Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

58

Долго они сидели в молчании, не отводя глаз от золотой статуи Богоматери. А потом Бенжамен задал вопрос, который давно висел в воздухе:

– Есть ли теперь смысл спрашивать, откуда вы узнали, что это была женщина?

Брат Бенедикт колебался.

– Мне хотелось бы ответить «да»! – проговорил он, пристально глядя на собеседника. – Хотя, наверное, вам мой ответ и не нужен… Не забывайте, мой мальчик, – тотчас же уточнил он, отвернувшись, – хотя я и знал, что обвиняемый – женщина, я и понятия не имел, что она скрывалась за бородой брата Лорана! Об этом мне стало известно одновременно с вами. Надеюсь, что одновременно.

Бенжамен вздрогнул, ему показалось, он что-то упустил, но большой монах не дал ему возможности задать вопрос.

– Должен признаться вам кое в чем, друг мой. Я никогда не верил, что вы не знаете, какого пола наш осужденный. Вот уже много недель я подозреваю, что вы знаете об этом ровно столько же, сколько и я.

Послушник широко раскрыл удивленные глаза:

– Что это вы такое несете?

– Что я несу? – жестко переспросил Бенедикт. – Ничего особенного. Разве вы никогда не прятали от меня документов? Так почему же вам было не попытаться направить меня по ложному следу с помощью знаменитой версии о кастрате? Я знаю, что вы умны, мой мальчик. Такая хитрость вполне вам по силам.

– Но… – пробормотал Бенжамен, – почему вы так подумали?

– Это вы – выдающийся латинист, брат мой, а не я! Так объясните, почему даже я знаю, что обозначает этот средний род… а вы не знаете?

– Что? Хотите сказать, что только на основании этого вы… Клянусь вам! – стал протестовать послушник, выйдя из себя от возмущения. – Я и сейчас не понимаю, каким образом средний род может обозначать женщину!

Брат Бенедикт украдкой бросил на него странный тяжелый взгляд.

– Не просто женщину, мой дорогой, – уточнил он, помолчав немного. – Только беременную женщину.

Бенжамен ошеломленно замер.

– Откуда вы взяли это правило? – спросил он подавленно.

– Из знаменитого трактата по латинской грамматике камальдолийского ордена, ни больше ни меньше. Только не говорите мне, что не знакомы с этим справочником по латинской грамматике Средних веков!

– Конечно, знаком! – удивился послушник. – И даю голову на отсечение – в этой книге нет того, о чем вы тут мне толкуете!

– Так проверьте лучше, прежде чем рисковать головой. Потому что в четырнадцатой главе черным по белому настоятельно рекомендовано употреблять такую исключительную форму при упоминании о беременной женщине… потому что она, цитирую по памяти, «возможно, нося в себе ребенка мужского пола, должна при таком подозрении потерять, вплоть до разрешения от бремени, род, обычный для ее пола, и именоваться в среднем роде».

– Но как такое возможно? – выдохнул Бенжамен, словно разговаривая сам с собой. – Разве что я работал с дефектным экземпляром. Другого объяснения я не нахожу.

– Неужели вы не знали, что у нас есть оригинал, датируемый 1160 годом?

– Знал… – едва слышно прошептал послушник. – Но я так тщательно штудировал его в годы учебы, что почти туда не заглядывал. Не думал, что он может меня еще чему-нибудь научить!

Большой монах поморщился и покачал головой. Только теперь растерявшийся Бенжамен начал понимать, почему тот ему никогда не доверял.

Вдруг он встрепенулся.

– Подождите! – воскликнул он. – Вы же слышали, как я спрашивал о том, что могла бы означать такая форма, у брата Рене перед самой его кончиной? Вы ведь там были! И что? Зачем мне было спрашивать умирающего о том, что мне и так давно известно?

Брат Бенедикт остался холоден, как мрамор.

– Это и в самом деле могло бы послужить вам оправданием, – ответил он, помолчав. – Но, мальчик мой, поставьте себя на мое место. Я и представить себе не мог, что вы могли не знать этого правила. Понимаете? Вы не могли его не знать! Мне кажется, я привел достаточно причин, по которым я просто вынужден был так думать. Согласитесь со мной хотя бы в этом! Что там еще? Почему вы задали вопрос, ответ на который знали заранее? Не знаю, но вы и раньше задавали подобные вопросы. Может быть, по привычке? Не правда ли, это самый лучший способ проверить сведения, не показывая, что все знаешь? Не идеальный ли это способ разведать, что известно твоим соперникам, чтобы обмануть их? Заставить себя недооценивать – это, поверьте мне, тактика, к которой мне самому пришлось прибегнуть при общении с братом Рене. Разве он не называл меня «варваром»?

Бенжамен ошеломленно качал головой.

– Не могу представить, что вы считали меня способным на такое. Я же все рассказал вам в конце концов?

– В конце концов! Я тоже поделился с вами всем, что знал, в конце концов! Итак, если вас все еще удивляет, что вы застали меня здесь, вы хотя бы понимаете причину моей осторожности. Простите, предательства!

Бенжамен, прищурившись, пристально смотрел на старшего товарища.

– Хотите сказать, существует некое обстоятельство, которое в конечном счете дает вам основания полагать, что вы ошиблись на мой счет?

Брат Бенедикт с трудом поднялся на ноги.

– Я даю вам право воспользоваться моим сомнением, скажем так, – бросил он.

Бенжамен тоже встал, и оба выбрались сквозь узкое отверстие на площадку колокольни.

– И все же я еще раз даю слово, – произнес послушник, передавая монаху пергамент Матильды, – я не знал, что речь шла о женщине. Не знаю пока, как доказать вам мою честность, но я это сделаю.

– Не сомневаюсь, что сможете это сделать, мой мальчик. И может быть, гораздо раньше, чем думаете.

Послушник смотрел, как брат Бенедикт стряхивает пыль с рясы, и гадал, что означают его последние слова.

– Почему?! – озадаченно спросил он. – Почему вы считаете, что я хотел во что бы то ни стало опередить вас?

Брат Бенедикт продолжал приводить в порядок свою одежду, делая вид, что не расслышал. Но Бенжамен настаивал:

– Так что же, брат мой? Что могло двигать мною?

– Пошли! Пора спускаться, – только и сказал монах. – Отверстие заделаю завтра утром. За это время никто не рискнет подняться сюда.

И двинулся вниз по узкой лестнице, нависающей над пустотой, а Бенжамен ступал за ним след в след.

Послышался раскат грома, колокольня вздрогнула.

Добравшись до подножия смертельной лестницы, брат Бенедикт обернулся и прошептал:

– Вот, мальчик мой, вы и доказали мне свою честность.

– Но я ничего не сказал! – удивился послушник.

– Самое главное – вы ничего не сделали. Если бы вы были тем, кем я вас считал, я бы живым сюда не добрался.

Бенжамен побелел, как смерть.

– Вы хотите сказать, что… я мог бы вас…

– …толкнуть! – прервал его монах. – Если бы вами владел этот демон, искушение было бы слишком велико…

– Но зачем, зачем мне это делать, о Господи?

– Вы и в самом деле не понимаете, в чем я вас подозревал. Одно дело, что вы хотели помешать мне достичь моей цели, другое – предполагаемые причины…

– И что это, по-вашему, за причины?

– Их могло быть две. Во-первых, стать единственным обладателем истины, чтобы лучше ее скрыть… или использовать… и вдобавок к этому завладеть сказочным сокровищем. Я, естественно, имею в виду эту золотую статую Богоматери. Уверен, многие готовы были бы душу продать, только бы завладеть ею. Так, может быть, вы и в самом деле посчитали, что они обе должны принадлежать вам одному. И пришли сюда только ради них – разыскать и забрать. Ведь я давно и твердо знаю, что вы покинете монастырь, мой мальчик.

Бенжамен отвел глаза и молча направился прочь.

– Спокойной ночи, мой милый, – прошептал брат Бенедикт, когда молодой человек был уже так далеко, что не мог его слышать. – До завтра… может быть.

57

И наступило завтра. Оно наступало трижды.

На заре четвертого дня брата Бенедикта разбудил тихий скрип двери, который ни с чем невозможно было спутать. В слабом сером свете раннего утра он узнал фигуру, появившуюся в его келье. Монах не шевельнулся. Полуприкрыв глаза, в темноте, которая все еще царила в углу, где стояла кровать, он наблюдал за посетителем. Последний, привыкая к полумраку, медленно приблизился и стал у изголовья его кровати, прямой и суровый, похожий на священника у постели умирающего.

Он долго молился, словно готовился сделать трудный выбор.

Наконец Бенжамен шевельнулся. Рука поднялась и скользнула в складки длинного пальто, в которое он теперь был одет. Брат Бенедикт увидел, как блеснул золотой перстень с потертой печаткой. Он снова его надел. Он вспомнил о нем. Не зная правил, послушник носил его несколько дней после поступления в монастырь. Какая-то добрая душа попросила его снять перстень, напомнив, что, входя сюда, следовало оставить за порогом все, что осталось от жизни в миру; что принять обеты – значило порвать с прошлым, оставить свой класс, семью, фамильные реликвии.

В доме Господа должен пребывать простой брат, такой же, как все, и единственным его оружием должен быть крест.

Рука задержалась в складках пальто, затем медленно появилась, словно освободившись от чего-то.

Бенжамен подошел еще ближе, наклонился над кроватью, по-прежнему не подозревая, что за ним неотступно следят.

– Прощайте, брат мой, – прошептал он взволнованно и положил на стол маленький белый шарик.

Потом тихо, словно тень, выпрямился и отступил к двери. Выйдя в коридор, спустился по лестнице северного крыла и пересек внутренний дворик, не встретив по пути ни одной живой души. Выйдя на большой двор через главные ворота, он направился к застекленной двери кухни, чтобы добраться до единственного открытого в этот час выхода из обители. К счастью, повар, брат Арно, еще не стоял у плиты. Бенжамену не хотелось встречаться с ним взглядом или отвечать на бессмысленный вопрос. Он уходил, и ему казалось более достойным сделать это так, как предписывали правила: в молчании. Он оставил письмо для отца Антония. Этого было достаточно, более чем достаточно.

В конце концов, объяснить его уход можно было одной фразой. Он обрел свое истинное призвание, то, которое позволит ему жить в миру. Никто не совершил ошибки, его уход не стал поражением, напротив. Ошибкой всей его жизни было бы отказаться от опыта, который он получил в монастырских стенах. Без него он никогда не нашел бы смысл жизни, который искал. Никогда не понял бы, что можно приблизиться к Богу, служить Ему каждый день, помогая людям не ошибаться, когда они вершат свое правосудие.

Войдя в кухню, Бенжамен был немного удивлен размерами помещения, в котором не раз бывал. Свет, струившийся сквозь десяток высоких окон, позволял рассмотреть комнату во всей красе. Справа от двери стояли рядом два массивных буфета, за ними – широкая каменная раковина. Из толстого крана на оставленную отмокать помятую сковородку капала вода. Почти треть северной стены занимал гигантский очаг, в котором даже брат Бенедикт мог выпрямиться во весь рост. В очаге – чугунный котел, подходящий ему по размеру, висел на своей толстой цепи и ждал ежедневную порцию варева над уже подготовленными дровами. И наконец, слева, рядом с расписным посудным шкафом в провансальском стиле на величественном кухонном столе громоздилась пирамида медных кастрюль. Рядом лежали вилка для жаркого и несколько ножей.

Молодой человек опустил голову, подумав о молчаливых братьях, окружавших его на каждой трапезе, потом медленно двинулся прямо к маленькой сводчатой двери, выходившей на аллею для посетителей. Но в этот раз он не стал поворачивать направо, как делал прежде, направляясь в одну из келий нового крыла. Он двинулся вниз, к воротам, выходившим на дорогу.

Табличка «Выход для посетителей» висела все так же криво. Разумеется, он вспомнил, как год назад вошел сюда через эту самую решетчатую калитку… Прежде чем открыть ее, глубоко вздохнул, словно желая в последний раз надышаться, но не обернулся.

Выйдя из монастыря, молодой человек направился в сторону деревни, расположенной в нескольких сотнях метров от обители. Воздух был свеж, горизонт чист. Шагая по дороге, он смотрел по сторонам, узнавая. Все было по-прежнему на своем месте: асфальт, электрический столб, километровый столб, деревенская колокольня. Его взгляд остановился на ней, словно в поисках успокоения. Куда бы он теперь ни направился, у него всегда и всюду будет это убежище, спасающее от помутнения рассудка.

Спустя минут пять он заметил, как справа на холме появилась какая-то фигура и стала спускаться вниз.

Бенжамен остановился в удивлении и смотрел, как монах выходит на дорогу метрах в тридцати впереди него.

Как, черт побери, он узнал и как смог так быстро его догнать? И зачем этот капюшон? Кого он мог обмануть при таком росте?

Большой монах подошел, из гордости явно стараясь скрыть, что запыхался.

– Прекрасный день, не правда ли? – заметил он, подходя ближе и оглядываясь.

– Вы все слышали, – удивился Бенжамен, не спрашивая, но утверждая.

Брат Бенедикт вымученно улыбнулся.

– Вы сказали не так уж много! Но понимаете, тайна, которую тяжело хранить, заметно ухудшила мой сон. Странно, не так ли? Поэтому я слышал, как вы прощались со мной. Это было очень трогательно! Честно сказать, не знаю, что заставило меня промолчать. Волнение скорее всего. Но я быстро оправился, как видите. И пошел следом за вами, видел, как вы уходили, и поскольку я не сомневался в том, куда вы направитесь, то подумал, что смогу догнать вас, срезав путь через сад. Лучше нам проститься здесь. Конечно, мне пришлось немного пробежаться, чтобы догнать вас. Вы же знаете, что в свое время я был великолепным бегуном на длинные дистанции? Какой я дурак! Конечно, нет. Вы ничего не знаете… В конечном счете вы не слишком-то любопытны, – продолжил брат Бенедикт спустя какое-то время. – Ведь вы никогда не спрашивали, почему я, такой болтун, поступил в монастырь, и именно в этот орден.

Только тут Бенжамен заметил, что правая рука его собеседника выглядит несколько странно. Он опустил взгляд и увидел, что ладонью тот придерживает какой-то длинный предмет, скрытый в рукаве. Большой монах понял: собеседник заметил то, что он худо-бедно хотел спрятать, но продолжал говорить, дабы не отвечать на преждевременные вопросы.

– Вы, конечно, не знаете, что в последнюю войну я был в Лионе, в гражданской обороне. Отвечал за состояние бомбоубежищ целого квартала. И вот однажды, осматривая какой-то подвал, я наткнулся на необычный клад. Я нашел присыпанную землей фигурку Младенца Иисуса, всю из чистого золота, а рядом с ней было закопано вот это. – С этими словами он вытянул из рукава длинный клинок. – Древний сломанный меч.

Бенжамен глазам своим не верил.

– Меч Шарля! – выдохнул он изумленно.

– Тогда мне было неизвестно имя его последнего владельца, но вы же меня знаете… Я провел расследование. Тот подвал был частью здания, в течение многих веков принадлежавшего сестрам городского бенедиктинского монастыря. Это могло бы объяснить присутствие статуэтки, но не оружия. К счастью, когда я чистил клинок, то обнаружил выгравированный на головке эфеса герб. После некоторых изысканий я установил, что это герб древнего рода Блан де Корлон, принадлежавшего к Савойскому дому. Но самое прекрасное открытие я сделал, когда рылся в архивах Аннеси. Там речь шла о некоем Шарле Блан де Корлоне, который отличился во время четвертого крестового похода и удалился в этот монастырь сразу по возвращении. Я соотнес этот рассказ с бенедиктинским подвалом и подумал, что, должно быть, этот человек, прежде чем покинуть мир, пожертвовал сестрам все свое состояние. Сегодня ясно, что я не так уж и ошибался. Вот так, мой мальчик! Именно эта история и привела меня сюда. Когда я, спустя несколько лет, захотел отречься от мира, то вспомнил о моем крестоносце. Я увидел в этом Божье знамение и присоединился к нему. И он меня не разочаровал.

– А статуэтка? Что вы с ней сделали? – восхищенно перебил его Бенжамен.

– Она все еще у меня. У одного нотариуса. Я думал завещать ее своей племяннице. Но теперь не смогу этого сделать. Я нашел ее настоящее место. Помните слова «да простит меня Пресвятая Дева Мария» в исповеди Матильды? Вы не можете их понять, а я могу. Она молит о прощении не только за то, что отказывается от сына. Она молит и о том (главным образом об этом), чтобы Богоматерь простила ее за то, что она кое-что взяла у нее ради того, чтобы оплатить воспитание мальчика. Ведь завещание ее я нашел на руках статуи, там, где должен был находиться Младенец Иисус.

Мужчины широко и радостно улыбнулись друг другу.

– Почему вы рассказываете мне все это сейчас? – спросил наконец Бенжамен.

Большой монах опустил глаза и в последний раз взглянул на предмет, который держал в руках.

– Потому что этот клинок принадлежит вам, – сказал он, протягивая его молодому человеку. – Я не хотел, чтобы вы ушли без него. Я прекрасно знаю, что вы носите другую фамилию, но между вами и этим человеком существует связь. Или между вами и его сыном, может быть… «На лазоревом фоне два серебряных льва, расположенных спинами друг к другу; у того, что справа, на голове корона, у того, что слева, короны нет».

Бенжамен вздрогнул, как от удара, и едва не уронил сломанный меч. Посмотрев на выгравированный на рукоятке герб, он без труда узнал его. Поднес к мечу палец с перстнем, чтобы окончательно во всем убедиться. И заплакал.

– Да, мой мальчик, возможно, это и так. Конечно, абсолютной уверенности быть не может. Гербы знатных родов иногда меняли владельца, как простой товар. И фамилии, и их история продавались и покупались. Но, может быть, может быть, если вы проследите свою родословную, вы отыщете следы Блан де Корлонов. А может быть, сын Шарля выжил и стал родоначальником новой династии? Ничто не мешает нам думать, что через несколько лет этот сирота покинул монастырь под другой фамилией, оставаясь владельцем своего родового герба. И кто сказал, что эта фамилия не может быть вашей?

Теперь вы можете лучше понять, что, помимо сомнений, которые внушило мне ваше незнание правил употребления среднего рода, послужило причиной того, что я сражался с вами, сражался на свой лад. Потому что я также не мог предположить, что вы не знаете собственной родословной. Когда вы прибыли в монастырь, я обратил внимание на ваш перстень и узнал герб. Я думал, что вы каким-то образом отыскали следы вашего предка и явились к нам не для того, чтобы последовать его примеру, но лишь ради того, чтобы завладеть сокровищем. Вот что, как я думал, двигало вами! Корысть! Поймите меня правильно! Я был единственным человеком, кто предполагал, что Шарль избавился от золотой статуэтки прежде, чем поступить в орден. Но вы? Вы все еще могли думать, что она здесь. Я был уверен, что вы не сможете ее разыскать, поскольку сам откопал ее за двадцать лет до этого в одном из подвалов города Лиона. Но коль скоро Младенец Иисус, подаренный сестрам-бенедиктинкам, был у меня, я подумал, что он мог быть только частью наследства, которое вы разыскиваете. Очень скоро я стал подозревать, что существует статуя-мать, статуя Пресвятой Девы, целиком из золота и ценности неописуемой. Поэтому я ни на минуту не оставлял вас без присмотра. Я хотел ее защитить.

Всего три дня назад я узнал, что все это золото никогда не принадлежало Шарлю, и следовательно, вы не могли знать о его существовании. Случайное совпадение обернулось против вас. Вот так-то. Но будьте уверены: если бы не ваши поступки, если бы не символ, который вы оставили в моей келье, ваши глаза, оплакивающие сейчас ваше неведение, никогда не смогли бы убедить меня в том, что все это было лишь простым совпадением.

Можно считать, что я в некотором роде тоже бросил черный шар и осудил невинного разорителя гробниц. И теперь, когда он с пустыми руками направляется навстречу своей судьбе, унося с собой только историю, которая принадлежит ему больше, чем всем нам, я прошу прощения.

Бенжамен хотел ответить большому монаху, но, когда поднял голову, тот был уже далеко и карабкался вверх по холму. Прежде чем исчезнуть из виду, он, не оборачиваясь, поднял к небу руку, в которой, казалось, было зажато белое мраморное навершие рукоятки невидимого меча.