Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

25

Удивленно улыбаясь, оба молча смотрели друг на друга, тихо радуясь столь удачному стечению обстоятельств.

Главное, все кончилось хорошо.

Оставалась только тайна…

Бенжамен чувствовал свою ответственность за рискованную авантюру, едва не закончившуюся полным фиаско. Мысль о манускрипте, спрятанном в могиле отца Амори, родилась из его слишком вольного перевода завещания. И хотя его напарник тоже считал эту гипотезу правдоподобной, основная вина лежала на нем.

Молодой человек решил объясниться.

– Это было бы слишком просто! Вот что бывает, когда видишь только то, что хочешь увидеть. Я повел себя как дурак.

– Мы повели себя, мой мальчик, – уточнил брат Бенедикт. – Я был согласен с вашими выводами и до сих пор не уверен, что мы ошибались. Не стоит забывать и то, что мы вернулись не с пустыми руками. Даже если отец Амори не оставил письменного завещания, теперь нам известно кое-что из того, о чем он мог в нем упомянуть…

– Вы имеете в виду сожженного настоятеля, отца де Карлюса?

– Черт побери! Не знаю, что еще он мог от нас скрывать, но об этом-то он точно умолчал. Невозможно себе представить, что он был не в курсе, но мы первые и единственные, помимо него, кто узнал обо всем. Эта урна не сама там появилась, мой мальчик! Кто, кроме отца Амори, мог принести ее туда и положить внутрь загадочный шар? Кто, я спрашиваю? Вот его главная тайна. По крайней мере финал всей истории, потому что нам пока неизвестно, по какой причине тело отца де Карлюса было сожжено. Почему, как выдумаете? Вы, конечно, знаете, что в то время кремировали не слишком часто. Насколько мне известно, это делалось только в двух случаях.

– Эпидемия или ересь, так?

– Вот именно! И в обоих случаях руководствовались одним желанием: очистить.

Монахи замолчали, обдумывая варианты, но вскоре Бенжамен решился задать своему старшему другу вполне конкретный вопрос:

– Как вы думаете, когда его сжигали, он был уже мертв?

Брат Бенедикт отозвался не сразу.

– Друг мой, ответ на ваш вопрос зависит от того, какую версию событий мы примем. Живьем в то время сжигали только еретиков, чтобы, пока не поздно, очистить их падшие души. А заразных больных предавали огню после смерти, заботясь исключительно о здоровье окружающих. Поступать иначе было преступно и бессмысленно. Поэтому можно было бы принять версию о кремации post mortem. [5]5
  После смерти (лат.).


[Закрыть]В противном случае – ересь, суд инквизиции, приговор… Короче, это потянуло бы за собой множество событий, которые не могли пройти незамеченными. Мы бы неизбежно знали о них.

Бенжамен громко сглотнул.

– Наш отец де Карлюс был примерным католиком, в его «Хрониках» нельзя найти ничего, что заставило бы усомниться в чистоте веры настоятеля. Но слабость версии об эпидемии, единственной, которая у нас остается, состоит в том, что я вынужден ее категорически отвергнуть.

Послушник удивленно распахнул глаза. В глубине души он хотел бы верить в возможность эпидемии, уже верил, а его напарник почему-то в ней усомнился.

– Мой мальчик, – продолжал брат Бенедикт, отвечая на невысказанный вопрос, – должен признаться, что я давно отказался от этой красивой гипотезы, а не сказал вам об этом потому, что хотел, чтобы вы сами убедились в ее несостоятельности. Поймите меня правильно, найти доказательство, до такой степени сужающее область поисков, – большая радость, и я не хотел вас ее лишать! Тем более что доказательство было у вас под рукой! У меня и в мыслях не было упрекать вас за то, что вы его не обнаружили, но я думаю, что пора вам узнать все, что знаю я, чтобы не идти по ложному следу. Это особенно важно теперь, когда мы обнаружили сожженное тело.

Как Бенжамен и подозревал, его напарник скрывал информацию! Сам юноша был как никогда расположен поделиться своим секретом, но последние слова большого монаха убили в нем это желание. Доверию был нанесен сильнейший удар, но молодой человек постарался скрыть свое разочарование за весьма неуместной улыбкой.

– Отец де Карлюс умер не от заразной болезни, – продолжал брат Бенедикт. – И причина всех смертей не в эпидемии. Я это утверждаю, друг мой, я абсолютно уверен. Мои сомнения рассеял сам отец Амори.

– Вы имеете в виду его «Хроники»? – недоверчиво спросил послушник.

– Да, самое их начало, можете проверить. После известного нам списка монахов он составил подробный перечень монастырского имущества. Помните?

Молодой человек кивнул, припоминая. Брат Бенедикт встал, порылся в бумагах на столе и вытащил маленький исписанный листок:

– Давайте я прочту вам, что он пишет об одежде: «Мы имеем шестнадцать сутан из льна, шесть в хорошем состоянии, а десять нуждаются в замене. Слишком старые и выношенные. Братья жалуются. Сам я одет не лучше, унаследованному мною одеянию больше двадцати лет».

Большой монах внимательно следил за реакцией Бенжамена, но тот, казалось, не понимал, что это значит.

– Ну же, мой мальчик! Я уже все вам сказал! – почти крикнул он, размахивая клочком бумаги.

Послушник помотал головой:

– Ну конечно! Их бы все сожгли! Никто не стал бы сохранять одежду заразных больных!

– Слава Богу! Вы меня едва не разочаровали! Если бы несколькими годами раньше в монастыре случилась какая-нибудь эпидемия, все сутаны были бы сожжены и заменены новыми и отец Амори получил бы запас новой или почти новой одежды! Стало быть, старая сутана, на которую он жалуется, – это сутана его предшественника. Поверьте мне, хотя одежда в то время была дорога и ее трудно было достать, никто не стал бы мелочиться, если бы речь шла об эпидемии. Все, к чему прикасался больной, отправилось бы в костер вместе с ним. Все без исключения.

– Вы правы, – согласился Бенжамен, обиженно улыбаясь, – я вполне мог бы догадаться и сам. Но что это нам дает теперь? Почему, черт возьми, был сожжен отец де Карлюс?

– Его никто не сжигал, вот и все!

– Вы смеетесь надо мной?

– Ни в коем случае. Если его никто не сжигал, значит…

– Вы хотите сказать… самоубийство?

– Если у вас есть иное объяснение, я весь внимание.

26

Это было очень похоже на правду.

Лежа в постели, Бенжамен в который раз обдумывал ситуацию. Возможно, он сам этого не знал – у него вошло в привычку размышлять вслух. И если бы мимо его кельи сейчас кто-нибудь прошел, то решил бы, что послушник читает молитву.

В каком-то смысле это так и было: Бенжамен искал истину, как монах ищет Бога.

– 1213 год: в монастыре двенадцать монахов во главе с аббатом де Карлюсом. 1216-й: приезжает знаменитый брат Лоран, рисовальщик, архитектор, заменив умершего монаха. До сих пор все идет хорошо. Затем одиннадцать монахов умирают, смерти избегает только отец де Карлюс. Почему? Мы не знаем… Если предположить, что суд, о котором говорится в моем документе, действительно имел место в монастыре – ничто не дает нам права утверждать это, – то какую роль он сыграл в этой истории? Замурованный преступник был монахом? Он первая жертва? Но как мог он быть монахом? Тот, кто писал между строк отчетов, упоминал об осужденном в среднем роде… Скорее всего кто-то посторонний… Но что ему здесь было надо и что он совершил, чтобы заслужить такую казнь? А его сообщник? Вот он вполне мог быть монахом… Его поймали? Или ему самому пришлось убивать, чтобы освободить замурованного? Нет! Надо остановиться, – уговаривал себя Бенжамен. – Еще рано думать о возможной взаимосвязи этих событий. Когда? Когда же обитатели монастыря исчезли, испарились, а вместо них появились другие?.. Вероятно, где-то в конце 1222-го или в начале 1223-го, – продолжил он, немного подумав, – потому что, во-первых… после 1222-го мы не находим больше ни одного чертежа брата Лорана. Это ничего не доказывает, но брат Бенедикт прав: когда у человека такой талант, он не может перестать проявляться без веской причины. А смерть – причина веская.

Во-вторых, в 1222-м появился этот Амори… первый заместитель… Это точная дата. Мы не знаем, откуда она стала известна брату Димитриусу, но тот черным по белому записал ее сорок три года спустя.

Что происходило между 1222 и 1226-м? Отец де Карлюс продолжал потихоньку принимать новых монахов вместо прежних. Он подбирал людей… похожих, скажем так, примерно того же возраста, давал им новые имена и обязывал молчать о времени их поступления в монастырь. Как ему удавалось делать так, что никто ни о чем не догадывается? Загадка! Но будем помнить об обете молчания… За год эти люди обменивались парой слов, не больше.

Наступает 1226 год… Отец де Карлюс кончил жизнь самоубийством. Может быть, он не был ни в чем виноват, но считал себя ответственным за произошедшую катастрофу. Но прежде он вызвал к себе того, кто должен был сменить его в кресле настоятеля, и доверил ему какую-то часть тайны. Преемник был выбран не случайно. Амори – человек долга, но очень слабый и суеверный. Отец де Карлюс напугал его и был уверен в том, что тот будет молчать.

Период с 1226 по 1264-й. Долгое правление отца Амори, который сдержал данное слово. Между тем его преемник, отец Димитриус, узнал дату его поступления в монастырь: 1223 год. Утечка информации, не имевшая серьезных последствий, потому что отец Димитриус тогда не имел доступа к «Хроникам» своих предшественников. Он не знал, что существовал другой брат Амори, который проживал в монастыре еще в 1213-м.

1264-й: умер отец Амори. Он не выдержал и дал понять в своем завещании, что всю жизнь хранил некую тайну. Какую тайну? Самоубийство отца де Карлюса, конечно, но было еще что-то… Что?

А мраморный шар? Он точно принадлежал отцу де Карлюсу. Но сам ли он хотел унести его с собой в могилу, или это Амори положил его туда, чтобы навести нас на след?

Бенжамен взглянул на маленький белый шар, который машинально вертел в руках. Он круглый, подумал послушник, и все, быть может, вертится вокруг него.

Круглый и непроницаемый.

Бенжамен закрыл глаза. От этих вопросов у него закружилась голова.

Существовала тысяча возможных версий.

Наутро он вернулся в архив в несколько подавленном настроении, так и не придя к какому-то определенному мнению, перевел несколько папирусов, давно ожидавших своей очереди, но не нашел ничего нового. Хуже того: ему и не хотелось искать.

В полдень отца Антония не было в трапезной. Среди братии чувствовалось какое-то напряжение. Из-под капюшонов, приподнятых для удобства на лоб, блестели встревоженные глаза. Отец-приор, в обязанности которого входило сообщать как хорошие, так и дурные вести и к которому чаще, чем обычно, обращались взгляды насельников, продолжал монотонно читать устав.

У брата Бенедикта, уткнувшегося в тарелку, был недовольный вид, у брата Яна, еще одного любителя покушать, – тоже. С дальнего конца стола брат Сильвен украдкой раздраженно косил на приора.

Аппетита у Бенжамена не было, и он снова начал думать об их вылазке. Может быть, они совершили ошибку.

А вдруг настоятель о чем-то догадался? Решетка? Закрыли ли они за собой решетку?

Отец Антоний появился, когда все уже встали из-за стола. Монахи переглянулись с явным облегчением.

Аббат решительным шагом направился к приору, шепнул что-то ему на ухо, а затем обратился к присутствующим:

– Дорогие братья, – начал он. – Должен предупредить вас… Брат Рене очень плох. Я только что от него. Он сказал мне, что готов покинуть этот мир, не испытывая ни страха, ни сомнения, и желает каждому, когда придет его час, встретить смерть так же спокойно, как он. Я знаю, что нет нужды просить вас поминать его в ваших молитвах. Он просил меня также поблагодарить вас за то, что вы так долго его терпели. Это собственные слова брата Рене. Вы же его знаете!

Монахи стояли, опустив глаза, пытаясь скрыть восхищенные улыбки. Бенжамен высоко оценил молчание, сдержанное достоинство, с которым было принято печальное известие.

В миру смерти боялись, здесь ей доверяли.

Отец Антоний с сожалением отпустил своих подопечных, исполненный чувства, очень похожего на гордость. Его благочестивое и неколебимое стадо пребывало в мире и согласии, а он, пастырь, был счастлив, что все они приняли весть о близкой смерти так, как подобает.

Когда начали убирать со стола, настоятель знаком подозвал брата Бенжамена к себе. Послушник, казалось удивился, он подошел к аббату, стараясь не думать ни о чем плохом.

Отец-настоятель наклонился и, не спуская с него глаз произнес:

– Он хочет вас видеть. Идите, мой мальчик. Идите скорее.

27

Словно желая набраться сил перед важным испытанием, Бенжамен глубоко вздохнул, готовясь переступить порог кельи библиотекаря.

Ему показалось, что он опоздал: таким бледным, белее простыни, было лицо старого монаха. Глубокие пересекающиеся морщины, вчера еще свидетельствовавшие о большом жизненном опыте и возможностях, от которых отказался этот человек, теперь напоминали только что вылепленную посмертную маску.

Бенжамен присел у изголовья и положил ладонь на руку библиотекаря. Рука была невообразимо холодной, но в ней еще теплилась жизнь.

Веки умирающего дрогнули, потом с трудом приподнялись. Зрачки обратились к юноше. Поймав этот взгляд, Бенжамен неловко улыбнулся и наклонился вперед, когда старик заговорил.

– Как поживает «варвар»? – спросил он едва слышно, не имея сил улыбнуться.

– Хорошо, брат мой… Очень хорошо, – ответил послушник, почти не удивившись. – Он поручил мне…

– Не стоит… – Старик надолго замолчал, а потом, не сводя глаз с юноши, продолжил: – Вы оба… Вы ведь не отступились, правда?

Бенжамен нахмурился, защищаясь, но тут же сообразил, что здесь не время и не место разыгрывать оскорбленную невинность.

– Нет, брат мой.

– Что вы нашли?

– Теперь не осталось никаких сомнений в том, что в правление отца де Карлюса в монастыре произошло что-то очень важное. Мы с братом Бенедиктом полагаем, что одиннадцать монахов, порученных его заботам, умерли, и он подобрал им замену, скрыв это от всего остального мира. Мы не знаем, почему он так поступил, но причина, должно быть, ужасна. Никто здесь не хочет верить, что тот, кто стал потом отцом Амори, появился в монастыре только в 1223 году. Но это правда, и я думаю, что вам она известна.

Брат Рене опустил веки. Бенжамен спокойно продолжал:

– Мы с братом Бенедиктом уверены, что этот Амори был единственным человеком, который знал, что произошло, мы также думаем, что его судьба подскажет разгадку. Иначе быть не может. Отец де Карлюс вынужден был рассказать преемнику если не всю правду, то хотя бы ее часть. Должно быть, он напугал его, заставил дать клятву, чтобы скрыть все то, что Амори мог бы обнаружить впоследствии. И благодаря вам… благодаря муке… помните? Я отыскал и расшифровал завещание отца Амори. Должен вам сказать – мы было решили, что достигли цели. Мы решили, что он не выдержал приближения Страшного суда; что он, быть может, спрятал исповедь в своей могиле. Признаюсь вам, брат мой: мы дошли до того, что осмелились осквернить прах отца Амори. И, как выяснилось, напрасно, потому что никакого документа там не было. Мы ошиблись… Не буду скрывать, я совершенно пал духом.

Брат Рене, собрав последние силы, повернулся лицом к собеседнику:

– Нет… Вы не ошиблись, друг мой…

Бенжамен не сразу поверил своим ушам.

– Правда, нам никак не хотелось верить, что…

– Вы просто опоздали, – прервал его брат Рене.

Бенжамен широко раскрыл глаза от ужаса и надежды.

– Вы хотите сказать, что кто-то его нашел?

– Не кто-то, а я! До вас только я один знал о существовании завещания. И точно так же, как и вас, оно направило меня к могиле… Сначала я испугался, что оно сгорело при пожаре. Но вы его нашли.

– Вы были там, в крипте? – недоверчиво спросил Бенжамен.

– Да… Бог да простит меня… Двадцать лет тому назад… И я нашел манускрипт… в кожаном футляре… под подушкой, на которой до сих пор покоится голова отца Амори. Должно быть, он попросил своего преемника об этой небольшой милости… Тот сдержал слово… Никто не знал. Никто до меня.

– А что в завещании, брат мой, что в завещании? Оно цело?

– Это первый документ, который я спас из огня… Я позвал вас… чтобы отдать его вам… Он лежит прямо позади вас, в ящике стола…

Бенжамен машинально обернулся: он хотел тотчас же увидеть.

– Не волнуйтесь, у вас будет много времени, чтобы попытаться его понять… Но не спешите радоваться… Этот документ только приподнимает завесу.

– Но, брат Рене, почему я? – спросил послушник.

– Почему вы?.. Знаете ли, я был старым эгоистом. Так часто бывает с нами… Мы так верим в провидение и Господа, пребывая в убеждении, что наш ближний испытывает то же самое, что не считаем нужным давать умирающим хоть немного человеческого тепла. В этом, возможно, нет нужды, но все же… В последнее время я чувствовал на своей руке вашу руку… Теперь моя очередь что-нибудь вам дать… Я доверяю вам тайну, я знаю, что вы будете биться на стороне добра. Но дорога к истине будет длинной.

– А брат Бенедикт?

– Расскажите ему о вашем трофее, если сочтете нужным… Вам решать… Кто знает, может быть, с его помощью я сумел бы сделать больше… Он очень силен, будьте уверены… Разобрать почерк отца Димитриуса – это уже что-то, поверьте мне… И все только для того, чтобы узнать, что Амори поступил в монастырь в 1223-м… И не выяснить, откуда это стало известно самому Димитриусу…

– Вы знаете, кто ему это сказал! – воскликнул Бенжамен.

– Никто ему ничего не говорил, даже сам Амори! – ответил умирающий твердо, насколько мог. – Он это узнал так же, как и я… случайно… И эта дата его не насторожила… В то время он не мог еще догадаться о противоречии…

– Да, знаю… У него не было доступа к «Хроникам» отца де Карлюса, и, следовательно, он так и не узнал, что тот ничего об этом не пишет.

– Вижу, мне нечего вам рассказывать… Я говорил, что… что он наткнулся на это так же, как и я… Во время уборки, да…

– Как это – во время уборки?

Брат Рене хотел было улыбнуться при виде ошеломленного выражения лица молодого человека, но приступ жестокого кашля лишил его этого последнего удовольствия. Жизнь висела на волоске, надо было постараться его не порвать.

– Знаете, какую келью занимали Амори и Димитриус прежде, чем стать настоятелями?.. Эту самую, мою, келью номер четыре… Так вот, несмотря на все прошедшие годы, столетия, смену обстановки, здесь сохранилось то, чем пользовались все трое… Это маленькое сокровище как раз над моей головой.

Бенжамен поднял глаза и увидел, о чем шла речь.

– Это распятие одиннадцатого века, – продолжал брат Рене, – самое древнее во всем монастыре… Снимите его и посмотрите на обратной стороне… я обнаружил это, когда вытирал пыль… Это было так давно…

Послушник встал и осторожно снял крест с гвоздя. Сначала он ничего не заметил, но, повернув распятие к свету, струившемуся из окна, обнаружил все еще четкие латинские буквы. «Domine, adjuva me in omni die sicut et in illo primo. Amaury. VI. VI. MCCXXIII». [6]6
  Господи, помогай мне каждый день, как в этот первый. Амори. 6.6.1223.


[Закрыть]

– Он вырезал это в день своего прихода сюда… Шестого июня 1223 года… Мне так хотелось бы взглянуть, какое лицо будет у брата Бенедикта, когда вы покажете ему это… А он так мучился… Повесьте крест на место, мой мальчик… И не волнуйтесь… Он останется вам. Я попросил отца-настоятеля поселить вас здесь. Он выполнит мою просьбу. Вот все, что я хотел сказать вам, мой дорогой… Этого вполне достаточно… Возьмите пергамент… и ступайте с миром.

Бенжамен отыскал в глубине ящика толстый кожаный свиток и, не оборачиваясь, направился к двери. Но прежде чем выйти в коридор, вдруг остановился и повернул обратно. Он осторожно взял старика за руку и окликнул:

– Брат Рене!

Никакой реакции.

– Брат Рене, я тоже кое-что нашел… Своеобразный палимпсест… Это только отрывок, но, может быть, здесь есть какая-то связь… Там говорится о каком-то судебном процессе, который имел место в то время… Может быть, даже здесь, в монастыре… мне известно только, что осужденного должны были замуровать заживо… И что у него был сообщник… Я только не могу понять, почему автор говорит об обвиняемом в среднем роде. Вы слышите меня, брат Рене? При чем тут средний род?

Веки старика медленно приподнялись, глаза быстро забегали, потом широко раскрылись, и взгляд застыл навсегда.

28

Бенжамен несколько раз окликнул старого библиотекаря, потряс за плечо, но все было кончено. Он закрыл покойнику глаза, немного посидел у изголовья его постели, устремив взгляд в пустоту. Затем посмотрел на старый футляр, который прижимал к бедру.

Не стоит задерживаться здесь с этой штукой в руках, подумал молодой человек, торопливо перекрестился, встал и повернулся, собираясь выйти из кельи.

– Если б я знал! – воскликнул большой монах с выражением подчеркнутого удивления на лице.

Прислонившись плечом к дверному косяку, он загораживал собой весь проход.

От испуга Бенжамен чуть не выронил драгоценное наследство.

– Старая скрытная улитка! Кто бы мог подумать? Я прямо-таки зауважал его… Я-то думал, что он ставит мне палки в колеса из одного только удовольствия навредить, а он просто защищал свое право первенства, это ж надо! Я должен был догадаться. Вот что бывает, когда недооцениваешь человека!

Брат Бенедикт медленно подошел к постели, посмотрел на покойника и перекрестился. Потом, скользнув взглядом по кожаному футляру, вперил его прямо в глаза послушника.

– Бегите, спрячьте скорее, – произнес он, отходя в сторону. – Не хочется, чтобы это попало в руки к отцу-настоятелю.

Молодой человек опустил голову и собрался было выйти из кельи, но тут ему на плечо опустилась тяжелая рука.

– Но я требую объяснений, мой мальчик, потому что вы с ним, – Бенедикт кивнул в сторону постели, – занятная парочка. С того места, где я стоял, было слышно все… Не думайте, что я следил за вами, нет, просто пришел попрощаться с этим старым безумцем. И, как оказалось, весьма кстати!

– Не вы ли учили меня опасаться всех и вся? – Бенжамен сам удивился, как это у него вырвалось такое.

– Послушайте, мой юный друг, выберите что-нибудь одно: либо вы рассказываете мне все, что знаете, либо продолжайте в одиночку. Не знаю, в чем я провинился перед Господом, что мне здесь так мало доверяют, но если вы будете действовать, как брат Рене, тогда… Говорю прямо: я все брошу! И не обращайтесь ко мне за помощью, когда попадете в какую-нибудь передрягу. Надеюсь, я понятно объяснил?

Большой человек убрал руку и посторонился. Бенжамен снова опустил голову, потом медленно кивнул. В кои-то веки он принял решение, не колеблясь.

– Я приду, брат мой, приду обязательно. Кажется, я унаследую эту келью. Тогда нам будет проще встречаться. Итак… вечером, в день моего переезда. Вас устроит?

Брат Бенедикт легонько похлопал молодого человека по плечу в знак согласия и отпустил его. Он смотрел, как удаляется в глубь коридора стройная фигура, улыбаясь широко и загадочно.

Если бы Бенжамен обернулся, его бы встревожила эта улыбка.

Три дня спустя, вечером после похорон брата Рене, Бенжамен обосновался в толстых стенах своей новой кельи. Он подумал было, что старшие монахи могут позавидовать тому, что ему, новичку, досталась одна из двенадцати первоначальных келий. Они располагались в самом сердце монастыря, и занимать одну из них было привилегией.

В действительности все обстояло несколько иначе. Все отлично знали, что кельи эти тесные и сырые, так что никто и не стремился там жить.

Келья под номером четыре располагалась на втором этаже в юго-восточном углу древней постройки. Теперь для того, чтобы попасть в северное крыло, в келью брата Бенедикта, достаточно было пройти по коридору и свернуть налево. Это было делом одной минуты, и Бенжамен заранее радовался, что с его длинными ночными путешествиями теперь покончено.

Он открыл дверь одиннадцатой кельи вскоре после полуночи. Брат Бенедикт поджидал его за письменным столом, как и в первый вечер.

Но на этот раз он бодрствовал.

В течение нескольких минут монахи пристально вглядывались друг в друга, потом Бенжамен подошел и сел на приготовленный для него стул. Ни слова не говоря, извлек из рукава сутаны кожаную тубу и, не спуская глаз с большого монаха, положил на стол.

– Можете мне не верить, но я ее еще не открывал, – признался он. – Этот манускрипт принадлежит вам так же, как и мне. После того, что произошло, я предпочел подождать, чтобы прочесть его вместе с вами. И остальное тоже принес… Но уверяю вас, я и так собирался все рассказать вам, когда…

– Я верю вам, брат мой, – сухо прервал его брат Бенедикт. – Главное, вы здесь. Забудем о недоразумении. Лучше разверните-ка это и переведите для меня. Вы же знаете, что я не могу сравниться с вами в том, что касается переводов с латыни.

Бенжамен откинул капюшон и осторожно вытряхнул из футляра содержимое. Там оказался не один, а целых три листка пергамента, старательно свернутые в трубочку. Брат Бенедикт схватил их, развернул на столе, придавив подсвечником, и восхищенно присвистнул, оценив мягкость кожи.

– Восемьсот лет – и ни одного сгиба, брат мой!

Текст также не пострадал. С первого взгляда монахи узнали мелкий четкий почерк отца Амори и его странную непропорционально размашистую подпись внизу страницы.

Придерживая стопку листков руками, большой монах подвинулся, чтобы переводчику было лучше видно.

– Прошу вас, брат мой. Расскажите же, что так долго скрывал от нас наш покойный, добрый христианин.

– «Hec est confessio… Это моя исповедь, – начал Бенжамен тихо, – и я поручаю Господу Богу избрать мне духовника, которого не могу пригласить сейчас, не выдав себя. Кто бы ты ни был, брат, помолись за упокой моей души, которую не пощадила эта жизнь».

Послушник поднял голову и повернулся к своему сообщнику.

Брат Бенедикт едва сдерживал смех.

– У Господа хорошее чувство юмора, раз он избрал первым духовником Амори нашего библиотекаря!

– Почему это? – удивился Бенжамен.

– Брат Рене никогда не скрывал, что терпеть не может исповедоваться! Но продолжайте, мой мальчик, продолжайте же!