Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

10

Цель у них была одна, а вот с доверием дело обстояло гораздо хуже.

Бенжамен никак не мог решиться. Уходя, он пристально посмотрел в глаза брату Бенедикту. Надо ли было сотрудничать с этим человеком, который все больше интриговал его? Послушник ясно почувствовал злость, которую тот испытывал по отношению к своим собратьям. А если они вместе отыщут истину? Не использует ли он открытие во зло? На чьей он стороне на самом деле?

Юноша никак не ответил на предложение объединить усилия. Чтобы выиграть время, он ограничился обещанием подумать, что тут можно будет сделать.

Уклончивый ответ вызвал у большого монаха явное раздражение, но он не стал настаивать, приписав столь явное отсутствие энтузиазма осторожности. Может быть, послушник просто-напросто испугался. Не последствий, которые могла принести с собой истина, нет. Скорее всего он испугался окружения. Брат Бенедикт, стремясь подогреть интерес новичка, дал ему понять, что он тут «один против всех», но лишь теперь он осознал, что у такого положения есть и оборотная сторона. Послушник, вступивший в орден всего несколько месяцев назад, вынужден был выбирать, к какому лагерю присоединиться, и вести те же игры, что и в миру.

Присоединиться значило взять на себя определенные обязательства. Следовало войти в его положение и успокоить.

Брат Бенедикт был прав: Бенжамен уже успел заметить, как изменилось к нему отношение окружающих. Было ли это простым совпадением или нет, но ему никогда больше не удавалось остаться в библиотеке одному. Каждый раз, когда он брал книгу, рядом оказывался кто-нибудь из братии, стараясь украдкой взглянуть на заглавие. Молодой человек чувствовал слежку, причем наблюдали не только за ним самим, но и за тем, что он читает.

В воскресенье, последовавшее за «откровением» брата Бенедикта, тот отсутствовал весь день. Его отправили с поручением за пределы монастыря, что было весьма необычным и, следовательно, подозрительным.

В комнате отдыха Бенжамен обнаружил гораздо больше народа, чем обычно. Там были даже суровый, похожий на хищную птицу брат Сильвен и старый беззубый брат Доминик. Оба изо всех сил ему улыбались. Приветствуя многочисленную братию, послушник сообразил, что, судя по всему, случайности кончились и скоро настанет время прямых вопросов.

Первым решился брат Симон. Сначала он заговорил о погоде и о том, как рано в этом году все расцвело, а потом безо всякой подготовки перешел к цели. Без сомнения, он был послан на разведку группой встревоженных единомышленников, поскольку говорил в полный голос. В небольшом помещении его могли слышать все.

Монах прямо дал понять, что хочет знать мнение Бенжамена о брате Бенедикте. Однако молодой человек прекрасно отрепетировал свою роль. Его ответ призван был, оставаясь вполне правдоподобным, успокоить почтенное собрание. Не следовало забывать: все видели, как они подолгу беседовали вдвоем. Поэтому он не мог позволить сказать, что брат-строитель ему несимпатичен, этому никто не поверил бы. Немного помедлив, молодой человек ответил, что брат Бенедикт – человек «очень эрудированный», обладающий «замечательными познаниями в области архитектуры». Это должно было означать: «Не думайте, что я что-то замышляю, просто беседую со знатоком о старых камнях». Это могло сработать: брат Бенедикт действительно был знатоком в своей области. Но послушник счел необходимым добавить, что тот показался ему «нетипичным», что он пытался понять мотивы, по которым его старший брат принял монашество. Это и был его основной аргумент. С одной стороны, таким образом он оправдывал долгие беседы – «…старался понять…», и в то же время в этих словах было зашифровано следующее послание: «Я разделяю ваши сомнения относительно глубины веры брата Бенедикта».

Короче, это означало: «Будьте покойны, я опасаюсь его так же, как и вы».

И поскольку Бенжамен чувствовал – все хотели бы знать, сообщил ли ему большой монах о своем странном открытии, то не стал дожидаться вопроса и доверительным тоном, делая вид, что никому не известно о расследовании, которое ведет брат Бенедикт, рассказал, что последний особо интересуется жизнью отца де Карлюса. Якобы во время его правления произошла какая-то загадочная история. Он не очень понял: речь шла о какой-то дате, найденной в какой-то книге, и эта дата с чем-то там не совпадала… В общем, как будто бы много братьев умерло, но это дело постарались замять.

Словом, Бенжамен прикинулся простым и даже спросил, известно ли остальным монахам хоть что-нибудь о невероятной истории, которая так мучает их собрата.

Это было блестяще придумано, дознаватели не могли и рассчитывать на такое признание. Не снизойдя до ответа на заданный им вопрос, все разошлись, немного успокоенные: судя по всему, брат Бенедикт не имел большого влияния на нового послушника. Они встревожились понапрасну…

Только брат Симон признался как бы между прочим, что да, они в курсе, но все это полнейшая чушь, не следует тратить время на этот вздор. Он просил молодого человека не увлекаться, как «бедный брат Бенедикт», бесплодными поисками. Долг монаха состоит в другом: он должен искать Бога повсюду. Книги служат для укрепления веры, для руководства в этом непрерывном поиске, а не для того, чтобы выдумывать истории в духе плохих детективов.

На том и расстались.

В тот вечер Бенжамену было очень грустно. Возможно, брат Симон был прав, напомнив ему о сути призвания служителя Господня. Он пришел в монастырь ради того, чтобы найти Бога, а не для чего-то другого. Но с некоторых пор он уклонялся от этого пути все дальше и дальше, так что «главное» в конце концов отодвинулось на второй план. На ум ему пришел странный вопрос: не приводит ли иногда поиск истины ко греху?

Сегодня он вынужден был бессовестно лгать, чтобы сохранить свою тайну. Он солгал брату Рене, он лгал брату Бенедикту, лгал на исповеди. Без сомнения, расследование приобрело над ним пугающую власть.

В панике послушник поклялся немедленно все бросить. Да, все верно, у душевного покоя есть своя цена, а у веры – свои требования. Еще не поздно было отступиться. Отныне никаких загадок, никаких тайных поисков и искушений. Надо было как можно скорее вернуться на праведный путь, и он почти всю ночь молился Богу, чтобы Тот дал ему сил больше не поддаваться бесплодным блужданиям.

Наутро, перед ранним завтраком, приор передал Бенжамену приглашение от отца Антония явиться к нему в кабинет. Отдавая записку, приор сочувственно взглянул на послушника. Это был знак.

По дороге в кабинет настоятеля юноша решил все рассказать, покаяться в своих заблуждениях и во лжи, чтобы начать все сначала.

Но озабоченное лицо настоятеля и прием, который тот ему оказал, слегка поумерили страстное желание исповедоваться. Отец Антоний, поначалу невозмутимый, облокотившись обеими руками на стол, тер лоб кончиками пальцев. Как часто бывало, когда он принимал у себя кого-нибудь из братии, он не стал прикрывать капюшоном свою блестящую лысину. Устав этого не требовал. К тому же надо было говорить, глядя друг другу в глаза.

Жестом пригласив Бенжамена сесть, старик медленно откинулся на спинку кресла, которое было ему немного узковато. Не говоря ни слова, даже не взглянув на посетителя, поднял голову и, прищурив маленькие глазки с набрякшими веками, приложил сложенные руки к полной и отвислой нижней губе и задумался, уставившись в потолок.

Было совершенно очевидно: ищет он не тему для разговора, а подбирает слова, способ выразить то, что его тревожит.

Наконец настоятель устремил на послушника живой и блестящий взгляд. Строго и веско он заговорил о критическом состоянии здоровья брата Рене, потом, все время употребляя только сослагательное наклонение, не желая выдавать своей тревоги, попытался выяснить, сможет ли молодой человек продолжать работу по восстановлению архивов самостоятельно.

Бенжамен громко сглотнул, почувствовав что-то вроде облегчения. Он признался, что боится, что его переводы будут не столь точны, как переводы брата Рене, но обещал стараться делать все как можно лучше, пока ситуация не изменится. Он попытался выяснить побольше о состоянии здоровья своего наставника, но отец Антоний лишь вздохнул в ответ.

Наверное, действительно следовало готовиться к худшему.

Помолчав, настоятель снова заговорил о важности порученной ему миссии и о том, отдает ли молодой человек себе отчет в том, какая громадная работа ему предстоит. По-отечески заботливо он говорил о том, как он верит в его способности и чувство ответственности.

«Просто надо много работать и не отвлекаться», – твердо закончил настоятель.

Одной тщательно продуманной фразой аббат выразил все, что хотел. Он даже не спросил, о чем послушник беседовал с братом Бенедиктом. Судя по всему, ему и так все было известно: кто-то сообщил ему об этом еще накануне. Он давал юноше понять, что следовало оставить брата Бенедикта наедине с его причудами и сосредоточиться на служении Господу.

А служить Господу значило сейчас реставрировать архивы.

11

Выйдя от настоятеля, Бенжамен решил навестить брата Рене. Слухи в монастыре распространялись слишком быстро, и ему не хотелось, чтобы о дружбе его подопечного с «варваром» старику рассказал кто-нибудь другой.

Не спросив разрешения, молодой человек побежал к келье библиотекаря, постучал в дверь, но ответа не дождался. Тогда он вошел и увидел, что старик лежит на кровати и дремлет, сжимая на груди четки. Казалось, он собрался уснуть так навеки. Капюшон больного сбился на сторону, и, тихонько приблизившись к кровати, Бенжамен в слабом свете наступавшего утра впервые смог рассмотреть своего наставника. Больше всего его поразили глубокие морщины, избороздившие маленькое, высохшее от старости круглое лицо и большие уши с болтающимися мочками. Глаза под густыми бровями цвета перца с солью были закрыты. Нос с горбинкой ему уже приходилось видеть, когда старик сморкался. Небольшой изящный рот был приоткрыт, губы дрожали.

Брат Рене удивленно открыл один глаз и, несмотря на усталость, которую выдавал цвет его лица, с трудом попытался приподняться и сесть, прислонившись к стене, дабы поприветствовать смущенного посетителя.

– Ну что, мой мальчик? Боюсь, придется вам заканчивать нашу работу без меня, – вздохнул он с гримасой сожаления.

– Я ничего не смогу закончить без вас, брат Рене, – вежливо ответил послушник.

– Придется, мой друг. Не надейтесь понапрасну и не тратьте силы на то, чтобы убедить меня, что я скоро встану на ноги. Я знаю, что меня ждет… – При этих словах старик зашелся в тяжелом приступе того нехорошего сухого кашля, от которого у окружающих просто сердце разрывается, а потом с трудом продолжил: – Я не очень хорошо разбираюсь в механике, но мне кажется, что с моим мотором далеко не уедешь.

Холодной дрожащей рукой он взял юношу за плечо и легонько потянул к себе, давая понять, что хочет, чтобы тот пододвинулся. Бенжамен нагнулся и поднес свое ухо к губам старика так, словно намеревался принять исповедь умирающего.

– Он ужасно барахлит! – выдохнул тот, улыбаясь.

Он просто просиял, гордый тем, что сумел удивить своего юного ученика. Брат Рене не был человеком веселым в общепринятом смысле слова, но иногда он позволял себе пошутить, что и проделывал обычно в самых драматических ситуациях. Особо опасен он был на похоронах, потому что в любой момент мог рассказать потерявшему бдительность соседу по процессии забавный анекдот из жизни покойного. И тому приходилось каяться на исповеди за безумный и неприличный смех.

Брат Рене нашел юмору практическое применение и научился извлекать из него реальную пользу. С его помощью он скрывал ото всех свою чувствительность и ранимость, юмор помогал ему отвлечься, с ним легче было преодолевать тревоги и страдания.

Он, конечно, не считал юмор грехом, однако полагал, что тот маскирует некоторые его слабости, именно поэтому всегда шутил вполголоса.

Бенжамен любезно улыбнулся в ответ. Улыбка вышла натянутой. Он очень старался, но у него не получилось: внезапно необъяснимое сострадание пронзило до глубины души и погрузило в глубокую печаль. Он этого никак не ожидал. В конце концов, этот одинокий и угрюмый старый монах не был ему ни другом, ни родственником. Его поразила близость смерти, которую он почувствовал сквозь сжимавшие его плечо тонкие пальцы. Юноша готов был разрыдаться.

Брат Рене увидел ужас в глазах послушника.

– Ну же, мой мальчик, мы не знаем, что такое смерть, и поэтому печалимся. Она страшит вас, это так естественно. Но со временем, если в душе есть хоть немного веры, она перестает производить на тебя впечатление, как ни старается. Между нами говоря, мне еще повезло: смерть не застала меня врасплох. Со мной она честна, почти деликатна, так что не стоит меня жалеть.

– Мне жаль скорее себя, брат Рене. Вы представить себе не можете, как мерзко мне сейчас оттого, что все это время я… предавал вас.

– Не говорите так, мой мальчик! Предать можно только того, кто тебе доверяет, а между нами доверие еще не успело возникнуть.

– Я вам солгал.

– О Господи! Ну так что же? Вы хоть думали о том, насколько велика ваша ложь и какой вред она мне принесла?

Бенжамен не нашел, что ответить.

– Вот видите, ваш так называемый обман и все его последствия пока касаются только вас.

– Почему вы говорите «пока»? – спросил Бенжамен, немного помолчав.

Брат Рене пристально посмотрел юноше в глаза своим лихорадочно возбужденным взглядом:

– Зло таится не в поисках истины, а в том, как эту истину используют, когда находят…

Итак, он все знал.

Молодой человек не понимал, каким образом, но старику все было известно. Брат Рене продолжал, оставив недомолвки:

– Мне сказали, что вы часто беседуете с братом Бенедиктом. Вы молоды, и я уверен: ему удалось убедить вас принять участие в поисках разгадки тайны отца де Карлюса. Не хочу знать, что вы думаете обо всей этой пугающей истории, потому что не хочу вынуждать вас снова лгать мне. – Улыбнулся и добавил: – Возможно, я не верю тому, что вы говорили в воскресенье, хотя всех остальных вам удалось убедить… Имейте это в виду. Впрочем, не стану упрекать вас за то, что вы пытаетесь разгадать эту загадку. Я сам давно этим увлечен. Я только прошу вас быть очень осторожным. Прежде всего следует опасаться самого себя, потому что вы не знаете, каким человеком станете, когда вам откроется истина. Окажетесь ли вы достаточно сильным, чтобы не использовать ее для того, чтобы нарушить покой и уничтожить веру людей, которые не смогут вынести ее бремени и предпочли бы ничего не знать? А если истина разочарует вас? Что, если ваши фантастические предположения не подтвердятся? Не появится ли у вас соблазна придать ей то значение, которого она никогда не имела? Истина – опасное оружие, и все зависит от того, в чьих она руках. Никогда не забывайте, что она может служить как добру, так и злу. Поэтому надо всегда быть очень осторожным с самим собой и, конечно, с другими. – Тут больной запнулся и смолк. – Вы, конечно, знаете, – продолжил он уже менее уверенно, – о моих сложных отношениях с братом Бенедиктом. Возможно, мое мнение о нем ошибочно, но я так и не решился довериться ему. На это есть причина. С самого его вступления в орден я пытался понять, что могло привести в наш монастырь такого человека, как он. Но, несмотря на все усилия, мне это так и не удалось. Постепенно при существующем здесь дефиците общения между нами возникло глубокое непонимание. Не поймите меня превратно: брат Бенедикт, возможно, самый подходящий человек, тот, кто сможет отыскать истину и распорядиться ею наилучшим образом. Но я не был в этом уверен и хочу, чтобы вы это знали. – Он потрепал молодого человека по щеке и, по-отечески ему улыбнувшись, устало закончил: – Вот так-то, мой юный друг. Возвращайтесь теперь к вашим обязанностям, мне кажется, работы у вас предостаточно.

Бенжамен встал и вышел из кельи. Он был взволнован, но в то же время спокоен. Он знал, что навсегда запомнит те несколько минут, что он провел у постели брата Рене.

И еще он знал, что обязательно вернется сюда.

12

Всю неделю Бенжамен усердно молился, пытаясь уйти от мучивших его вопросов. Несмотря на все свои старания, он не мог избежать взглядов брата Бенедикта, преследовавших его и в церкви, и в трапезной. Любопытно, что в этих взглядах не было ни вопроса, ни даже признаков нетерпения. Именно это и было самым невыносимым. В воскресенье Бенжамену не хватило смелости появиться в комнате отдыха, он предпочел в одиночестве побродить по саду.

Проходя под высоким сводом ворот, выходивших на главную аллею, послушник обратил внимание на располагавшуюся по правую руку от него маленькую замурованную дверь, которая прежде вела в приемную, превратившуюся со временем в комнату отдыха. Открытие его позабавило. Как меняются нравы и люди. Они то готовы открыть миру свой тихий мирок, то «любезно» закрывают все двери.

Аллея была короткой, а закрытая решетка всегда навевала легкую грусть. Бенжамен свернул налево, в огромный огород, который еще не успел изучить. Огород был одной из достопримечательностей монастыря. Им занималось четверо монахов.

Миновав высокую зеленую изгородь, Бенжамен заметил в глубине одного из братьев-садовников, занятого прополкой клочка земли, оставленного под пар. Должно быть, это был брат Тристан, молодой монах, принявший сан всего несколько недель назад. Бенжамен знал, что он молчалив и немного пуглив. Настоятель как-то упоминал, что юноша – сирота и что у него было трудное детство. Настоятель даже употребил выражение «драматичное». В начале своего пребывания в монастыре Бенжамен тянулся к нему как к сверстнику, но, поскольку тот никогда не появлялся в комнате отдыха, отношения ограничивались ежедневным безмолвным приветствием. Этим утром они уже встречались, и брат Тристан, мельком взглянув на посетителя, продолжил заниматься своим делом.

Бенжамен долго бродил вдоль разделенных натянутыми веревками грядок. Он не очень хорошо разбирался в ботанике, но некоторые растения все-таки смог определить: аккуратно подвязанная помидорная рассада, ряды разнообразного салата, морковная ботва, бутоны кабачков. Грядки справа были отданы пышно разросшемуся шпинату, едва проклюнувшейся фасоли и капусте. Чуть дальше, в сторонке, росли тыквы и поздняя спаржа, прямые воинственные стебли которой, казалось, готовы были стройными рядами самостоятельно покинуть огород. Иногда между узкими зелеными полосами мелькали ленточки голой, старательно обработанной земли, ожидающей, когда в нее упадут новые семена. Семена баклажанов или артишоков скорее всего, подумал Бенжамен.

Молодой человек двинулся дальше, добрался до зарослей малины и кустов смородины, росших вдоль зеленой изгороди, ограничивающей огород с юга. За ними расстилался ковер из клубники, ожидавшей более теплых дней, чтобы расцвести. Потом, миновав делянку, отведенную под ароматические травы, он подошел к маленькому сарайчику для садового инвентаря и достиг наконец порога хранилища продовольственных запасов.

Погода была великолепная. Выйдя из огорода, послушник обошел монастырь с северо-востока и повернул направо, к старому хлеву. Длинное сооружение из тех, что были построены в момент основания монастыря, выглядело так, как и должно выглядеть здание после восьмисот лет честного и благородного труда. В нем до сих пор проживали четыре коровы, два поросенка, несколько овец, множество кроликов и кур. Заботился обо всей этой живности брат Жиль. Судя по всему, он тоже не пожелал присоединиться к остальной братии, потому что, проходя мимо, Бенжамен слышал скрип колес его тачки и бренчание ведер.

Потом юноша двинулся напрямик через поле к самой границе монастырских владений, чтобы оттянуть момент возвращения. Он и не представлял, что угодья так обширны. По пути он думал о том, что сказал ему брат Рене. Знал ли он, каким человеком станет, если удача и настойчивость помогут-таки ему добраться до неприемлемой истины?

Ответа на этот вопрос он не знал, но ему стало ясно, что если он подавит естественную любознательность того человека, которым он был сейчас, то никогда не сможет обрести душевный покой. Он никогда не сможет полностью отдаться служению Господу и преуспеть на избранном им пути монашества.

Значило ли это, что придется покинуть монастырь?

Только задав себе этот последний вопрос, Бенжамен наконец осознал, какова его судьба. Перспектива оказаться в одиночестве там, снаружи, не имея возможности продолжить поиски, показалась ему невыносимой.

Когда пришло время идти к вечерне, решение было принято. Он знал слишком много для того, чтобы просто так отступиться. И теперь, впервые за всю прошедшую неделю, не старался избежать взгляда брата Бенедикта.

Более того, он его искал.

Стоя в углу, большой монах, прятавший лицо под широким капюшоном, понял, что больше не один. Вечер Бенжамен решил посвятить решению стоявшей перед ними задачи. Рассуждения он начал с того самого места, на котором остановился две недели назад. Но все очень запуталось. Правильные вопросы, от которых нельзя было отмахнуться тогда, теперь не приходили в голову. В полночь послушник наконец решился: осторожно приподняв защелку на замке своей кельи, он выглянул в коридор.

Никого.

Дверь Бенжамен закрывать не стал – слишком много шума – и босиком устремился в темноту. Для того, кто хотел остаться незамеченным, путь от его кельи до кельи брата Бенедикта мог показаться трудным, если не сказать рискованным. Бенжамен жил в западной части монастыря, в пристройке XIX века, самой неудачной из всех с архитектурной точки зрения и расположенной дальше всех от основного здания.

Брат Бенедикт жил, если можно так выразиться, на другом конце света, в северо-восточной части древней части монастыря и имел честь занимать одну из двенадцати изначальных келий.

Седьмую, чтобы быть точным.

Чтобы добраться до нее, юноше пришлось сначала спуститься во двор для мирян и, дабы не пробираться в старинные здания через церковь, обойти последнюю и проникнуть в большой двор через кухонные помещения. В церкви даже в столь поздний час можно было наткнуться на монаха, предающегося ночному бдению. Один из братьев имел привычку молиться по ночам, и часто его можно было видеть в церкви задолго до начала утрени спящим, как сурок, прямо на скамье.

Бенжамен прошел вдоль западного крыла здания по малой аллее, стараясь ступать по траве, чтобы меньше шуметь. Вскоре он обнаружил в полумраке маленькую дверь в кухню. Дверь эта никогда не закрывалась, но, нажимая на ручку, ему пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы они не стучали от волнения.

Послушник протиснулся внутрь, на ощупь пересек помещение и добрался до застекленной двери, выходившей в большой двор. Выйдя наружу, он остановился, чтобы перевести дух и получше рассмотреть пустынную площадку. Широкие плиты, которыми был вымощен двор, грозно поблескивали в лучах почти полной луны. Бенжамен замешкался. Нужная ему дверь находилась в противоположном углу этого безлюдного пространства. Какой-нибудь страдающий бессонницей монах, бодрствовавший за этими толстыми стенами, мог его обнаружить. Поэтому вместо того чтобы просто пересечь двор по диагонали, он двинулся по периметру, прижимаясь к стене трапезной и мастерских, и далее вдоль восточного крыла, ведшего прямо к вожделенной двери.

Дойдя до нее, снова остановился и прислушался. Дверь выходила прямо на галерею. Там человека было видно издалека, а звук шагов гулко отдавался от стен.

Но все, казалось, было спокойно.

Очень осторожно Бенжамен проскользнул внутрь, прислушался и растворился в тени колонны. Влажный газон, от которого шел легкий пар, блестел как зеркало. Перебегая, словно вор, от одной колонны к другой, молодой человек перебрался на другую сторону внутреннего дворика и без помех достиг лестницы, ведшей на второй этаж.

Подойдя к келье брата Бенедикта, он, к своему величайшему удивлению, обнаружил, что из приоткрытой двери струится слабый луч света.

– Брат Бенедикт? – шепнул Бенжамен.

Ни звука. Встревоженный, он повторил вопрос чуть громче:

– Брат Бенедикт?.. Вы здесь?..

Угол маленького коридора, расположенного при входе, не позволял разглядеть внутренность кельи. Со своего места он мог различить только кровать, зажатую между стеной и тумбочкой из темного дерева. Оценив размеры спального места, Бенжамен еще раз проверил номер кельи, вырезанный на двери, настолько невероятным показалось ему предположение, что большой монах мог уместиться на таком узком ложе. Ошибки не было. Не двигаясь с места, молодой человек рассматривал толстую перину, наполовину прикрытую мятым одеялом и сбившимися простынями. Все это свешивалось с кровати, местами касаясь пола. На первый взгляд беспорядок свидетельствовал о том, что на кровати совсем недавно кто-то спал. Однако сейчас она была пуста.

Колеблющийся огонек освещал стены, то ярко вспыхивая, то замирая, словно пытаясь убежать.

Бенжамен окликнул монаха в третий раз, но ответа так и не дождался. Ему стало страшно. Он слышал только, как стучит кровь в висках. Стоило ли входить, пересекать невидимую и, может быть, опасную черту?

Машинально он бросил взгляд вниз, словно испугавшись, что пол может вот-вот уйти из-под ног. Затем сделал шаг вперед и, вдохнув, словно собирался броситься в холодную воду, просунул голову в дверь, чтобы посмотреть, что происходит внутри.

Между старым сундуком и этажеркой, уставленной книгами, навалившись на письменный стол, сидел брат Бенедикт. Одна его рука лежала на столе под головой, другая безвольно свисала до самого пола. Казалось, монах заснул. На столе догорала свеча, пламя которой обуглило прядь волос.

Бенжамен шагнул вперед, нимало не успокоенный открывшейся перед ним картиной, и кончиками пальцев толкнул недвижное тело. От неожиданности он отпрыгнул в сторону и, споткнувшись, шлепнулся на пол.

Брат Бенедикт, вырванный из объятий сна, подскочил так, что чуть не опрокинул свой стул. Резко обернувшись, он, выпучив глаза, уставился на лежащего у порога испуганного юношу.

– А, это вы, – бросил он. Казалось, его ничуть не удивило то, что гость сидит на полу, бледный, как воск. – Кажется, я немного задремал, – огорченно заметил он.

Бенжамен провел рукой по порозовевшему лицу и облегченно усмехнулся. Потом, сообразив, в какой смешной позе он замер, быстро поднялся и произнес:

– Как вы меня напугали!

Брат Бенедикт жестом пригласил его сесть на кровать и подождал, пока молодой человек окончательно придет в себя. Бенжамен подумал, что следует извиниться:

– Дверь была открыта, и я…

– Знаю, – весело ответил монах. – Но я ждал вас раньше.

– Как?.. Вы знали, что я приду?

– Мальчик мой, да будет вам известно, что у вас очень выразительный взгляд. Вечером в церкви вы не просто сказали мне, что придете, вы это буквально прокричали!

Бенжамен смущенно опустил голову. Решившись наконец ее поднять, он улыбнулся, но тут зрачки большого монаха уперлись прямо ему в глаза. Не отводя взгляда, он подошел к юноше и строгим отеческим тоном произнес:

– Теперь, мальчик мой, придется быть осторожнее. А для этого вам следует научиться опасаться всех и каждого, включая себя самого.

Такое впечатление, что брат Рене успел предупредить «варвара».