естественно, что временами начинаешь сомневаться, а было ли то, что произошло, на самом деле. Знаете, например, что тревожит его двадцать восьмого апреля? У двоих монахов, имен которых он не называет, «весьма беспокоящий кашель», так сказано в тексте! Тогда как в то время все они, безусловно, уже погибли! Говорю вам, это благо, что теперь у нас есть неопровержимые доказательства, потому что мистификация действительно безупречна.

– А шестого июня? – спросил брат Бенедикт. – Напомните-ка мне, что такого он пишет о дне, когда появился Амори?

– Вы будете смеяться, – поспешил ответить Бенжамен, – я легко выучил все наизусть. То, что он нашел наконец первую замену, не сделало его более многословным. Комментарий к этому дню состоит из одного предложения: «Если еще некоторое время простоит такая же хорошая погода, как сегодня, – сообщает он нам, – вишни созреют раньше срока».

Брат Бенедикт закашлялся, чтобы не расхохотаться, но это ему не очень хорошо удалось – несколько шедших впереди монахов обернулись и с удивлением взглянули на них.

– Я позабыл это сильное замечание, – заметил он, успокоившись.

– Знаете, что я вам скажу, – продолжил послушник, понизив голос, – коль скоро у де Карлюса было такое богатое воображение, можно предположить, что шестого июня 1223 года… был ливень!