Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

4

Несколько дней спустя брат Рене заболел.

– Ничего страшного, обыкновенная простуда! – заверил Бенжамена отец Антоний.

Он попросил молодого человека не прерывать работу и выразил уверенность в том, что послушник вполне способен справиться и без помощи наставника. Бенжамен не был убежден в этом, однако предпочел оставить сомнения при себе, тем более что вскоре он понял всю их безосновательность. Ему так понравилось работать в одиночестве, что он не раз даже упрекал себя за это.

Единственно, в чем он действительно сомневался, так это в том, что аббат сказал ему правду о здоровье брата Рене.

Дней через десять Бенжамен, засунув руку в один из ящиков, извлек оттуда первый попавшийся лист пергамента весьма необычного формата. Большинство листов было одного размера, но тот, что сейчас лежал перед ним на столе, занимал не больше четверти привычной страницы.

Бенжамен расправил листок и убедился, что тот сохранился гораздо лучше остальных. От воды пострадала его нижняя часть. Сделав перевод текста на верхней, нетронутой половине страницы, послушник установил, что за документ он выудил. На первый взгляд это было что-то вроде балансового отчета монастыря, где перечислялись, впрочем, в весьма общей форме, доходные и расходные статьи и в конце каждой строки стояло по две цифры: потраченное и оставшееся на следующий год. Впрочем, в последнем он уверен не был.

Не вызывал сомнения только возраст документа. Год был указан вверху, в заголовке, написанном крупным аккуратным почерком. Год 1229-й.

Молодой человек, несколько удивившись тому, что в ту далекую эпоху существовала столь строгая отчетность, тут же принялся за расшифровку нижней, испорченной части листа. Но тут его подстерегало еще большее потрясение.

Между строчками отчета едва заметно проступал еще один текст.

Поначалу Бенжамен подумал, что имеет дело с обыкновенным палимпсестом. Так называется пергамент, с которого соскоблили старый текст для того, чтобы написать что-то другое. В Средние века пергамент стоил дорого, его было трудно достать, и экономные монахи, бывало, счищали полностью весьма объемные манускрипты, дабы повторно использовать драгоценный материал. Для того чтобы обнаружить палимпсесты, надо было иметь наметанный глаз, однако человек внимательный и опытный мог без особого труда выявить подобные документы: новый текст, написанный обыкновенно поверх прежнего, не всегда мог скрыть следы скребка, которым удаляли старые чернила.

Однако лежавший на столе образец не был похож на палимпсест. Тексты нигде не пересекались, да и следов подчистки видно не было.

Самое удивительное состояло в том, что второй текст проступил только в нижней части листа, той, что была залита. Наверху ничего не было заметно. Надо полагать, вода, которой заливали огонь, вступив в химическую реакцию с чернилами, проявила не первичный, кем-то уничтоженный документ, но текст, спрятанный там нарочно.

Этого было более чем достаточно для того, чтобы возбудить любопытство послушника.

Вооружившись лупой, он попытался расшифровать едва различимые между строк латинские слова. Сразу стало ясно, что почерк, которым они были написаны, значительно отличался от того, каким был составлен отчет, хотя и принадлежал приблизительно к тому же историческому периоду. Брат Рене успел научить своего юного подопечного датировать почерк, в частности, по способу написания некоторых букв. Юноша отыскал характерные буквы, но не смог до конца понять смысл слов. Это был какой-то рассказ или свидетельство очевидца, написанный разговорным языком, значительно отличавшимся от языка тех текстов, с которыми обычно приходилось работать Бенжамену. Рассказ велся от первого лица, описывался некий судебный процесс, но не было ясно, завершился ли он или все еще длился. Речь шла об ожидании, возродившейся мощи и таинственной замурованной двери, которая могла воскресить мертвеца.

По логике вещей начало загадочного текста следовало искать в верхней половине отчета. У Бенжамена возникла одна догадка. Чтобы ее проверить, он взял стакан, обмакнул в воду указательный палец и осторожно провел им по пергаменту.

Как он и предполагал, между строк тотчас проступили невидимые ранее буквы.

Судя по тому, что первое предложение сверху не имело начала, а последнее внизу – конца, перед Бенжаменом лежал всего лишь отрывок. Отметив про себя эту деталь, он машинально бросил взгляд вниз, чтобы посмотреть, пронумерованы ли страницы.

Страницы были пронумерованы. В правом нижнем углу ясно читалась римская цифра четыре.

Он начал переводить: «…по малодушию своему! Мне кажется, что они счастливы нести смерть и отказаться от мысли о прощении. И все же я знаю, что уже этой ночью в кельях их будет преследовать проклятое ими лицо; и две последующие ночи тоже, все время, пока будет длиться казнь. Но они сами вынесли такой приговор. Следует ли надеяться, что совесть заговорит в них прежде, чем будет слишком поздно? Они хотят, чтобы оно заговорило, хотят разыскать сообщника, чтобы заживо замуровать обоих. Я уверен, что они ничего не узнают. Пусть ждут! Я тоже буду ждать вместе с ними, но они не ведают, что за силу пробудили, что за мощь возродили, что за мертвеца воскресили, замуровав ту дверь. Если они решатся пойти до конца в осуществлении своего подлого приговора, третья ночь…»

Закончив работу, Бенжамен почесал в затылке. Он попытался вычленить из этой весьма темной истории то, что можно было понять. Речь шла о суде и приговоре, вынесенном какому-то неизвестному человеку. О том, за что его приговорили к смерти, сказано ничего не было, однако был точно указан способ казни: осужденный должен был быть замурован заживо. Молодой человек выяснил также, почему поначалу у него возникли проблемы с глагольными формами: судя по всему, запись была сделана тотчас же после вынесения приговора, но до того, как он был окончательно приведен в исполнение, поскольку от жертвы ожидали, что она выдаст сообщника.

Оторвав взгляд от пергамента, Бенжамен медленно произнес вслух слова, показавшиеся ему самыми ужасными: «…non cognoscunt potestatem quam excitarunt, potentiam quam renasci fecerunt, mortuum quem resuscitarunt». [1]1
  Не ведают, что за силу пробудили, что за мощь возродили, что за мертвеца воскресили (лат.).


[Закрыть]

От этих слов его пробрала леденящая душу дрожь.

5

Бенжамен читал и перечитывал текст, пытаясь прийти к какому-нибудь выводу. Но ничего не получалось, наоборот, возникали все новые и новые вопросы. Его очень смущала одна деталь: когда речь шла о подсудимом, автор употреблял не женский род и не мужской, как можно было ожидать, а средний, использовавшийся, как правило, для обозначения животных и предметов.

Это казалось по меньшей мере странным, поскольку предполагалось, что осужденный заговорит и назовет имя своего сообщника.

Может быть, брат Рене и знал, как объяснить подобное несоответствие, однако молодой человек никак не мог решить, стоит ли ему прибегать к помощи старика или это преждевременно.

Остаток дня он провел, перекладывая в ящиках самые древние документы в надежде отыскать недостающие страницы. Но тщетно. Похожие подмоченные снизу листы, которые ему удалось раскопать, были совсем другого формата и, судя по всему, ничего таинственного не скрывали.

Ночь Бенжамен провел без сна. Он никак не мог решить, следует ему говорить о своей находке библиотекарю или нет. То ему казалось, что торопиться не стоит, то, наоборот, его терзало странное чувство вины в том, что он до сих пор не сделал этого.

Наутро, так ничего и не решив, он занялся решением другой задачи, показавшейся ему еще более важной.

Возможно ли было, чтобы этот суд состоялся в монастыре? Вопрос был вполне закономерен, потому что, хотя в тексте и упоминались «обеты» и «кельи», его пребывание в архиве еще не доказывало, что он имеет какое-либо отношение к общине. Монахи могли с чистой совестью использовать пергамент, не подозревая о существовании таинственной исповеди.

Чтобы убедиться в этом, Бенжамен направился в библиотеку. Он уже имел возможность оценить произошедшие там после пожара изменения, но сейчас, открыв дверь, испытал прилив благодарности к братьям, которым было поручено по-новому расставить книги. Результат оказался просто великолепным, и Бенжамен никак не мог понять, как, черт побери, им удалось преобразить непроходимый лабиринт брата Рене. Размер комнаты остался прежним, а количество утраченных томов само по себе не могло объяснить, откуда взялось столько свободного места! Все дело было, наверное, в стеллажах, изготовленных братом-столяром. Они были выше и глубже прежних и вмещали вдвое больше книг.

Но главным образом ощущение пространства и свободы шло от весьма своеобразной расстановки фонда. Ряды стеллажей шли от углов комнаты к ее центру так, что середина оставалась свободной, и там поставили большой письменный стол. На нем стояли пронумерованные ящички с каталожными карточками, позволявшими самостоятельно отыскать нужный том. Это было пока еще делом будущего: один из братьев еще продолжал проставлять шифры.

Однако Бенжамен полагал, что ему не составит большого труда отыскать интересующие его книги. Их спрашивали часто, так что и описать должны были в первую очередь. Искать следы таинственного процесса, который и в самом деле мог иметь место в их обители где-то около 1229 года, следовало, конечно, в знаменитых монастырских «Хрониках».

С самого момента основания монастыря все пятьдесят два аббата, сменявшие друг друга на этом посту, вели дневники. Начало этой традиции положил отец Петр, знаменитый основатель обители. Ежедневные записи, весьма неравнозначные в том, что касалось затрагиваемых тем, были полны неоценимых сведений для всякого, кто хотел узнать, что происходило в монастыре в тот или иной день. Все знали, что монахи изучали «Хроники» не только в научных целях. Часто их брали просто для развлечения.

Там можно было найти наряду с информацией о важных событиях самые разнообразные сведения о повседневной жизни обители. Все зависело от личности составителя. Для некоторых дневник служил обыкновенной памяткой, другие настоятели, гораздо более многословные, подробно описывали внешность и характеры насельников, иногда позволяя себе весьма рискованные замечания. Интерес братии к этим сборникам во многом объяснялся именно наличием в них пикантных и живописных подробностей.

Иногда, заходя в кабинет отца Антония за ключом от архива, Бенжамен заставал последнего за составлением собственной хроники. Ритуал повторялся неукоснительно: настоятель дописывал абзац и торопливо прятал драгоценную тетрадь в шкаф, который никогда не забывал запереть на ключ, поскольку по существующим правилам «Хроники» каждого аббата становились достоянием братии только после кончины их автора.

К счастью, ни один из пятидесяти объемистых томов при пожаре не пострадал. За время своего пребывания в монастыре Бенжамен уже успел пролистать некоторые, беря наугад с отведенной для них полки. Но сейчас ему нужен был конкретный том, восьмой. Это были «Хроники» отца Амори, которые тот вел с мая 1226 года по март 1264-го.

Молодой человек полагал, что интересующий его процесс имел место не позже 1229 года, так что его интересовали лишь первые три года правления этого настоятеля. Отец Амори был образцовым хроникером. Настоятель находил что сказать о каждом дне, дарованном ему Господом. Но отдавая ему должное, все же следовало признать, что не всегда то, что он писал, было интересно. Но Бенжамена такая скрупулезность приводила в восторг, поскольку придавала уверенность в том, что аббат не забыл бы упомянуть такое важное событие, как суд, буде оно имело место во время его правления.

Однако уже вечером, прочитав записи не только за 1229 год, но и за несколько последующих, Бенжамен убедился, что в «Хрониках» нет и намека на какое-либо судилище. На следующий день молодой человек принялся изучать «Хроники» предыдущего настоятеля, отца де Карлюса, охватывающие период с 1213 по 1226 год. Этот настоятель проявлял большую сдержанность, однако вел свои записи достаточно методично и подробно и никак не мог, казалось Бенжамену, упустить что-то важное. Бенжамен не успел днем дочитать отчет о тринадцатилетнем правлении и захватил книгу с собой в келью, спеша поскорее закончить.

Перевернув последнюю страницу, он вынужден был признать, что, прежде чем делать какие-либо выводы, придется углубиться в еще более далекое прошлое.

Его разбудил звук семичасового колокола, и послушник понял, что пропустил утреннее богослужение. Бенжамен зажег свечу и, не удержавшись, снова взял в руки книгу, лежавшую на тумбочке у кровати. Он много часов провел с этим томиком в руках, но впервые обратил внимание на обложку. Кожаный переплет украшало изображение Богоматери с Младенцем Иисусом на руках – тонкая стилизация под резьбу. Склонившись, юноша прочел окружавшую образ надпись: «Virgo Maria, misere populi tui et laborum suorum». [2]2
  Пресвятая Дева Мария, смилуйся над чадами твоими и их прегрешениями (лат.).


[Закрыть]

Он несколько раз прочел эту фразу вслух, прежде чем обратил внимание на ее странный вид. Каждое слово молитвы было взято в рамочку, и все выстроились вокруг Богоматери, образовав круг, в центре которого была она. Кирпичи, образовавшие замкнутую стену. Было бы жаль пройти мимо такого совпадения.

Бенжамен решил более подробно изучить «Хроники», принадлежавшие перу достопочтенного отца де Карлюса. Выйдя из трапезной, он отправился к брату Рене не для того, чтобы рассказать старику обо всем, а дабы спросить совета, что прочесть об интересующем его периоде.

Старому монаху стало немного лучше, но чувствовалось, что облегчение временное. Однако Бенжамен совершенно искренне пожелал ему скорейшего выздоровления. После нескольких обычных в таких случаях фраз он перешел к цели своего визита. Бенжамен говорил, не умолкая, чтобы не дать брату Рене возможности задать вопрос о том, чем он сейчас занят.

Лучше было избежать необходимости отвечать, чем лгать. Он честно признался, что мало знает о первых веках после основания обители, и почтительно попросил старика порекомендовать работы, которые могли бы просветить его относительно организации монашеской жизни того периода. Бенжамен объяснил, что слабое представление об историческом контексте может сказаться на качестве его переводов. Умение оценить документ, определить его ценность и значение должны, безусловно, влиять на качество его копирования и интерпретации. Именно поэтому он посчитал, что невозможно и дальше пренебрегать историей.

Такая жажда знаний и стремление к совершенству произвели на брата Рене столь сильное впечатление, что он, не задумываясь, согласился помочь воспитаннику. К тому же старый библиотекарь был глубоко тронут тем уважением, которое выказал юный ученик, обратившись в первую очередь к нему, немощному и больному.

Дрожащей рукой он записал названия нескольких книг, которые считал абсолютно необходимыми, посоветовав не забывать о «Хрониках». Послушник поблагодарил библиотекаря и не стал более утомлять того своим присутствием.

Покинув келью больного, молодой человек направился прямо в библиотеку, не испытывая никаких угрызений совести. В конце концов, он не солгал, а всего лишь утаил истинные мотивы в потоке общих и в целом правдивых рассуждений.

Иногда совесть можно успокоить, просто правильно сформулировав объяснение собственных поступков.

Из рекомендованных библиотекарем трудов Бенжамен выбрал три, показавшихся ему полезными. Один из них особо привлек его внимание. Это была не книга в прямом смысле слова, а детальный план монастырского здания, составленный неким братом Лораном, монахом-архитектором, датированный 1222 годом. Бенжамен подумал, что если ему повезет, если суд состоялся раньше этой даты, брат-строитель вполне мог участвовать в создании конструкции, объяснявшей вынесенный приговор.

Ничто не мешало юноше надеяться найти ее следы в одном из чертежей.

Внимательно вчитываясь в объяснения, которыми изобиловал сборник, Бенжамен, однако, больше всего восхищался качеством исполнения и точностью всех чертежей и рисунков. Он без труда узнал древние помещения, сохранившиеся в нетронутом виде, несмотря на многочисленные пристройки и дополнения.

Тогда весь монастырь состоял из нынешнего северного крыла, примыкавшей к нему большой церкви и двойной обходной галереи – клуатра. Если посмотреть сверху, весь ансамбль представлял собой правильный прямоугольник с двумя квадратными внутренними двориками. Главные ворота, теперь выходившие во внутренний двор, открывались в то время на юг, прямо во внешний мир. Каждое здание было вычерчено в нескольких проекциях и разрезах, что позволяло понять, как все было задумано и организовано. Даже подземная крипта была выписана со всей тщательностью.

Эти изобилующие реалистическими подробностями чертежи были выполнены рукой талантливого художника, намного опередившего свое время. Мастер отдельно отметил, какие работы он сам вел в монастыре, но нигде Бенжамен не нашел ни одного упоминания о двери, которую пришлось заложить.

Юноша пал духом. Быстро пролистав остальные тома, он не нашел в них ничего нового и интересного.

Новый толчок его расследование получило только в следующее воскресенье во время еженедельного отпуска.

6

По воскресеньям монахи, если они того желали, могли в течение нескольких часов беседовать друг с другом в небольшом зале, расположенном в том же крыле, что и трапезная. Там они имели возможность не только слышать, но и видеть друг друга, потому что это было единственное место, где принявшим монашеские обеты братьям разрешалось откидывать капюшон в присутствии других людей. Это двойное послабление, называемое «отпуском», явилось плодом эволюции строгого первоначального устава.

Правило это было введено в 1861 году неким отцом Фабианом, весьма своеобразным персонажем, считавшимся и по сию пору главой целой череды настоятелей, именуемых «прогрессивными». Романтическая судьба этого человека была известна всем. Он родился в 1792 году от танцовщицы и тюремного сторожа. В возрасте семнадцати лет его напоили и обманом забрали в солдаты. Он участвовал в сражениях под Экмюлем и Ратисбонном, был тяжело ранен под Ваграмом. Через три года после этого он был снова мобилизован, потерял в Бородинском сражении глаз, что избавило его от необходимости лично присутствовать при переправе императорских войск через Березину. Во время французской кампании он попал в плен, бежал, успел поучаствовать в битве при Лане.

Однако, когда через год Наполеон вернулся, его патриотические чувства несколько поостыли, и 18 июня 1815 года, в день битвы при Ватерлоо, он не участвовал в сражении, а браконьерствовал – ловил угря. Это не спасло его от чисток эпохи Реставрации, и он предпочел отправиться в Америку, где сколотил приличное состояние на торговле оружием. Спустя два года женился на ирландке, но семейное счастье длилось недолго: через год жена умерла, всего на несколько часов пережив двух мертворожденных близнецов. После возвращения в Европу в его душе начали расти мистические настроения, которые в конце концов привели его в Иерусалим, и в 1820 году, в самое Рождество, он окончательно обосновался в монастыре.

Это и многое другое можно было почерпнуть из оставленных им многочисленных записей. Самое удивительное, что во всех заметках отца Файлана сквозили республиканские настроения. И в том, что, сделавшись настоятелем в самом начале новой наполеоновской эры, он внес в устав «либеральные» поправки, дававшие братьям право разговаривать друг с другом с открытым лицом, можно было усмотреть личную человеческую реакцию на неисправимый обскурантизм окружавшего его мирка.

Некоторые монахи никогда не пользовались этими «социальными завоеваниями», но брат Бенедикт не пропускал ни одного воскресенья. Надо сказать, что данный им восемь лет назад обет молчания причинял ему массу неудобств, и это можно понять, если помнить о том, чем он занимался в миру. Как-то раз в порыве откровенности во время одного из первых своих отпусков он признался, что успел поработать зазывалой на рынке.

Бенжамен также не упускал возможности немного расслабиться. Им руководило не столько желание говорить, сколько желание слушать. Он был по характеру человеком замкнутым, и необычная для столь молодого возраста эрудиция во многом объяснялась любознательностью и умением слушать. Всем остальным он был обязан своей прекрасной памяти.

Итак, в то знаменательное воскресенье брат Бенедикт подсел к молодому человеку, и было ясно, что сделал он это не случайно. Послушника смутила импозантная фигура незнакомого брата и его пристальный взгляд, значение которого он никак не мог истолковать. Однако молодой человек постарался как следует рассмотреть его в те редкие моменты, когда старший отводил свой взгляд, приветствуя кого-либо из братии. Хотя просторная ряса и не могла полностью скрыть весьма солидный живот, брат Бенедикт не производил впечатления человека рыхлого, пузатого. Нет, он был скорее массивным, чем толстым, а длинные руки и ноги только усиливали впечатление гармонии, которое производила вся крупная фигура.

Бенжамен отметил мощную, как у кулачного бойца, шею, широкие скулы, волевой квадратный подбородок. Он давно не брился, и седая растительность на голове мало напоминала положенную по уставу стрижку. Большой налитый кровью нос выделялся на и без того не бледном лице в красных прожилках. По обе стороны носа висели темные мешки, сурово подчеркивавшие глаза. Ох уж эти глаза! Бенжамен так и не смог решиться заглянуть в них. Он отметил только поразительную голубизну, тревожащую ясность взгляда, которая в паре с хриплым, как предположил Бенжамен, голосом была бы абсолютно невыносима.

Но когда монах наконец заговорил, то оказалось, что голос у него мягкий, успокаивающий и теплый. Сначала он вежливо поинтересовался, как чувствует себя брат Рене… Такое внимание делало ему честь, поскольку даже Бенжамену было известно, что они не слишком друг друга жаловали. Брат Бенедикт, активно действующий перед лицом вечности, приходил в ужас от медлительности и неэффективности брата-библиотекаря, который, когда вынужден был общаться с большим монахом, нарочно двигался даже медленнее, чем обычно. Хотя в монастыре разговаривали мало, всем было известно, что брат Бенедикт называл библиотекаря «улиткой», а тот, в свою очередь, именовал здоровяка не иначе, как «варвар».

Брат Бенедикт, справедливо опасаясь того, что его могут посчитать лицемером, не стал долго задерживаться на теме здоровья престарелого брата Рене и принялся расспрашивать послушника о его прошлой жизни, об учебе, а затем, будто бы между прочим, поинтересовался, как продвигается работа по восстановлению архива. Молодой человек совершенно искренне ответил, что сознает всю тяжесть лежащей на нем ответственности и что иногда ему бывает трудно нести этот груз в одиночку. Он рассказал неожиданному собеседнику, как недавно рассказывал брату Рене, о том, что занят сейчас начальным периодом истории монастыря, и о мотивах, побудивших его предпринять это исследование.

Большой монах заинтересованно кивнул, а затем совершенно спокойно шепнул на ухо Бенжамену фразу, подействовавшую на того, словно удар кнутом:

– Так, значит, вы уже прочли «Хроники» отца-могильщика?

Молодой человек решил, что чего-то не расслышал, и попросил собрата повторить. На этот раз брат Бенедикт выразился более определенно:

– Да, друг мой! Вы обязательно должны познакомиться с «Хрониками» отца де Карлюса. Мы называем его отцом-могильщиком. Гм-м… Когда я говорю «мы», то имею в виду главным образом себя. Так что? Вы их читали?

Изменившись в лице, послушник выдавил робкое «да».

– И ничего не заметили? – удивился его собеседник.

Бенжамен был потрясен услышанным и не нашелся что ответить. Он посвящал дни и ночи поискам хоть какого-то упоминания о загадочном судебном процессе, выдвигал самые невероятные гипотезы, но не мог догадаться, на что намекал здоровяк. Может быть, эта история давно всем известна? Может быть, во время правления отца де Карлюса в монастыре поймали вора, таскавшего кур из курятника, замуровали заживо в назидание остальным, и именно этому случаю аббат обязан прозвищем?

Молодому человеку внезапно стало стыдно за свои претензии на исключительность – теперь он уже мог признаться себе в этом не самом лучшем чувстве. Он-то уже вообразил, как выступит с сенсационным открытием, думал, что вот-вот раскроет ужасную тайну, а ему собирались поведать исторический анекдот, известный всем фермерам в округе.

Брат Бенедикт продолжал:

– Так что? Вы действительно не заметили ничего странного?

Но что именно он имел в виду? Неопределенность окончательно убедила Бенжамена в том, что лучше промолчать.

– Нет, ничего. Не понимаю, куда вы клоните? – сухо проговорил он, стараясь не выдать себя.

– Видите ли, дорогой брат, несколько лет назад, изучая «Хроники» отца де Карлюса, я нашел в них кое-что, что не всем здесь нравится.

У Бенжамена сердце так и екнуло в груди.

– Вам, конечно, известно, что почтенный отец-настоятель руководил монастырем с 1213 по 1226 год. В момент его вступления в должность в монастыре обитало двенадцать насельников, включая его самого. Таковы были правила того времени. Монахов должно было быть ровно двенадцать в память о первых апостолах. В самом начале «Хроник» настоятель перечисляет имена и обязанности своих одиннадцати подчиненных. В 1216 году один из них умирает, его место занимает брат Лоран. Талантливый монах-архитектор, чей дар рисовальщика вы можете оценить, познакомившись с его замечательным альбомом. Так было всегда: как только умирал один из братьев, на его место тотчас же принимали первого кандидата, изъявившего желание принять обет. Ну, строго говоря, первого подходящего кандидата, чтобы монахов снова стало двенадцать. Я, собственно, хочу сказать, что за исключением брата Лорана добрейший настоятель не упоминает больше ни об одной замене за все тринадцать лет его правления.

– Да, кажется, припоминаю, – вяло отозвался Бенжамен.

Большой монах вымученно улыбнулся и продолжал, немного понизив голос:

– Тут какая-то неувязка! Я уверен в том, что… замены были! Не одна и не две, а все одиннадцать. Вот так-то, мой мальчик! Вы слушаете? Я утверждаю, что все монахи, из которых состояла община в 1216 году, исчезли, погибли и были заменены другими! Теперь вы понимаете, почему я осмелился назвать де Карлюса могильщиком?

Бенжамен раскрыл рот от удивления да так и замер. Он был смущен, пытался собраться с мыслями, чтобы понять, как могло произойти, что он, проведя за «Хрониками» де Карлюса столько бессонных ночей, не заметил такой важной вещи. Он был уверен, что аббат даже не упомянул обо всех этих смертях.

– Откуда вы это взяли, брат мой? – не выдержал Бенжамен. – Настоятель упоминает только об одной смерти, той, что произошла в 1216 году!

– Совершенно верно, мой юный друг, совершенно верно! А сменивший его брат Амори фигурировал в списке 1213 года.

– Ну и что?

– А то, что брат Амори, принявший бразды правления монастырем в 1226 году, – вовсе не тот Амори, что значился в списке отца де Карлюса тринадцатью годами раньше! То же относится к остальным десяти, вверенным его попечению. Те же имена, те же обязанности, а люди – другие.

– Почему вы позволяете себе говорить такое?

– Потому что я в этом уверен и у меня есть доказательство.

Тут зазвонил колокол, вновь призывая братию к молчанию. Уже выходя из зала, брат Бенедикт шепнул Бенжамену:

– Удачи вам, мой друг! У вас неделя для того, чтобы найти доказательство… Мое доказательство.

Последние слова были лишними. Молодой человек уже начал поиски.