Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Жиль Николе
«Белый камень»

 
Память моя прочна,
Прочна, как древний пергамент!
И, к счастью, на нем
В уголке, который пощадила рука переписчика,
Я еще могу прочесть:
«К Сесиль…»
 

1

Все тайное в конце концов становится явным благодаря той же цепи случайностей, что лежит в основе любого загадочного события…

Утром 5 августа 1964 года в большом монастыре в П*** вспыхнул пожар. Тревогу поднял брат Симон. Он вышел из кухни, направляясь в храм на первое в тот день богослужение, и увидел густой черный дым, вырывавшийся из окон третьего этажа правого крыла здания. От ужаса полусонный толстячок поначалу носился кругами по большому монастырскому двору, задрав до колен рясу; закричать ему и в голову не пришло. Это физическое упражнение, по-видимому, все же прочистило ему мозги, потому что он бросился на колокольню и стал бить в набат. Звон, естественно, получился не вполне уставным, но весьма уместным в столь чрезвычайной ситуации.

Колокольный трезвон оказался весьма действенным средством: обитатели монастыря проснулись и помчались во двор как по тревоге. Через несколько секунд отовсюду начали выскакивать кое-как одетые, растрепанные и запыхавшиеся монахи. Их было человек двадцать. Поняв, что случилось, они буквально приросли к месту от ужаса, и должно было пройти время, показавшееся всем вечностью, прежде чем кто-нибудь смог сделать хоть что-то разумное.

А главное, всем сразу стало ясно, что обет молчания все-таки придется нарушить.

Отец Антоний, аббат и вообще человек ответственный, перво-наперво пересчитал свою паству. На первый взгляд казалось, что все на месте. Но поскольку монахи в панике метались по двору, он на всякий случай повторил процедуру несколько раз подряд. Убедившись, что Господь никого не призвал к себе и пострадали только предметы неодушевленные, он стал думать, что предпринять. Издав поначалу несколько невразумительных и вполне бессмысленных возгласов, он в конце концов ограничился тем, что все громче и громче повторял: «Пожар! Горим! Вызывайте пожарных!» – что было в целом весьма банально.

Телефона в монастыре не было, и брат Арман, прекрасный велосипедист, отправился в деревню, чтобы как можно скорее призвать на помощь не только пожарных из Виллара, что само собой разумелось, но и полицию, мэра, местного кюре и любого добровольца, у которого найдется ведро.

Видя глубокую растерянность отца-настоятеля, брат Бенедикт решил, не дожидаясь подкрепления, которое еще неизвестно когда подоспеет, взять дело в свои руки и с военной четкостью принялся создавать ударные группы. Он вступил в орден относительно недавно, что не давало ему права командовать, но в тот момент это никого не волновало, и братия охотно выполняла его распоряжения. Все знали, что во время войны он командовал гражданской обороной одного из кварталов Лиона. И хотя, по собственному признанию брата Бенедикта, у него не было случая применить свои знания на практике, поскольку его сектор ни разу не бомбили, его тон был настолько безапелляционным, что никому и в голову не приходило усомниться в правильности приказов.

В свои пятьдесят с небольшим брат Бенедикт имел рост метр девяносто и был широк в плечах. Такие габариты заставляли окружающих относиться к нему с уважением, и в этом человеке чувствовалась сила, которой в чрезвычайных обстоятельствах слепо подчиняются то ли от страха, то ли просто из соображения здравого смысла. Впрочем, в обычной жизни брат Бенедикт не имел обыкновения пользоваться преимуществами своего телосложения. Наоборот, желая упростить отношения с себе подобными, он старался выглядеть не так внушительно, сутулился, чтобы казаться ниже. Однако, когда обстоятельства того требовали, без колебаний пользовался своим ростом, чтобы, как он сам выражался, «встряхнуть рясы».

Справедливости ради следует признать: часто он имел все основания быть непочтительным. В самом деле, братия вечно демонстрировала досадную тенденцию игнорировать реальные жизненные потребности. Очень часто монахи использовали краткую молитву, обращенную к святому покровителю архитекторов, в качестве единственной меры, предпринимаемой для того, чтобы укрепить угрожавший обвалиться потолок. И хотя по иронии судьбы этим святым был Бенедикт, здоровенный монах считал себя вправе немного помочь своему небесному покровителю.

Именно благодаря его энергии была отремонтирована кровля правого крыла здания, та, что собиралась сейчас превратиться в дым, укреплена покосившаяся колокольня, починены большие деревянные ворота. Кстати, именно после падения этих ворот, едва не расплющивших двух проходивших мимо братьев, к его мнению стали по-настоящему прислушиваться. Событие имело место семь или восемь лет назад, когда брат Бенедикт только поступил в монастырь. Тогда он заявил, что ворота держатся одним Святым Духом. Ему ответили, что все дверные петли мира не так крепки, как рука Господа, и, следовательно, нет никаких причин для беспокойства. К несчастью, не подозревавшие о силе Божественного Архитектора ворота преспокойно рухнули всего неделю спустя.

После этого случая обитателя монастыря и стали прислушиваться к мнению брата Бенедикта во всем, что касалось безопасности ордена, и, как правило, его слова перевешивали упования на Духа Святого.

Вот и теперь, следуя инструкциям брата Бенедикта, часть монахов разбрелась в разные стороны в поисках ведер. Другие образовали цепь между кухней и лестницей, ведущей к очагу пожара, и торопливо передавали из рук в руки разнообразные емкости, наполненные водой, которые, дойдя до середины шеренги, оказывались почти пустыми: так много драгоценной влаги расплескивалось всякий раз, как посудину передавали из рук в руки. Двоих братьев послали в огород за шлангами, а сам брат Бенедикт отправился на гумно, надеясь разыскать большую лестницу, загадочно пропавшую еще прошлым летом.

Брат Рене не подчинился приказам и бросился в библиотеку, которая находилась на втором этаже горящего здания. Помещение вроде бы не было еще тронуто огнем, однако библиотекарь решил попытаться спасти хотя бы некоторые из тех драгоценных книг, что там хранились. Он раскрыл настежь окна и начал бросать вниз все, что попадалось под руку, не обращая внимания на возникший при этом опасный сквозняк. Брат Бенедикт, расстроенный тем, что так и не смог отыскать лестницу, не смог сдержать свой гнев при виде неуместной инициативы старого библиотекаря и, задрав голову, разразился в его адрес потоком ругательств, которые не часто услышишь в подобном месте.

Таким образом, к тому моменту, когда появились первые жители деревни, ни одна капля воды, несмотря на очевидные старания братии, не добралась до третьего этажа. Огонь, казалось, еще усилился, из пяти последних окон правого крыла теперь вырывались внушительные языки пламени. Они в ярости бились обезумевшими прядями, опасно цепляясь за чердак. Как всегда бывает в подобных ситуациях, облизанная пламенем штукатурка, для которой подобные ласки были совершенно излишни, чернела, пузырилась, трескалась и осыпалась. Дождь раскаленных частиц, к несчастью, сыпался на документы, выброшенные в окно братом Рене, и поджигал бесценные тома.

Наверное, где-то было записано, что книги эти будут утрачены навсегда, ибо брат Рене, по-прежнему не замечая костра под окном, совершенно обезумев, все метал и метал в окна все подряд. Поняв, что пора призвать библиотекаря к порядку, брат Бенедикт решился наконец подняться и вытащить старика из горящего здания прежде, чем потолок рухнет тому на голову.

К этому моменту ситуация стала критической. Загорелся четвертый этаж со всеми собранными там горючими сокровищами.

Тут наконец прибыли пожарные из Виллара. Их машина с длинной лестницей на крыше каким-то чудом ухитрилась протиснуться в арку и проехать на большой двор к самому месту пожара.

Благодарение Господу, незадолго до полудня огонь был потушен, и никто не пострадал.

Все облегченно вздохнули.

2

Отец Антоний велел достать из погреба несколько бутылок вина. Поводов было достаточно. Во-первых, просто очень хотелось пить – и это вполне понятно; во-вторых, надо было отвлечься от того, что произошло; в-третьих, следовало возблагодарить Господа и пожарных, и, наконец, в-четвертых, необходимо было выпить для храбрости.

В большом монастырском дворе собралось не менее сотни человек: тридцать один монах, пожарные, несколько жандармов и почти все население деревни. Братья не привыкли видеть у себя столько народа, поскольку обычно доступ во двор был закрыт для посетителей, а последний раз подобная толпа собиралась здесь, по преданию, в мае 1488 года, когда в монастырь приезжал сам папа римский. Никто не знал, было все это на самом деле или нет.

Даже глубокие старики не упустили возможности поучаствовать в общем торжестве. И у них, не принимавших никакого участия в тушении пожара, тоже нашелся повод выпить. Но никто не задерживался надолго возле спешно накрытого длинного стола, потому что все торопились воспользоваться неожиданно представившейся возможностью осмотреть эту часть одного из самых недоступных и загадочных монастырей Франции.

Небольшими группами гости расхаживали по периметру запретного двора. Некоторые сведущие в истории монастыря люди, к которым причислял себя и мэр, взяли на себя роль экскурсоводов, делясь с остальными своими весьма приблизительными знаниями.

Было сказано, помимо всего прочего, что громадный внутренний двор был сооружен в XV веке, в период расцвета обители, когда братия решила пристроить три дополнительных крыла к древнему зданию. К сожалению, из первоначальных сооружений монастыря, основанного в начале XII века неким отцом Петром, можно было увидеть только фасад, возвышавшийся над северной стороной дворика. Предусмотрительные монахи заперли все ведущие внутрь проходы, в том числе и большие ворота в центре, скрыв таким образом от нескромных взглядов единственный в своем роде двойной клуатр с изящными аркадами. Прекрасные сводчатые ворота в романском стиле, служившие некогда главным входом в обитель, давали некоторое представление о том, что было недоступно мирянам. Их красота несколько умеряла невысказанные сожаления от того, что нельзя было проникнуть дальше.

Пристроенные к основному зданию крылья в готическом стиле хотя и были моложе на три столетия, не слишком выделялись на его фоне. Было видно, что архитектор, которому поручили расширить здание, старался подчеркнуть единство ансамбля, сохранив, помимо всего прочего, размер окон и расстояние между ними. Созданная таким образом стройная и строгая гармония затрудняла датировку его работы. Только по лепнине, кое-где украшавшей три новых фасада, знатоки могли определить, где кончается старое здание и начинается новое.

Но знатоков, помимо учителя и местного кюре, было немного, и отовсюду доносились комментарии, в которых было больше домыслов, чем исторических фактов.

Назначение здания обязывало вести себя прилично. Окружающее великолепие вынуждало понижать голос и сдерживать возгласы восхищения. Даже самые любопытные и бесцеремонные догадались, что совершили бы святотатство, так что никто не дерзнул обратиться к настоятелю за недостающей информацией. А сам аббат, едва кто-нибудь к нему приближался, тотчас возобновлял разговор об «удивительной злобности пожара» или о «поразительной ловкости пожарных», словно давая понять, что свято уверен в том, что ни одному гостю и в голову не придет злоупотребить создавшейся ситуацией ради удовлетворения праздного любопытства.

Братия с настоятелем во главе, конечно, догадывалась об истинных мотивах своих гостей, но не решилась резко прервать их любование древними камнями. Надо было уметь быть благодарными. Образцовая солидарность, проявленная этой толпой, заслуживала вознаграждения, которое в конечном счете оказалось не так уж и велико.

Очень скоро, когда все высказали свои соображения относительно возможных причин пожара, степени вероятности повторного возгорания и средств, которые надо использовать для восстановления разрушенного, отец Антоний очень тактично намекнул, что пора бы гостям отправляться по домам. Было почти пять часов вечера, и брат эконом уже дважды спускался в погреб, чтобы подать еще вина пребывавшим в прекрасном расположении духа посетителям.

Никто поначалу не обратил на его слова ни малейшего внимания, и достопочтенному настоятелю пришлось принять дополнительные меры, чтобы ускорить события. Следуя приказам, не заметным непосвященным, монахи образовали цепь, через которую невозможно было просочиться, и вежливо, даже благоговейно, но весьма эффективно принялись освобождать двор. Некий господин Эмиль, плотник по профессии, попытался оказать сопротивление. Не то чтобы он хотел еще вина, вовсе нет, просто между тысячей почтительных благодарностей, в которых он рассыпался, он несколько раз напоминал о том, что он берет за свою работу меньше всех в округе. И братия теперь была в курсе того, что уважаемый ремесленник готов лично заняться ремонтом сгоревших построек. Но никто не сердился на него за назойливость.

В тот день вечернее богослужение было значительно короче обычного: ни у кого душа не лежала к молитве. Брат Рене вообще отпросился со службы, настолько необоримо было его стремление немедленно начать действовать. Шагая взад-вперед по двору, он принялся собирать разбросанные книги, складывать их в стопки и выносить за пределы обители на солнечную лужайку, где обычно сушили белье.

Неповрежденных книг оказалось очень мало. Те, что были выброшены в окно и загорелись, были потушены из пожарных шлангов. Оставшиеся наверху, в большом зале, тоже получили свою порцию воды. Все, что было вылито этажом выше, отыскало себе дорогу вниз сквозь пористый потолок. Но хуже всего было то, что примыкавший к библиотеке архив, пол которого находился ниже уровня основного помещения, превратился в настоящее болото.

При виде этого бедствия несчастный брат Рене не мог скрыть отчаяния. Библиотека была всей его жизнью и, может быть, даже чем-то большим. Более тридцати пяти лет он проводил здесь не меньше восьми часов в сутки, и только он знал, как отыскать любой из тридцати тысяч имевшихся в ней томов. Это был его храм, его творение. Он был не просто хранителем фолиантов, он был творцом, и уже давно все остальные братья отказались от попыток понять своеобразную логику, которой библиотекарь следовал при расстановке книг.

Благодаря введенному им порядку брат Рене ухитрился стать незаменимым для каждого, кто хотел взять книгу в библиотеке. Это позволяло ему, помимо всего прочего, контролировать выдачу книг и следить за тем, чтобы возвращаемые тома ставились на место. Его жадные до чтения собратья втайне сожалели о необходимости всякий раз обращаться к библиотекарю. Они уже много лет просили старика составить подробный план своего лабиринта, но тщетно. Смущаясь и краснея, некоторые иногда отваживались объяснить свою просьбу тем, что отец Рене не вечен и что после его ухода в лучший мир монастырь окажется в весьма затруднительном положении…

Монахи были правы, такое положение дел было совершенно недопустимо, однако библиотекарь продолжал сопротивляться, стараясь всячески уверить братию, что он как раз над этим и работает.

Теперь же брат Рене употреблял все силы на то, чтобы не сбить дыхание и не потерять темп. Он неустанно курсировал между двором и останками своего логова и довел пришедших к нему на помощь братьев до головокружения. Всех несказанно удивила прыть, которой никто не мог ожидать, ибо медлительность старика была общеизвестна.

Отцу Рене было семьдесят два года, из которых более пятидесяти он прожил в монастыре. Библиотекарь осторожно носил свое щуплое сгорбленное тело, и создавалось впечатление, что он тщательнейшим образом себя оберегает. Никогда не откидывал капюшон, так что никто достоверно не знал, как он выглядит. Тихая тень, казалось, никогда не ела, не спала и не двигалась больше, чем то было необходимо. А длинные ниспадающие складки широченной сутаны древнего, как предполагалось, покроя придавали его и без того экономным движениям странную вялость.

Когда кто-нибудь обращался к отцу Рене за книгой, почтенный брат выказывал раздражающую всех медлительность. Не спеша он заносил название требуемой книги в маленькую черную записную книжку, которую поначалу никак не мог найти, потом, после бесконечных выражений глубокого почтения, словно старая горбатая гейша, притворяющаяся покорной, медленным скользящим шагом исчезал в закоулках своего персонального лабиринта. Надо было уметь ждать, потому что нередко он возвращался обратно лишь через час.

Иногда с пустыми руками, подозрительно извиняясь. Все его поведение, его странные симпатии и антипатии и переменчивое настроение наводили на мысль о тайной цензуре, столь же необъяснимой, сколь непредсказуемой.

Впервые увидев, с какой скоростью старик носится между библиотекой и лужайкой, кое-кто стал задаваться вопросом, не нарочно ли библиотекарь заставлял их ждать так долго, надеясь отбить у потенциальных читателей всякое желание его беспокоить. Конечно, уверенности не было никакой, однако невысказанный вопрос легко читался на полускрытых капюшонами лицах, поскольку всем было совершенно ясно, что брат Рене вряд ли стал бы так суетиться, если бы из воды пришлось спасать не книги, а невинные души.

К закату солнца треть томов была перенесена на лужайку. Большой кусок полиэтилена, которым обычно укрывали от заморозков овощи, нашел себе иное применение. Брат Рене нежно закрыл им свои сокровища, как мать, укутывающая простудившееся дитя.

Всеобщая мобилизация и жара, стоявшая все последующие дни, позволили сократить время, проведенное бесценной библиотекой под открытым небом. Утром четвертого дня брат Рене, проверив состояние своих сокровищ, отправился к аббату сообщить о том, что основная работа закончена. «Стадо» было высушено, и ему срочно требовалась крыша.

Отец Антоний, подгоняемый старым библиотекарем, метеорологические прогнозы которого были столь же тревожны, сколь и маловероятны, приказал немедленно собрать все имевшиеся в монастыре полки и стеллажи и временно разместил выстиранную и высушенную библиотеку в большой пустой комнате над трапезной.

При беглом осмотре выяснилось, что безвозвратно утрачено не более пяти сотен книг, и монахи подумали, что легко отделались. С архивом, на который вылилась большая часть воды, дело обстояло иначе.

Часть манускриптов – некоторым было более восьмисот лет – стала практически нечитабельной.

Вот это была катастрофа: бесценная память, казалось, растворилась в воде.

3

Спустя два месяца строительные работы уже подходили к концу. Монастырь принял прежний вид, так что никто не смог бы заметить ни малейшего следа недавней катастрофы. Надо сказать, что деревенский плотник, которого наняли, несмотря на не вполне приличное его поведение, выполнил все работы очень хорошо и за разумную плату.

Поврежденные книги к этому моменту были самым тщательным образом отреставрированы, и библиотека могла вернуться на законное место. Разумеется, брат Рене желал бы восстановить все в прежнем виде, однако на сей раз отец Антоний, повинуясь молчаливому давлению братии, проявил твердость и сообщил библиотекарю, что следует воспользоваться непредвиденным переездом для того, чтобы внести в существующий порядок кое-какие изменения.

Как-то раз после полудня настоятель отозвал библиотекаря в сторонку и после тщательно продуманных изъявлений признательности за многолетний труд заговорил о простоте, удобстве и даже о современности. Он дал понять брату Рене, что отныне все хотят иметь свободный доступ к книгам и что, таким образом, следует подумать о том, какую роль теперь должен играть библиотекарь в общине.

Ясно было, что роль эта должна измениться.

Брат Рене воспринял известие как отставку. Он не смог скрыть растерянности и никак не соглашался поверить, что больше не сможет единовластно править в созданном им книжном королевстве. По его словам, у него отняли единственный смысл земной жизни.

Аббат, предвидя, какие страдания причинит его решение старому монаху, тотчас заговорил о новой, еще более ответственной миссии, которую он собирался возложить на него взамен. Он постарался представить брату Рене его новые обязанности как дело первостепенной важности, способное в будущем принести неоценимые выгоды обители. Принимая во внимание опыт и знание латыни, его назначали ответственным за восстановление и реставрацию монастырского архива. Он должен был во что бы то ни стало постараться спасти все, что еще могло быть спасено.

Отец Антоний не лгал. Поручение было важным, и только человек, обладающий познаниями и опытом брата Рене, мог восстановить то, что казалось утраченным навсегда. Манускрипты, испорченные пролившейся на них водой, необходимо было перебрать поштучно, восстановить, расшифровать и по возможности переписать заново. Работа предстояла огромная, но отцу Антонию удалось очень удачно польстить самолюбию старого библиотекаря. Тот забыл о своем отчаянии и с удивительной легкостью согласился заняться новым делом.

Настоятель был весьма удивлен, что так дешево отделался. Он прекрасно знал тяжелый характер брата Рене и не ожидал, что его предложение будет так хорошо принято. Кроме того, он и в самом деле был убежден, что для этого многотрудного дела брат Рене подходит как нельзя лучше. Он не стремился обмануть старика, просто нашел нужные слова.

В помощь брату Рене был откомандирован брат Бенжамен, послушник, поступивший в монастырь за несколько месяцев до описываемых событий. Отец Антоний полагал, что такая работа станет идеальным средством интеграции новоприбывшего в жизнь обители. Для того чтобы укрепить веру и помочь человеку найти собственное место в монастырском сообществе, невозможно было придумать ничего лучше, чем изучение истории ордена. Но вообще-то на его выбор повлияли прежде всего несколько иные соображения. В свои двадцать пять лет блестящий молодой человек с несколькими университетскими дипломами был бесподобным латинистом.

– Другого такого нет на свете! – заверил настоятель брата Рене.

Как и ожидал аббат, старик поначалу принял предложение в штыки. Он так долго трудился в полном одиночестве, что не представлял себе, как можно делать дело бок о бок с кем-то другим. Библиотекарь не отвергал такую возможность в принципе, просто она его пугала. Брат Рене не давал себе поблажек и следил за тщательным соблюдением устава, однако знал свои слабости. Он любил поговорить и опасался, что постоянное присутствие рядом кого-то из братии введет его в соблазн нарушать обет молчания чаще, чем того требует необходимость.

Но настоятель, как обычно, сумел представить дело в весьма выгодном свете. Он подчеркнул, что лучший способ обеспечить преемственность в соблюдении устава – это поручить заботу о послушниках тому, кто лучше всех его соблюдает.

Настоятелю были известны принципы, которые исповедовал брат Рене, и он был уверен, что привел весомый аргумент. Сознание ответственности за судьбу молодого монаха, полностью отданного на его попечение, могло помочь старику забыть о «единственном смысле земной жизни» и о власти, которую он утратил.

Наутро настоятель вызвал обоих к себе в кабинет. Взглянув на них, стоявших рядом перед его письменным столом, он, возможно, усомнился в правильности принятого решения. На первый взгляд не могло быть двух менее похожих друг на друга людей, чем эти двое. И это вызывало тревогу и рождало сомнения в возможности совместной работы. Что, в самом деле, могло родиться от столь странного союза? Один – маленький согбенный, если не сказать горбатый, старец, словно наспех засунутый в широченную сутану. Другой – высокий, безукоризненно одетый молодой человек с гордой осанкой, излучавший мужественное благородство. По крайней мере так казалось со стороны. Отец Антоний, имевший с новичком долгую беседу, знал, что он наделен бесконечным смирением. За внешним высокомерием скрывалась одна только преданность делу и готовность помочь.

То, что послушник в отличие от старого монаха не накинул капюшон, еще сильнее подчеркивало их различие. По обычаю послушники ходили с «непокрытой головой» и поднимали капюшон только в день официального пострига. Для этого существовал особый обряд, заменивший во времена Большого террора традиционную тонзуру. Поговаривали, что такое «революционное изменение было внесено в устав» в целях самосохранения, чтобы не демонстрировать в то смутное и жестокое время всем и каждому столь явные признаки принадлежности к монашескому сословию и иметь возможность в случае необходимости раствориться в толпе…

Настоятель не торопился прерывать затянувшееся молчание, желая таким образом отметить событие и заложить первый камень в основание столь важного и трудного для обоих сотрудничества. Бенжамен не знал, что его ждет, но не испытывал ни малейшей тревоги. Взгляд больших зеленых глаз миндалевидной формы, устремленный на настоятеля, был спокойным и безмятежным. Он, казалось, был готов ко всему. Утренний луч, пробившийся сквозь единственное окошечко, высветил в профиль безбородое узкое лицо. На коротко подстриженных волосах играли золотистые блики. Молодой человек машинально повернулся к свету и зажмурился от удовольствия. Настоятель едва слышно вздохнул. «Какая непосредственность!» – подумал он. Его волновали не столько внешние различия стоявших перед ним собратьев, сколько совместимость характеров – именно это он хотел еще раз оценить, прежде чем официально объявить им о своем решении. Предстояла долгая и трудная миссия, требовавшая взаимной терпимости, дабы ничто не могло нарушить устоявшиеся привычки старика и заставить угаснуть юношеский пыл начинающего послушника. Их союз должен был бы стать нераздельным.

Но монахи по природе своей оптимисты, и настоятель должен служить всем примером.

Бенжамен улыбнулся, услышав о том, чем ему предстоит заниматься в ближайшие годы. Он повернулся к своему новому наставнику, дабы засвидетельствовать ему свое почтение. Брат Рене, до сих пор демонстрировавший полнейшую бесстрастность, ограничился легким кивком.

Несмотря на внешнюю застенчивость, Бенжамену удалось с первой встречи произвести на своего старшего собрата приятное впечатление и выказать, что все, что сказал настоятель о его способностях, соответствует истине. На те несколько вопросов, что ему задал библиотекарь, чтобы проверить его познания, он ответил удивительно бегло, так, словно латынь была его родным языком. А когда его попросили перевести несколько предложений из взятой наугад книги, брат Бенжамен без запинки выдал такую безупречную версию, что библиотекарь просто рот раскрыл от изумления.

Отец Антоний не преувеличивал.

– Ничего подобного я ни разу еще не видел! – признался старик, едва послушник закрыл за собой дверь.

Совместная работа началась в тот же день. Они расположились в большом зале над трапезной, куда после пожара было собрано все имущество библиотеки. К тому времени книги уже переехали на новое место, и в комнате не было ничего, кроме ящиков с документами. Они стояли прямо на полу, открытые, разбитые, никому не нужные и, казалось, несчастные. Большой прямоугольный зал был как две капли воды похож на тот, что располагался под ним, только здесь не было длинного стола, за которым без труда могли поместиться человек тридцать. Тот же высокий пузатый камин, шесть высоких окон с мелкими переплетами, через которые видны были лужайка и деревья, окаймлявшие главную аллею.

В полнейшем согласии компаньоны выбрали для своей новой комнаты строгую и практичную обстановку: два письменных стола у камина и несколько керосиновых ламп – вот и все.

Как сказал брат Рене своему юному ученику, это место должно быть богато обставлено мудростью и украшено терпением.

Первое время они занимались тем, что подбирали документы по периодам, по крайней мере пытались это делать. Быстро оценив качество и состояние пергаментов и различных видов бумаги, брат Рене производил оценку документа и определял наиболее вероятное время составления. Таким образом они разложили архив на несколько стопок по времени создания, а затем по мере возможности рассортировали документы по типу и тематике.

Эта скучная работа заняла несколько дней, и только потом брат Рене и Бенжамен смогли приступить к выполнению основной задачи.

Начали они с обработки архивов, относившихся к началу истории монастыря. Этот период длился, по мнению брата Рене, с момента основания обители в 1111 году вплоть до 1300 года. Документы, относящиеся к XII и XIII векам, были очень хрупкими и больше всех пострадали от воды – старый монах не мог скрыть смятения, охватившего его при виде этого безобразия.

Между тем терпеливый труд и лупа помогли братьям расшифровать несколько манускриптов. Каждый лист переписывался набело на языке подлинника, как правило на латыни, а затем переводился на французский. Это был своего рода конвейер: Бенжамен, обладавший более острым зрением, переписывал тексты, брат Рене переводил. В день им удавалось обработать не более четырех или пяти документов, так что можно было предположить, что для разборки только первых ящиков потребуется более года.

Но времени у них было достаточно.

По крайней мере так всем тогда казалось.