Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

13

В тот вечер они расстались, даже не упомянув о расследовании, которое их и объединило. Оба рассказали друг другу кое-что из того, что случилось за две недели разлуки. Брат Бенедикт оказался достаточно деликатным, чтобы не упоминать о ее причинах, а Бенжамен, в свою очередь, не испытывал ни малейшего желания распространяться о мучивших его сомнениях и о глубоком смятении, с которым он сражался все это время. Он предпочел рассказать о том, что произошло в комнате отдыха в позапрошлое воскресенье, когда брат Бенедикт отсутствовал, чем и воспользовались остальные, чтобы допросить послушника. Бенжамен весьма живо описал, с какой слоновьей грацией любопытствующие старались его разговорить, и был очень горд, что ему удалось обвести их вокруг пальца. Но о своем визите к брату Рене упомянул в самых общих чертах.

Для серьезной беседы было слишком поздно, и по обоюдному согласию заговорщики решили перенести ее на следующий вечер.

Назавтра, правда, чуть раньше, чем накануне, Бенжамен снова отправился в свое рискованное путешествие. К счастью, дорога была свободна. Дверь опять была приоткрыта, полоска колеблющегося света проникала в коридор, и он не мог удержаться от улыбки, вспомнив о паническом ужасе, который испытал прошлой ночью.

Уверенным шагом он вошел в келью. Брат Бенедикт поджидал его, развалившись на кровати.

Беседа не клеилась. Собеседники, верные себе, наблюдал и друг за другом, никто не желал первым начать разговор.

Бенжамен очень хотел, чтобы старший товарищ рассказал ему о своих исследованиях, но тот, судя по всему, не был расположен к откровенности.

И послушник сдался.

– Брат Бенедикт, – сказал он очень серьезно, – истина меня пугает. То, что вы отыскали в «Хрониках» отца Димитриуса, вынуждает меня двигаться дальше. Как и вы, я убежден, что брат Амори из списка, составленного отцом де Карлюсом в 1213 году, был заменен в 1223 году другим монахом, которому также было дано имя Амори. Именно он стал спустя три года новым настоятелем.

Но я не понимаю, почему вы так уверенно говорите о массовом убийстве. Быть может, вы поспешили с выводами? Да, один из братьев исчез… Он был тайно заменен другим… Это очень странно… но откуда вы взяли, что он погиб, умер? И почему вы думаете, что все остальные разделили его судьбу?

Большой монах слушал спокойно. Вопрос его ничуть не удивил.

– Мой юный друг, я долго думал над этим и могу вас уверить, что мои выводы не скоропалительны, даже если и ошибочны. Мое открытие неопровержимо доказывает, что в 1223 году произошла замена. Однако этого недостаточно, и вы совершенно правы, подвергая их сомнению.

На самом деле столь мрачное предположение родилось из одного простого, но весьма важного вопроса: были остальные монахи в курсе подмены или нет?

Предположим, что все всё знали. Что тогда? В один прекрасный день брат Амори исчез при ужасающих, возможно, скандальных обстоятельствах, и община решила скрыть его исчезновение. Почему? Нам не известно. Но можно предположить, что это была какая-то заразная болезнь, например, чума или кое-что похуже. А может быть, он сбежал, прихватив с собой монастырскую кассу, потому что, как вы справедливо заметили, исчезновение еще не означает кончину.

Бенжамен не был простаком и прекрасно различил легкий налет иронии в последнем уточнении. Его собеседник не скрывал уверенности в трагической судьбе исчезнувшего. Улыбаясь, он продолжал, уверенный в том, что его поняли правильно.

– Короче, чтобы избежать паники или скандала, все сохранили в тайне и тихонько подменили несчастного брата Амори. Возможно, именно все так и было. Возможно, но, позвольте вам заметить, маловероятно. Потому что, во-первых, об этом эпизоде не упоминается в «Хрониках» отца де Карлюса. В самом деле, зачем нашему настоятелю умалчивать пусть даже о неприглядной истории в книге, недоступной для широкой публики? Не говоря уж о том, что в 1223 году вообще редко кто умел читать! Но допустим, что случай этот настолько ужасен, что отец де Карлюс предпочел его скрыть. – Брат Бенедикт задумался, подбирая слова. – Вы уже немного знаете меня. Я чту целомудрие, но табу для меня не существует. Не хотелось вас смущать, но я даже подумал о… будем называть вещи своими именами… о противоестественных отношениях.

Бенжамен попытался сделать вид, что нимало не смущен услышанным, но у него ничего не получилось. Большой монах продолжил:

– Можно предполагать все, что угодно! Вплоть до убийства в стенах монастыря! Стоит вспомнить и о нечистой силе. В ту эпоху за ней все гонялись! Кто его знает, может быть, брат Амори был одержим бесами!

Тон, которым все это было произнесено, свидетельствовал о том, что брат Бенедикт ни секунды не верил в то, что говорил. Он не стал развивать эту гипотезу и быстро перешел к изложению аргументов, доказывавших ее полную несостоятельность.

– Немного воображения – и все становится возможным. Я даже могу поверить, что существовала некая причина духовного свойства, заставившая почтенного отца де Карлюса воздержаться от излишней откровенности. Но эта красивая версия не выдерживает критики, когда речь заходит о преемнике! Потому что после странного исчезновения и тайной замены одного брата другим отец де Карлюс не мог настаивать на том, чтобы его сменил именно брат Амори. Я хочу сказать, новый брат Амори.

Вопрос требовал ответа, что удивило Бенжамена.

– Согласен, – застенчиво произнес он.

Больше сказать было нечего, но брат Бенедикт пристально на него смотрел, ожидая продолжения.

– А может быть, он просто позабыл изменить завещание? – выдавил молодой человек.

Аргумент не выдерживал критики, но слово было сказано.

Брат Бенедикт широко раскрыл глаза от удивления и недоверчиво взглянул на юношу.

– Брат Бенжамен! Будьте серьезны! Такой сознательный человек, как отец де Карлюс, не мог позабыть о столь важной детали. Поверьте, он назначил бы себе другого преемника уже в день исчезновения брата Амори. Я готов рассматривать любую версию, но только не эту.

Молодой человек попытался оправдаться:

– К тому же насельники никогда не согласились бы, чтобы ими руководил неопытный новичок. Мне кажется, уже можно рассмотреть и другой вариант.

– Наконец-то! Теперь вы рассуждаете гораздо разумнее!

Брат Бенедикт резко встал, нервно прошелся по келье и направился к сундуку, стоявшему рядом с письменным столом. Открыв его, наклонился и осторожно запустил руку внутрь. Найдя там то, что хотел, он, не вынимая руки, обернулся, чтобы оценить эффект, который собирался произвести. Широко улыбаясь, наконец вытащил свое сокровище, весьма напоминающее приличных размеров бутылку.

Это был коньяк. Хороший коньяк.

Послушник не смог скрыть своего изумления и опустил глаза, словно при виде обнаженной женщины.

– Не пугайтесь так, друг мой! Я часто исповедаюсь в этом маленьком грешке нашему почтенному настоятелю. Одна моя родственница каждый год присылает мне из Шаранты такую бутылку. Настоящий коньяк из Шампани, истинное наслаждение… Хотите?

Бенжамен не стал раздумывать и согласился.

14

Брат Бенедикт снова занял свое место на кровати. Привалившись спиной к стене, вытянув ноги и задрав сутану до колен, он устроился поудобнее, сжимая в ладони большой бокал, который с ловкостью знатока поворачивал из стороны в сторону, вдыхая аромат напитка.

Он явно злоупотреблял заранее полученным отпущением, и малый грех чревоугодия принимал у него черты смертного греха сладострастия.

– Рассмотрим второе предположение, – продолжил он профессорским тоном. – Представим себе, что брат Амори «номер один», позвольте мне называть его так, и по возрасту, и по телосложению до такой степени походил на брата Амори номер два, которого сменил в 1223 году, что никто ничего не заметил…

Версия имеет право на существование. Она объясняет поведение отца де Карлюса. Он не упоминает об исчезновении Амори в своих «Хрониках», не меняет имени преемника в завещании… Почему? Просто потому, что не догадывается ни о чем. Брат Амори номер один становится в 1226 году настоятелем вполне законно, продолжает обманывать всех на протяжении еще тридцати восьми лет, и все идет прекрасно!

Под воздействием алкоголя ирония превратилась в фарс. Дело было в жестикуляции, сопровождавшей рассказ. Монах, играя роль ловкого адвоката, возмущенного тем, что подвергается сомнению версия, которую невозможно доказать, гримасничал и смешно размахивал руками.

Помолчав, брат Бенедикт продолжил, весьма довольный тем, что заставил улыбнуться своего юного собрата.

– Нет, правда, почему бы и нет? Почему в монастыре не мог появиться двойник? К тому же, как мы знаем, в то время братья не снимали капюшонов даже в трапезной! Это обстоятельство упрощало его задачу. О воскресных «отпусках» и речи не было, все соблюдали обет молчания. Таким образом, самозванец почти не рисковал выдать себя голосом. Так чем же, друг мой, вам не нравится моя блестящая теория?

Он явно провоцировал юношу. Всем своим гордым видом здоровяк демонстрировал, что благодаря своему дару убеждения он умудрился заставить слушателя поверить в правдоподобность предположения, что братия не заподозрила подмены. Бенжамен тотчас же включился в игру:

– Тогда скажите мне, откуда брату Димитриусу стало известно про 1223 год?

Брат Бенедикт глубоко вдохнул и облизнулся.

– Я вижу две возможные версии. Первая: брат Амори номер один к концу своего правления немного устал, я хочу сказать – потерял бдительность, и нечаянно выдал дату своего прибытия в монастырь.

– Подождите-ка! – прервал его юноша. – Узнав ее, отец Димитриус был бы весьма удивлен тем, что не нашел упоминания об этом в «Хрониках» отца де Карлюса. Несмотря на то что монахи почти не общались между собой, он не мог не знать, что его настоятель поступил в монастырь гораздо раньше 1223 года, потому что его имя уже упоминалось в списках за 1213 год. Он обязательно обратил бы внимание на это расхождение!

Бенжамен удивился, как до сих пор не заметил столь очевидной вещи. В самом деле, отцу Димитриусу совершенно точно было известно, что отец Амори стал монахом в 1223 году, а в «Хрониках» отца де Карлюса черным по белому было написано, что брат Амори уже жил в монастыре десятью годами раньше. Почему, черт возьми, отец Димитриус не обратил внимания на это несоответствие?

Брат Бенедикт насмешливо улыбнулся:

– Да потому, что не имел доступа к «Хроникам» отца де Карлюса! Друг мой, я нисколько не сомневаюсь в том, что вы досконально изучили наш теперешний устав, однако с тринадцатого века он сильно изменился, хотя со стороны и кажется, что все осталось по-прежнему. Вы у нас недавно, и я не имею права ставить вам в упрек незнание нравов и обычаев братии в те времена. В интересующий нас период «Хроники» настоятеля становились общим достоянием не сразу после смерти последнего, а только спустя сто лет. Это все меняет. Отец Димитриус не мог видеть знаменитый список 1213 года и обнаружить несоответствие.

Бенжамен кивнул, но сдаваться так сразу не собирался:

– Оставим «Хроники». Скажите-ка лучше, разве рядом с отцом Димитриусом не оставалось ни одного свидетеля правления де Карлюса?

– Понимаю, куда вы клоните. – Брат Бенедикт отпил из бокала и продолжил: – Чтобы быть точным, когда отец Димитриус взял в 1264 году в свои руки бразды правления, в живых оставалось еще двое монахов – современников отца де Карлюса. Старикам наверняка было известно, что брат Амори поселился в монастыре не в 1223 году, а гораздо раньше. Именно поэтому, чтобы принять мою версию, необходимо предположить, что отец Димитриус ни разу не упоминал в своих разговорах с ними о том, когда отец Амори появился в обители. Если бы он это сделал, эти двое обязательно указали бы на ошибку, на то, что в тот год новичков в монастыре не было. Это, как минимум, вызвало бы множество вопросов или даже целое расследование, следы которого мы неизбежно обнаружили бы сегодня. Не скрою, я довольно долго полагал, что, возможно, отец Димитриус никогда ни с кем не делился полученными сведениями. Поверить в это трудно, но я не хочу исключать и эту гипотезу. Сегодня мы и представить себе не можем, какое безмолвие царило в то время в обители. Когда я говорил, что оно было почти абсолютным, я не преувеличивал. Чтобы вы поняли, что это была за жизнь, я попрошу вас как-нибудь прочесть свидетельство одного из монахов, проживавшего здесь в конце XIV века. Это один из редких глубоко личных текстов, нам известных, в котором затрагивается тема молчания, при этом он записан спустя лет сто после интересующих нас событий. В своих записях этот добрый малый просит милости у Всевышнего за то, что грубо нарушил обет молчания. И знаете, что он имеет в виду, говоря «грубо»? Кается, что в истекшем году – слушайте внимательно, это его собственные слова, – он «болтал о пустяках по крайней мере с двумя собратьями»! Он не уточняет, как долго длились эти беседы, но тем не менее это свидетельствует о степени «общительности» насельников. Интересно, узнали бы друг друга соседи по келье, если бы нечаянно встретились вне монастырских стен?

Живо представив себе эту сцену, брат Бенедикт рассмеялся, может быть, не совсем искренне, зато громко. Испуганный послушник вынужден был призвать своего старшего товарища к порядку, строго на него шикнув.

Брат Бенедикт замер, рефлекторно втянув голову в плечи, как ребенок, который, сделав глупость, хочет казаться меньше. Сообщники, озабоченно глядя на дверь, затаив дыхание, прислушались к звукам, доносившимся из коридора.

Но все было как будто бы тихо.

Когда выяснилось, что последствий не будет, большой монах продолжил свои рассуждения, демонстративно понизив голос:

– Да, вот еще что. Для нас эта дата имеет большое значение, я бы даже сказал, она нас преследует, потому что мы стремимся проникнуть в тайну. Но что она значила для отца Димитриуса? Абсолютно ничего! У него не было причин подвергать ее сомнению, для него это просто информация, не представляющая большого интереса. Так зачем же ему поднимать эту тему в редких разговорах с братией?

Бенжамен поморщился. Доводы брата Бенедикта не смогли окончательно рассеять его сомнения. Но тот и не настаивал:

– Если мой первый ответ на ваш вопрос не рассеял ваше недоумение, я могу, как уже обещал, дать вам еще один.

Верный своим привычкам, большой монах сделал паузу, ставшую почти ритуальной.

15

– А что мешает нам предположить, что отец Димитриус был в курсе того, что произошла подмена? Как всякий назначенный преемник, он принимал последнюю исповедь отца Амори. Мучимый угрызениями совести, последний мог признаться в том, что узурпировал чужое место, взяв с преемника обещание никому об этом не рассказывать. Кто знает? Из сочувствия, из преданности или от страха отец Димитриус мог стать последним хранителем тайны. Хранителем, совершившим одну-единственную ошибку: несколько лет спустя он записал эту вызывающую подозрения дату. Да, его почерк почти невозможно разобрать, но я же смог!

– Если я правильно понял, – прервал старшего Бенжамен, – после версии об Амори-маразматике вы пытаетесь всучить мне версию о Димитриусе-недотепе!

Брат Бенедикт широко улыбнулся, нимало не обидевшись на это нахальное замечание.

– Не спешите, друг мой! Ведь я не исключаю, что он совершил эту ошибку нарочно… Он единственный, кому была известна истина, только он мог судить, насколько она опасна. Может быть, она была вредоносной только для своего времени? Что мы можем знать об этом? Кто вам сказал, что он не дал нам этот знак вполне сознательно, дабы его отдаленные преемники могли наконец предать гласности события тех лет, не рискуя пострадать? Или наоборот! Может быть, тайна эта была слишком тяжела для хранителя? Поставим себя на его место. Молчание делает его сообщником, его медленно пожирает чувство вины… А если он хотел таким образом облегчить свою совесть? Может быть, оставил приоткрытой дверь для того, чтобы однажды все узнали, что он не одобрял ужасные деяния предшественников?

Ответа брат Бенедикт не ждал. Монах просто хотел объяснить молчание Димитриуса. Он хотел дать послушнику понять, что до тех пор, пока остаются вопросы, сомнения никуда не исчезнут, он стремился отмести все побочные версии, чтобы не разбрасываться и не терять зря время.

– Видите, все возможно. Все. Может быть, мои рассуждения вас не убедили, однако, признайте, они не лишены оснований.

До сих пор брат Бенедикт забавлялся, изо всех сил защищая версию о ловком двойнике, но тут его тон разительно изменился. В нем зазвучало нетерпение. Казалось, он ждал от собеседника гораздо более неудобных вопросов. Для него они были столь очевидны, что он чуть было не задал их себе сам, однако не успел.

– Вы, как я полагаю, имеете ответы на все вопросы, скажем так, материального свойства, но скажите мне, что двигало братом Амори номер один? Каковы были причины, побудившие человека, явно не уверенного в себе, во-первых, тайком занять место другого монаха и, во-вторых, спустя три года принять на себя заботы обо всем монастыре, не совершив, находясь в обществе старых закаленных монахов, ни единой ошибки? – спросил Бенжамен.

Брат Бенедикт на такое даже не рассчитывал.

– В яблочко, мой мальчик! Эта версия не выдерживает критики именно на уровне мотивов. Даже при моем богатом воображении я не могу ответить на ваш вопрос! Я много раз перечитывал «Хроники» отца Амори и прекрасно представляю писавшего их человека. Вопросы, которые он сам себе задает, свидетельствуют об очевидном недостатке уверенности. Это человек добрый, но слабый и подверженный депрессии. Такой персонаж не мог задумать и осуществить дерзкое предприятие по узурпации личности. Это он – неустанный имитатор? Он – амбициозный заговорщик? Шантажист? Мы ведь с вами позабыли о возможности шантажа. Нет! Надо мыслить реально! У этого человечка не было ни сил, ни характера, ни мотивов для подобных махинаций.

Несоответствие, которое вы ищете, кроется именно здесь. И я говорю вам, что, не изучив глубоко характеры наших героев, вы не сможете развязать ни одного узла этой головоломки. Выводы должны опираться не только на материальные, физические возможности, они должны учитывать личности всех этих людей. Для этого придется полностью погрузиться в их мир, научиться понимать их, жить с ними, думать, как они…

Но я должен сказать еще кое-что: даже если бы отец Амори оказался человеком, способным осуществить наихудшие планы, я все равно сумел бы вам доказать, что такой подлог невозможно было осуществить втайне ото всей братии. И я могу сделать это именно потому, что буквально переселился в ту эпоху, научился наблюдать за ними, следовать за ними повсюду, слился с ними.

Знаете ли вы, например, во что обувались монахи в XIII веке? В кожаные сандалии, простые сандалии с деревянной подошвой. У нас на чердаке до сих пор хранятся несколько образчиков такой обуви. Так вот, надев эти сандалии, я все понял!

Знаете, я живу здесь всего восемь лет. Но, несмотря на столь незначительный срок и гораздо более мягкие подошвы наших башмаков, я всегда узнаю того, кто идет за мной следом, не оборачиваясь, только по шагам. Наверняка, слышите? Наверняка. Нас здесь больше тридцати человек, а их было только двенадцать! В деревянных трещотках! Человек, тайком занявший место брата Амори, выдал бы себя дня через три, не больше.

Бенжамен ошеломленно замер.

Этот простой, но неоспоримый пример показал ему, какая пропасть отделяла его от сообщника. С самого начала он полагал, что случайно найденный им текст – ключ к разгадке. Но что ему действительно было известно? Ничего, или почти ничего, тогда как его методичный, предусмотрительный и логичный собеседник уже стоял у дверей истины.

– Не поделитесь ли вы теперь со мной версией о могильщике? – спросил послушник самым бесстрастным тоном, на какой только был способен.

Надо было пользоваться моментом. Кто знает, может быть, алкоголь заставит большого монаха рассказать больше, чем он хотел бы.

Потому что – Бенжамен не обольщался – брат Бенедикт не стал бы рассказывать всего того, что он тут наговорил, если бы ему не было что скрывать.

16

Брат Бенедикт выпрямился, присел на край кровати. Эта несколько более приличная поза могла придать дополнительный вес тому, что он собирался сообщить. Он спокойно поставил бокал на стол, чтобы освободить руки. Жестикуляция помогала убеждать собеседника.

С гримасой сомнения на лице он заговорил:

– Когда я пришел к выводу, что было одинаково невозможно как то, чтобы монахи не были в курсе произведенной подмены, так и то, чтобы не сохранилось никаких ее письменных следов, я задался вопросом: существовали ли эти монахи вообще?

Вполне логично, не правда ли?

Вопрос застал молодого человека врасплох. Он не любил отвечать не подумав, боясь попасть впросак. Поэтому Бенжамен едва качнул головой, чтобы невозможно было понять, согласен он с собеседником или нет.

Брат Бенедикт продолжал:

– Вот так и родилась моя теория… У меня нет доказательств, я основываюсь только на логических выводах. Почему они ничего не знали? Почему никак не реагировали? Потому что их не стало, вот и все, никого, кроме отца де Карлюса. До сих пор я не нашел лучшего объяснения.

Правда, отсутствующий не значит умерший. Но следует с сожалением признать, что гипотеза о массовом отступничестве и исходе из обители кажется мне весьма смелой! Это означало бы кризис веры. И весьма заразный! Но проблема была не в этом. Отец де Карлюс, если и не являлся могильщиком в прямом смысле этого слова, оставался тем не менее единственным, кто уцелел и похоронил скандальную истину. Потому что вплоть до 1226 года он был жив и даже сообщил нам, что в нашей прекрасной обители дела идут как нельзя лучше!

Что ему оставалось делать? Разумеется, принять новых монахов, чтобы восполнить столь многочисленные утраты. И прежде всего он попытался найти себе преемника, нового брата Амори. Но что он рассказал ему о катастрофе? Все? Только часть? Я ставлю скорее на отредактированную версию. Во что он мог заставить поверить новичка? В эпидемию? В несчастный случай? В происки лукавого? Какая нам разница! Но я чувствую, что тот был напуган очень сильно: ведь он держал язык за зубами в течение целых тридцати лет! Теперь подумаем, случайно ли отец де Карлюс избрал для этой цели человека бесхарактерного? Хорошего парня, немного наивного, но с сильно развитым чувством долга…

Это был прекрасный выбор. Отец де Карлюс – человек очень умный, не стоит об этом забывать. И мне нравится предположение, что он сам нашел себе сообщника, вырастил и обработал его с тем, чтобы лучше сохранить свою настоящую тайну. Да, оно мне нравится, потому что многое объясняет.

Бенжамену стало страшновато: может быть, у брата Бенедикта в руках те же факты, что и у него самого?

– Это узловой пункт моей версии, потому что позволяет понять, каким образом заместитель смог стать настоятелем, ведь для этого не было никаких объективных предпосылок. Мы видим, что у брата Амори не было ни амбиций, ни силы, чтобы по собственной инициативе устроить заговор, но я могу себе представить, как этот человек, скорее преданный, чем предприимчивый, выполнял возложенную на него миссию. Я вижу, как он послушно, во что бы то ни стало соблюдал обет молчания и держал клятву, потому что его убедили в том, что от этого зависит судьба ордена.

Возможно, я далек от истины, но в моей гипотезе есть своя логика. По крайней мере до этого момента. Потом перед нами встает очередной щекотливый вопрос: каким образом были набраны остальные монахи?

В моей версии еще много вопросов. Когда и как появились в монастыре новые насельники? Теоретически – между 1223 и 1226 годами, но можем ли мы это утверждать с уверенностью?

Что им сказали? Что скрыли? Знали ли они о том, что замещают собой исчезнувших, или ими просто манипулировали?

Понимаете, я ждал вас не для того, чтобы просто проверить свою версию. Я ничего не утверждаю, но ищу факты, чтобы либо подтвердить ее, либо опровергнуть.

Брат Бенедикт тяжело вздохнул, подчеркнув тем самым последние слова. Ему надо было успокоить собеседника.

– Не важно, разделяете ли вы мою гипотезу или нет. Сегодня вы благодаря возложенному на вас послушанию единственный, кто способен продвинуть вперед наше расследование в том или ином направлении, потому что я уверен: в архивах мы обязательно что-нибудь отыщем. Итак, я жду от вас согласия продолжить расследование, сосредоточив внимание на том, чтобы прояснить судьбу братии. Тут, как мне кажется, следует обратить внимание на три основополагающих вопроса.

Во-первых, есть ли письменные свидетельства этой даты, если, конечно, она имела место? Другими словами, возможно ли отыскать в текстах, относящихся к 1223 году или чуть более ранних, которые вы сможете перевести, признаки страха, тревоги или просто перемены привычек? Я знаю, что там не может быть документов, текстов личного характера, рассказывающих о повседневной жизни обители, потому что только настоятель имел право писать об этом, но кто знает? Может быть, изучая сборники псалмов и песнопений, вы обнаружите в них какую-то необычную молитву.

Во-вторых, что случилось с талантливейшим братом Лораном? Как вы заметили раньше, не сохранилось ни одного его рисунка после 1222 года. Почему? Есть ли этому иное объяснение, помимо исчезновения? Может быть, он потерял руку? Ослеп? А вдруг вы отыщете клочок бумаги с его наброском, датируемый 1230 годом! Представьте, какие последствия может иметь подобное открытие! Не знаю, продвинемся ли мы вперед, но в этом случае точно сможем отвергнуть мою гипотезу.

И наконец, я хотел бы, чтобы вы занялись загадкой, о которой мы говорили только что. Я старался предложить приемлемые версии, но точного ответа у нас все еще нет. Каким образом, черт побери, отец Димитриус узнал, что отец Амори поступил в монастырь в 1223-м? Хороший вопрос! Случайность или исповедь?

Возможно, отец Димитриус взял эту дату из какого-то письменного источника. Не будем забывать, что с него-то все и началось. Я могу даже указать вам направление поисков. В библиотеке лежат завещания всех наших настоятелей с самого дня основания монастыря. Вы мне не поверите, но я так и не смог заполучить завещание отца Амори! Кто знает? Может быть, нам повезет и оно преспокойно лежит где-то в глубине ваших ящиков?

Вот, друг мой, что я собирался сказать вам сегодня. Я хотел, чтобы вы поняли, почему я называю де Карлюса могильщиком. Как видите, эта мрачная версия – плод логических построений. Она недостаточно полна и может быть оспорена. Может быть, одиночество и гордыня вынудили меня пройти мимо другой, столь же очевидной истины.

Вы можете оспорить мои доводы. Более того, я настоятельно прошу вас об этом. По правде говоря, сила нашего союза заключается в спорах и разрешении противоречий. И поверьте, я буду счастливейшим человеком, если вы принесете мне нечто, что вынудит меня переменить свое мнение. Не сомневайтесь в этом. Возможно, время скрывает от нас что-то иное, а не ту ужасную драму, которая мне мерещится.

Бросив на собеседника пристальный взгляд, брат Бенедикт поднялся и похлопал юношу по плечу.

– Ступайте, мой мальчик! На сегодня достаточно. К тому же мне кажется, что нам следует быть более осторожными и не встречаться до тех пор, пока вы не обнаружите что-то новенькое.

Удачи вам, будьте внимательны и настойчивы. Теперь все зависит от вас.