Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

32

Монахи долго в молчании смотрели на листок, поделенный на две части. Старательно вписав два имени в правую колонку, брат Бенедикт отложил ручку. Каждый из них пытался отыскать в памяти какую-нибудь незамеченную деталь, которая позволила бы увеличить число сторонников осужденного. Но так ли это было важно?

В конце концов, количество не имело значения. Единственный оставшийся в живых был из их лагеря. Белые победили, только это и было важно.

– А сколько было против? – спросил большой монах, кивая на пустую левую колонку.

Бенжамен глубоко вдохнул, выдохнул, словно желая предупредить брата Бенедикта о своих сомнениях, но ответ прозвучал сухо и твердо:

– Думаю, их было десять.

– Вы отдаете себе отчет в том, что это значит?

Брат Бенедикт хотел дать понять, что удивлен таким утверждением, но в его голосе не было слышно удивления. Может быть, он предвидел реакцию Бенжамена. А может, ему в голову пришла та же мысль, что его юному собрату. Но тот ничего не заметил.

– Да, – уверенно произнес Бенжамен. – Если мы насчитали два белых шара и десять черных, то есть всего двенадцать, из этого следует, что обвиняемый не был монахом.

– А кем он мог быть?

– У меня есть теория, которую я хочу представить на ваш суд. Я долго думал о том, почему автор – будем теперь называть его брат Шарль – употребил средний род. Может быть, он использовал эту форму потому, что обвиняемый слишком отличался от нормального человека. Потому, что на него было невозможно смотреть, что он был жестоко изуродован, например… И не только лицо, вы понимаете, о чем я?

– Кажется, для обозначения того, о чем вы подумали, существует специальный термин, – насмешливо перебил его брат Бенедикт. – Мы здесь одни, не стоит стесняться.

– Да… Это был кто-то, скажем… лишенный признаков мужественности. – Молодой человек, как ни старался, не смог скрыть волнения. – Именно поэтому, – продолжал он, – наш рассказчик и не стал употреблять мужской род. И кстати, в своей исповеди отец Амори говорит о невыносимом зрелище, которое предстало его глазам, когда он в первый раз появился в монастыре. Помните, что он пишет о Вилфриде, немом привратнике: «Первым испытанием серьезности моих намерений стал невыносимый вид его бесформенного лица». Так почему этот Вилфрид не может быть бесполым обвиняемым, которого мы ищем? Не знаю, что такого он мог совершить, но вот ход моих рассуждений: с помощью сообщника, может статься, самого брата Шарля, как вы предположили, он совершил серьезное преступление и попался. От него потребовали назвать сообщника, но он молчал. И не без причины… Он немой! Но это еще не конец. Его преступление было такого рода, что монахи не могли ограничиться изгнанием из монастыря. Звучали голоса, требующие проявить решительность и судить преступника согласно уставу… Несчастного урода приговорили быть замурованным заживо. Но дьявольским их замысел стал тогда, когда они решили растянуть казнь на несколько дней. Точнее, на три дня. Для того, конечно, чтобы иметь время допросить его и заставить выдать приспешника. Мне кажется, палачи много бы дали за то, чтобы узнать, кто помогал несчастному. Сколько человек боролось за его освобождение? Мы не знаем. Но доподлинно известно, что им оказали сопротивление. Была схватка. Точнее, бойня, из которой «белые» вышли победителями, если можно это так назвать. В живых остались двое: отец де Карлюс и несчастный Вилфрид. Что было потом – нам известно… Что скажете?

Удобно расположившись на стуле, брат Бенедикт внимательно слушал юношу, потирая рукой плохо выбритый подбородок. Пока Бенжамен говорил, он не выказывал ни сомнений, ни одобрения.

– Возможно, – произнес он с едва заметной улыбкой.

Бенжамен так и не смог истолковать ни ответ, который по сути своей таковым и не являлся, ни выражение лица большого монаха.

– У меня одно замечание, – продолжил брат Бенедикт. – Только отец де Карлюс мог собрать братию и требовать суда. Так почему он сделал это, если знал заранее, что проиграет дело?

– Кто вам сказал, что он был в этом уверен? – возмутился послушник. – Процесс не ограничивался голосованием. Наверняка высказывались разные мнения, и настоятель вполне мог рассчитывать на то, что к его голосу присоединится кто-нибудь еще. Но даже если он предвидел исход! Помните, что вы рассказывали мне о голосовании, имевшем место во времена аббата Петра? Идея увеличить общину исходила от самого настоятеля, но он смирился с решением большинства. Как вы сказали? «Будучи человеком мудрым, не захотел ничего никому навязывать…» Почему отец де Карлюс не мог последовать примеру предшественника? Конечно, ставки были неравными, но мог ли он пойти против воли большинства? Если бы он отказался сделать то, чего от него требовали, впоследствии трудно было бы управлять братией. Надо поставить себя на его место. Прежде всего он хотел сохранить единство общины. Тогда, согласившись на тайное голосование, он, возможно, думал и о собственном будущем.

– Вы пытаетесь внушить мне, что отец де Карлюс был трусом?

– Человек может не быть трусом, но быть вынужденным уступить. Нам известны далеко не все условия задачи. Может быть, он и уступил давлению, согласен, но он не отрекся от своих убеждений. Он бросил белый шар. Не следует забывать и о мучивших его угрызениях совести, о той энергии, с которой он старался утаить от всего мира трагедию, которую он не смог предотвратить. Мне кажется, он искупил свою вину, пытаясь уничтожить следы этого губительного безумия. Оставшись один, он воссоздал все, как было, не дав разразиться скандалу, который похоронил бы обитель. Это уже немало! И потом… потом… Я думаю о наказании, которое он себе уготовил… Я не считаю его самоубийство трусостью. Напротив, скорее это поступок человека чести, который себя не простил и торопился предстать перед единственным судией, решение которого безоговорочно. В данном случае – перед Богом.

– Ну что ж, мой мальчик, мне нравится ваше воодушевление. Готов признать, что мне нечего возразить вам… пока не будет доказано обратное.

Бенжамен улыбнулся, удовлетворенный тем, как оценили его выводы, но вскоре уловил в словах большого монаха едва заметную иронию. Особенно в последней фразе, перед которой тот сделал небольшую паузу. Словно желая подчеркнуть: пока не будет доказано обратное. Все выглядело так, словно монах был доволен не тем, что послушник, возможно, прав, а тем, что тот ошибался.

«Когда, черт возьми, я смогу ему доверять?» – думал молодой человек, разглядывая собеседника. У пятидесятилетнего монаха было лицо святого, который одним своим взглядом мог бы привлечь в лоно Церкви целое стадо безбожников.

– А куда, по-вашему, делся брат Шарль? – поинтересовался наконец «святой» Бенедикт.

Послушник не успел даже подумать над ответом, как раздался стук в дверь.

Если бы страх мог умножать у почтенной монашеской братии чувство юмора, брат Бенжамен мог бы ответить:

– Вот он!

К несчастью, дело обстояло иначе.

33

Бенжамен в ужасе подпрыгнул.

Брат Бенедикт, испугать которого было не так-то легко, побледнел как полотно. В его голове, должно быть, пролетел миллион мыслей, но решения не нашлось. В келье негде было спрятаться, и если тот, кто постучал в дверь, имеет право входить без приглашения и переступит сейчас порог, то они пропали. Несмотря на то что устав, составленный еще аббатом Петром, сильно смягчился за прошедшие столетия, ночные встречи братии были запрещены – категорически. Если их застанут за таким серьезным нарушением, да еще со всеми находками на столе, они рисковали быть наказанными. Очень сурово.

Затягивать с ответом было нельзя. Единственное, что можно было сделать, – задержать непрошеного гостя в коридоре. Оттуда не разглядеть ни стола, ни того, кого за ним не должно было бы быть.

В дверь снова постучали, и раздался тихий голос:

– Брат Бенжамен, вы у себя?

Слабая надежда на то, что тревога могла оказаться ложной, испарилась. Надо было действовать быстро. Дверь не была заперта, и настойчивый посетитель мог в любую минуту отворить ее, чтобы посмотреть, почему ему никто не отвечает. Не думая ни о чем плохом, кстати сказать, а просто потому, что заметил под дверью полоску света.

Брат Бенедикт бесшумно встал и прижался к стене, пытаясь знаками показать Бенжамену, чтобы тот открыл дверь. Молодой монах, несмотря на охватившую его панику, понял, что от него требуется.

– Да? Кто там? – спросил он нетвердым голосом, направляясь к двери.

– Это отец Антоний, сын мой.

Новый удар оказался гораздо сильнее первого. Молодой человек буквально окаменел, замер на месте, зажмурившись и сжав кулаки. Вдавившись в стену, большой монах пытался подбодрить его и гримасничал – хорошо, что послушник его не видел. Медленно, очень медленно, словно актер, желающий выиграть несколько спокойных минут перед выходом на сцену, тот протянул руку к дверной ручке. Но знал ли он свою роль? Бенжамен открыл дверь наполовину и замер, загородив настоятелю вход в келью.

В слабом свете коридора отец Антоний увидел бледное помятое лицо послушника.

– Простите, что тревожу вас, сын мой, – вежливо начал аббат, – но не видели ли вы случайно брата Бенедикта? Я не могу его найти.

Такой вопрос вполне способен был добить молодого человека, он мог дрогнуть и сломаться. Но нет. Некоторые эмоции парализуют, другие – придают энергии. Бенжамен почувствовал, как по позвоночнику поднимается горячая волна и мощный прилив крови орошает мозг.

– Нет, отец мой, – произнес он удивленно и тщательно продуманным движением почесал в затылке, изображая растерянность внезапно вырванного из объятий Морфея человека.

– Я задремал… И никого не видел, – добавил он, весьма достоверно зевнув.

Отец Антоний выглядел озабоченным – не потому, что ему показалось, что его водят за нос, а потому, что действительно был встревожен.

– Ну что ж! – просто ответил он. – Простите меня еще раз за то, что разбудил. У вас горел свет, и я подумал, что вы не спите. Спокойной ночи, мальчик мой.

Бенжамен расслабился и рискнул спросить, зная заранее, что предложение не будет принято:

– Хотите, я пойду с вами?

– Нет, брат мой, это очень любезно с вашей стороны, но я справлюсь сам. Он должен быть где-то здесь. Пойду посмотрю в маленькой капелле. Я знаю, он любит это место, часто там молится. Отдыхайте, спасибо вам.

Бенжамен начал закрывать дверь, глядя в спину уходящему настоятелю, но тот внезапно обернулся:

– Подождите, брат Бенжамен!

Предстояло испить чашу до дна. Чего еще ему надо? Бенжамен осторожно приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы можно было просунуть голову, и ждал, когда настоятель подойдет к нему.

– Раз уж я здесь, – произнес тот, приблизившись, – воспользуюсь случаем, чтобы попросить вас прийти пораньше завтра утром. У меня к вам есть разговор. Ну, скажем, часов в семь, после завтрака. Вам не трудно?

– Буду в назначенное время, отец мой, – ответил Бенжамен, плохо представляя, как монаху может быть «трудно» явиться по вызову настоятеля. – Спокойной вам ночи, отец мой.

Сообщники выждали несколько секунд, прижавшись ухом к двери, и только тогда брат Бенедикт решился прервать молчание.

– Мне надо немедленно уходить, пока наш добрый аббат не начал волноваться по-настоящему. Я даже знаю, где он меня отыщет! И все благодаря вам, брат мой. Какой талант! Вам следовало поступить в театральное училище, а не в монастырь. Продолжим наш разговор завтра, – сказал он, открывая дверь и выходя в пустой тихий коридор. – Здесь, у вас, в то же время… Вы расскажете мне, чего он от вас хотел.

И удалился – бесшумно и торопливо, как вор, которому нужно заполучить алиби.

Прислонившись к двери, Бенжамен сделал глубокий вдох. Неужели в этом святом месте возможно переживать столь сильные чувства? Он вспомнил себя мальчиком, каким был, когда пришел сюда, и едва не рассмеялся. С того момента прошел год, и какой год! Где теперь тот застенчивый, замкнутый, неуверенный в себе послушник? Какой путь надо было пройти, чтобы стать таким самонадеянным?

«Мне нравится страх», – понял Бенжамен. Он стал искать, в чем себя упрекнуть, но не находил. Хуже того – ничто теперь не имело большего значения, чем стремление еще раз пережить этот бодрящий ужас. Ничто и никто, даже Тот, в поисках Кого он пришел сюда, в монастырь.

Эта мысль заставила Бенжамена побледнеть. Перед ним встал новый вопрос, и новые опасения вытеснили все предыдущие.

Для чего его вызывает отец Антоний?

Брата Бенедикта это сразу заинтересовало, а он, Бенжамен, даже не успел об этом подумать. А что так срочно понадобилось настоятелю от большого монаха в столь поздний час?

34

Заговорщики взяли за правило по утрам в трапезной приветствовать друг друга едва заметным кивком. Но в то утро брат Бенедикт к завтраку не явился. Зная прекрасный аппетит большого монаха, Бенжамен с тревогой размышлял, что могло заставить того пропустить трапезу. Только неотложные дела. Не связано ли непонятное отсутствие его сообщника с поисками настоятеля и разговором, который мог последовать за их ночным свиданием?

В семь утра Бенжамен дрожащей рукой постучал в дверь кабинета настоятеля. Тот пригласил его войти и, как обычно бывало, когда послушник являлся за ключом от архива, оставил стоять перед столом, пока сам дописывал какое-то коротенькое письмо.

– Ну, вот и все! Перейдем теперь к нашим делам, – произнес настоятель, откладывая ручку.

Он поднял голову и внимательно посмотрел на Бенжамена, стоявшего перед ним навытяжку.

– Сын мой, надеюсь, вам без труда удалось снова заснуть прошлой ночью. Хочу сообщить вам, что я вскоре разыскал нашего доброго брата Бенедикта. Как я и предполагал, он молился в маленькой часовне.

Бенжамену очень захотелось улыбнуться, но он сдержался и сохранил безукоризненно почтительный вид.

– Я пригласил вас потому, что принял, как мне кажется, правильное решение, – продолжил настоятель, вставая и направляясь к портьере, слишком хорошо известной Бенжамену. – Я наконец собрался навести порядок в своем кабинете. Но мне кажется, – он приподнял занавеску, отделявшую соседнюю келью, – вы не подозреваете о существовании моего личного чулана? Проходите сюда, мой мальчик!

Бенжамен решил ничего не отвечать, чтобы не нагружать свою совесть очередной порцией лжи. Он просто подошел, а отец Антоний продолжил:

– Посмотрите-ка! Здесь не убирались лет двести.

Впервые Бенжамен на законном основании протиснулся в крохотную захламленную комнатушку. Он мельком взглянул в темный угол, где начиналась лестница.

Может, взгляд был слишком выразительным, потому что отец-настоятель заговорил именно об этом:

– Будьте осторожны, там, в углу, начинается опасная лестница. Настоящая ловушка! Она ведет вниз, в крипту. Кстати, я не помню, показывал ли я ее вам. Напомните мне при случае, чтобы я вас туда отвел. Каждый член общины должен по крайней мере один раз получить возможность побывать там. Место впечатляющее, увидите сами.

– Вы говорите о большом зале, где похоронены все аббаты, руководившие обителью с момента ее основания? – спросил Бенжамен.

– Да. Все они лежат там… В один прекрасный день вы отнесете туда и меня.

Упоминание о собственной смерти, казалось, не очень расстроило настоятеля, но все же побудило его сменить тему, или, скорее, вернуться к началу разговора.

– А сегодня я позвал вас из-за этих коробок. Брат Дени разберет вещи, а вас я просил бы забрать документы. Предупреждаю, они не слишком интересные и не очень древние. Смотрите: только бумага, и на первый взгляд здесь нет ничего старше 1750 года. Но кто знает, сын мой? Может быть, спустя несколько сотен лет ценность всего этого возрастет. В любом случае здесь этим бумагам не место. Я хотел бы передать их в архив, к остальным документам. Вы займетесь ими, когда начнете изучать этот период. Но учитывая, сколько всего вам надо отреставрировать и перевести, случится это не завтра! Я, наверное, и сам не понимаю, какой труд взвалил на вас, и мне совестно добавлять к вашей ноше эту невостребованную гору писанины. Не дать ли вам помощника, что скажете?

Выбитый из колеи неожиданным предложением, Бенжамен запнулся, прежде чем твердо ответить.

– Не переживайте, отец мой, – заверил он настоятеля, мысленно истолковав слово «помощник» как «помеха». – Масштаб стоящей передо мной задачи не лишает меня присутствия духа, напротив. Работа архивариуса доставляет мне удовольствие, и так ли уж важно, сколько времени понадобится мне для того, чтобы завершить начатое?

Все это послушник произносил, не прекращая внимательно рассматривать новые документы. Он мимоходом ковырнул выбившийся из пачки лист, чтобы определить его возраст. Несмотря на все, сказанное аббатом, лицо его светилось от удовольствия. Не стоило пренебрегать пусть и малейшим шансом если не открыть истину, то хотя бы не дать угаснуть надежде. Среди подобных «бумажонок», думал молодой человек, часто и делают самые неожиданные находки.

– Не хотите, как хотите! Но осторожнее с коробками, – посоветовал отец Антоний. – Они могут рассыпаться у вас в руках. Советую взять тележку на складе. Так будет удобнее.

– Могу я начать прямо сейчас? – нетерпеливо спросил Бенжамен.

– Да ради Бога! Чем раньше, тем лучше. Я оставлю дверь открытой, – сказал аббат, выходя из кладовой. – Действуйте так, словно меня здесь нет.

Бенжамен провел все утро, перевозя эти двадцать пять или тридцать коробок из кабинета аббата в свои владения. Настоятель был прав: годы и сырость разрушили упаковку, которая теперь скорее обволакивала документы, чем держала их. У тележки не было боковых стенок, и он не мог перевозить больше, чем содержимое трех коробов за один раз. И даже так ему приходилось по нескольку раз останавливаться, чтобы подобрать упавшие документы или поправить стопку бумаг.

Однако к одиннадцати часам все было перевезено.

Продолжая надеяться на чудо, Бенжамен, у которого оставался еще час до обеда, внимательно рассмотрел содержимое каждого короба, извлекая документы наугад. Результат его охоты был невелик, но весьма любопытен. Между прочим ему попалась копия завещания некой старой дамы, оставившей в 1781 году монастырю «всех жильцов своего курятника» и конское седло. Но без лошади, что было отмечено особо! Интересно, для чего монахам седло? Потом он долго изучал остатки дневниковых записей за май 1821 года. Бенжамен помнил, что это был год и месяц смерти Наполеона, и хотя информации об этом событии быть в дневнике и не могло, он невольно искал глазами гипотетический бюллетень о состоянии здоровья императора. Но больше всего его позабавило разрешение покинуть монастырские стены сроком на три дня, выданное в 1776 году одному из братьев по причине того, что «нетранспортабельный» нотариус – именно это слово было использовано – вызывал монаха в свою контору.

Тогдашний настоятель, должно быть, по-своему истолковал устав, запрещавший подобные вылазки. Но его можно было понять: монах, о котором шла речь, судя по всему, унаследовал симпатичное состояние, и было бы жаль лишиться его по причине слишком строгого соблюдения устава. Тем более что в том же уставе было написано, что «достояние каждого брата является достоянием всей общины». Бенжамен подумал: «Как славно, что из правил всегда бывают исключения!» – и с этой мыслью отправился в трапезную.

Брата Бенедикта там не оказалось.

После обеда Бенжамен решил прекратить изучение новых поступлений. Разум подсказывал ему, что ничего неожиданного он не обнаружит. Но поскольку бумаги все еще лежали посреди комнаты, отведенной под архив, он быстро стал перекладывать всю кучу в свободный угол, где она должна была дожидаться своего часа. Окинув взглядом помещение, загроможденное ящиками, коробками и просто стопками разномастных документов, он готов был биться об заклад, что час этот настанет не скоро. «Невостребованная гора», как выразился отец настоятель. Бенжамен начал сомневаться, удастся ли ему когда-нибудь отыскать драгоценное свидетельство, которое, возможно, таилось где-то поблизости.

Но когда он оттаскивал одну из последних коробок, у той оторвалось дно, и все содержимое вывалилось на пол. У Бенжамена вырвалось словечко, которое иногда мог позволить себе только брат Бенедикт. Он нагнулся и в раздражении начал кое-как сгребать разбросанные документы в кучу, как вдруг в глаза ему бросилась одна деталь. На середине первой строки в верхней части небрежно скрепленных между собой страниц почерком более крупным, чем остальной текст, были проставлены даты. Он взял наугад один из листков и бегло просмотрел его; потом еще один, еще…

Может быть, он пока и не нашел драгоценного камня, но уж точно обнаружил жилу, которая могла к нему привести. Все документы были относительно недавними, однако их объединяло одно замечательное свойство: это были балансовые отчеты.