Текст книги "Белый камень"

Автор книги: Жиль Николе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

55

Послушник наклонил голову и начал читать.

– «Меня зовут Ma…» – не веря себе, произнес он и поднял глаза. – «Меня зовут Матильда де Вальден».

– Да-да, мой мальчик, женщина! – отрезал монах.

Бенжамен резко повернулся к сообщнику и пронзил того взглядом, в котором читались страх и отвращение.

– Вы это знали? Конечно, знали! Вот оно! Вот ваше доказательство! Вот откуда уверенность, что не Вилфрида они изловили! Я был прав! Прав с самого начала… Браво!.. Ваш давешний спектакль был просто великолепным… «Для меня Вилфрид и был тем самым осужденным…»

Брат Бенедикт провел ладонью по лицу, но, казалось, ничуть не смутился.

– Никогда еще я не встречал такого лжеца, – гневно продолжал послушник. – Вы знали, что смертник – женщина, и ничего мне не сказали? Вы хуже, чем… чем…

Глаза обоих метали молнии, но Бенжамен так больше ничего и не сказал.

– Хуже чем кто? – сухо спросил монах. – Ну же, или читайте, или уходите! – приказал он, помолчав. – Я уже сказал, что объяснюсь в свое время.

Молодой человек смолк, пристально посмотрел на собеседника и вновь погрузился в манускрипт.

– «Меня зовут Матильда де Вальден, – начал он дрожащим голосом, – и я знаю, что это она, Пресвятая Дева, привела вас ко мне. Верю, она выбрала вас не случайно, вас, моего свидетеля по ту сторону времени. Она дождется той далекой эпохи, когда люди смогут понять нас прежде, чем осудят. Я знаю, что через вас она дарует мне свое прощение.

Все началось в Константинополе в год 1204-й от Рождества Христова; мне было четырнадцать лет. Случилось это в мае, вскоре после захвата города нашими храбрыми воинами. Вот уже два года я сопровождала моего отца как тень, служа ему оруженосцем и нянькой. Он отправился в этот крестовый поход сразу после смерти моей матери и не смог решиться оставить меня одну. Я помню! Я прекрасно помню наш отъезд, мою радость от того, что я смогу увидеть мир. Я и не подозревала тогда, что меня ждет.

Любовь, ад.

Так вот, в тот день я пошла чистить наших лошадей, потому что мы уже собирались возвращаться с победой в наше королевство. Там, на узкой улочке старого города, я встретила его. Мы ничего не сказали друг другу. Говорили только наши взгляды, они обнялись и не могли расстаться.

В тот же вечер Шарль пришел объясниться мне в любви. Я была всем, что осталось у моего господина и отца, но он без лишних вопросов обещал ему мою руку. Благодарение Богу, он был таким. Он прозревал в сердцах, понимал молчание лучше, чем слова, произнесенные вслух, читал то, что невозможно написать. Никогда не ошибаясь, с первого взгляда он мог проникнуть в душу человека.

Шарль присоединился к нашему кортежу. Первые две недели нашего путешествия и стали всей моей жизнью.

Каждый час, каждая минута были волшебным сном, который с каждым мгновением становился все прекраснее. Он был моим миром, моей вселенной. Послав его ко мне, Господь даровал мне рай.

Увы, как-то утром зло и его повелитель разорили и растоптали мой Эдем. Отец и Шарль отправились спозаранку на охоту в сопровождении большинства вооруженных людей, потому что равнина, которую мы пересекали, считалась безопасной. Мы остались почти без охраны, и притаившаяся неподалеку шайка разбойников воспользовалась нашей слабостью. Они появились словно ниоткуда и набросились на нас, словно изголодавшиеся волки. Они разграбили, сожгли и разрушили все. Не знаю почему, но в живых осталась только я одна. Я прожила два месяца среди этих негодяев, которым нет названия, я терпела насилие и унижения. Внезапно отношение ко мне переменилось, и, несмотря на перенесенные оскорбления и страдания, я снова начала надеяться обрести свободу.

Но я ошибалась.

Несколько дней спустя меня продали на невольничьем рынке в гарем одного знатного человека из династии Сельджукидов в Анатолию. Моя клетка стала золотой, мои мучения – более утонченными. Даже сегодня мне стыдно признаться в том, что только первый год этого плена показался мне невыносимым, потому что со временем совесть приспосабливается ко всему. Когда я наконец поняла, что для тех, кто меня любит, я уже умерла, то перестала желать себе смерти. Я переносила свою судьбу так, словно ее послал мне Господь. Я была сильнее моего повелителя и очень скоро сумела обмануть его, воспользовавшись страстью, которую питал он ко мне. Это жирное и самодовольное существо считало меня своим трофеем, красивой игрушкой, свидетельствовавшей о его могуществе и льстящей его гордыне. Но стоило тому отвернуться, как я превращалась в кинжал, кромсавший его честь; и каждый раз, изменяя ему, я праздновала победу, о которой никто не подозревал.

Я думаю, что смело могу утверждать – тогда я была красива, потому что Шарль клятвенно уверял меня в этом, но главное – потому что все обращенные на меня сладострастные взгляды свидетельствовали о том, что я хороша собой, в этих взглядах, как в зеркале, отражалась моя прелесть. Но знали ли все эти прислужники и сторожа, что, восхваляя прелесть моих черт и ясность моего взгляда или прозрачность кожи, они ковали для меня оружие, которое должно было погубить их самих?

Так постепенно я завоевала сердца и доверие всех окружающих, чтобы выкрасть у их цивилизации то, что было у нее самого ценного и прекрасного: знания. Я заставила их заплатить выкуп за мою свободу знаниями и брала их везде, где только могла. Овладев языком моих тюремщиков, я на многие годы превратилась в прилежную ученицу врача, затем художника и даже великого мыслителя. Они научили меня всему, что знали, словно я была их родной дочерью.

Никогда и нигде я не смогла бы получить столько знаний.

Так в течение более чем десяти лет я готовила свой побег, не сдвинув тем не менее ни одного камня в окружавшей меня стене. Я вырыла совсем другой подземный ход. Я вырыла его в головах своих стражей. Под конец я научилась так сливаться с тем, что меня окружало, что могла пройти мимо них, оставаясь незамеченной. Я превратилась в пленницу-невидимку, изучив их, я их приручила. Я выдрессировала их так, как это может сделать только хозяйка дворца, которой служат, а не невольница, за которой следят.

Ко времени своего побега я уже так овладела землей и людьми, удерживавшими меня, что меня не смогла бы отыскать даже целая армия, пущенная вдогонку. После долгого и многотрудного пути я наконец ступила на земли нашего королевства, счастливая уже одной только мыслью, что скоро снова увижу отца. Шарль был тогда для меня лишь образом навсегда утраченного рая.

Но Господь послал мне новые испытания.

Мой господин и отец скончался за восемь лет до того дня, как я вновь переступила порог нашего замка. Меня принял дядя, он рассказал о том, как мой отец умирал от горя. Меня приняли словно выходца с того света, и несмотря на заботу, которой меня окружили, я быстро поняла, что стала бременем для своей семьи. Тогда я покинула дом, который перестал быть моим, и, не имея сил сопротивляться своему желанию, отправилась на поиски того, мысль о ком неотступно преследовала меня.

Наконец я нашла его след, его божественный след.

Когда я узнала, что Шарль похоронил себя в этом монастыре, я осознала, что потеряла. Этот рыцарь, воин, полный жизни и веселья, так любивший соколов и лошадей, ушел в самый строгий монастырь ради соблюдения обета верности.

Он остался чист, я же была осквернена.

Я колебалась. Долго колебалась и все никак не могла уехать из этой деревни, довольствуясь уже тем, что узнала: он жив и здоров на попечении Господа. Но я так и не смогла воспротивиться искушению, которое послала мне судьба. Колокол позвал меня, и – Боже, прости меня, грешную! – я совершила ужасное святотатство.

Девятого сентября 1216 года я постучала в ворота этого монастыря, дабы заменить только что покинувшего этот мир брата».

56

«Я ускользнула из дворца в Анатолии, переодевшись в мужское платье, и явилась в это святое место с той же самой накладной бородой. Искусству переодевания научила меня Вирма, моя верная сообщница в гареме. Она блестяще умела делать это и, бывало, тайно покидала на несколько часов наше жилище, словно стараясь убедить себя, что все еще свободна. Для нее это было забавой, вызовом, она не представляла, какое оружие вложила мне в руки. Оно послужило мне один раз и на всю оставшуюся жизнь.

Я была уверена, что никто на свете не узнает меня в таком виде, никто, даже Шарль. Отец де Карлюс, принявший меня в то утро, не имел на то никакого шанса. Он увидел во мне только образцового соискателя, готовившегося к вступлению в орден и обладавшего художественными способностями, которых не хватало его общине. Мне легко удалось доказать ему глубину моей веры и искренность принимаемых мною обетов. Это оказалось так просто! Когда он задавал вопросы, испытывая мою душу, всего-то и надо было вместо „Шарль“ говорить „Господь“.

Я, не кривя душой, признавалась: „Я не могу больше жить ни вдали от него, ни тем более без него“.

Так на свет появился брат Лоран.

Сохранить в тайне свой пол в закрытом и молчаливом мире этой обители оказалось неожиданно легко. Шесть лет я прожила с тонзурой и накладной бородой в образе скромного и тихого человека. Каждый день я молча наблюдала за тем, кого любила, и сердце мое довольствовалось этим. И так могло продолжаться еще очень долго, если бы я не поддалась искушению.

Просто силы мои иссякли.

Жарким августовским вечером года 1222-го от Рождества Христова я взяла то, в чем Господь мне доселе отказывал. Я подмешала в бульон брата Шарля порошок из сушеных растений, действие которого знала, потому что сама часто им пользовалась. В заточении на Востоке я принимала это снадобье, чтобы перенести то, что со мной делали. Выпивший этот коварный наркотик утрачивает контроль над своим телом и разумом. На несколько часов сознание его погружается в сон, которым распоряжается кто-то другой. На следующий день от пережитого остаются лишь смутные воспоминания.

Итак, я пришла в его келью. Он лежал на постели и не мог понять, что происходит. Я взяла его длинную изящную руку, увидела гладко выбритое лицо и незабвенную ямочку на подбородке, я снова провела пальцем по янтарного цвета коже и нежным полным губам. Он принадлежал мне. Он наконец принадлежал мне, и даже если бы мне предстояло тотчас же умереть, я ни за что не отказалась бы от пламени страсти, которая меня сжигала.

В эту ночь ему снилась любовь, которой я с ним занималась.

Я не сразу поняла свою ошибку, но Господь всегда здесь, чтобы заставить нас осознать глубину нашего падения. Через два месяца я поняла, что беременна.

Мне пришлось удвоить бдительность, но на исходе шестого месяца беременности это стало невозможным. Тогда я решилась бежать.

В ночь на 7 февраля 1223 года я обрила себе голову, сняла бороду и вышла из кельи, чтобы исчезнуть навсегда.

Увы, Господь не пожелал спасти то, что еще могло быть спасено.

Брат Амори застал меня в тот момент, когда я собиралась выйти через потайную дверь отца Петра. Я и сейчас не знаю, откуда он возвращался в столь поздний час, но странное стечение обстоятельств погубило нас всех.

Он силком притащил меня в келью отца де Карлюса. Там, не узнав во мне брата Лорана, они стали допрашивать и пытать меня. Сначала меня приняли за простую воровку, но явные признаки будущего материнства навели их на мысль о еще более ужасном преступлении. Они захотели узнать имя того, к кому я пришла, предателя, выдавшего мне тайну подземного хода.

Я погибла, и только мое молчание могло еще спасти Шарля.

Дальше все происходило очень быстро. В освещенной факелами крипте меня предъявили спешно собравшейся братии. Необъяснимое отсутствие брата Лорана направило их по ложному следу. Они подозревали в нем сообщника, которого искали, не догадываясь, что этот человек перед ними. Зачем мне было говорить им правду? Моя судьба была решена; и я хотела защитить мою ни в чем не повинную любовь. Амори неистовствовал. По его мнению, я была посланцем дьявола, порождением греха, явившимся всех их погубить. Ему нетрудно было убедить их приговорить меня к смерти, на минуту мне показалось, что и Шарль, не узнав меня, тоже проголосует за мою казнь.

Увы! Должно быть, в этот момент он и узнал женщину, которую любил когда-то.

По результатам голосования камнями я была приговорена быть замурованной заживо в алькове дьявола. Гнусный Амори предложил продлить мои мучения на три дня в надежде, что я раскаюсь и заговорю. На что он рассчитывал? Вот уже несколько лет как он стал настоящим хозяином монастыря и управлял им вместо отца де Карлюса, незаметно уступившего ему все бразды правления. И каждое утро Амори приходил к алькову, чтобы положить еще несколько камней в узкую щель, служившую дверью в мое последнее жилище.

Утром четвертого дня, когда склеп мой уже был полностью закрыт и я готовилась отойти к Господу, я услышала голос своего спасителя.

Шарль разобрал часть стены и бросил мне ключ от моих оков. Я подошла к нему, сжала в объятиях и забыла обо всем: о моем прошлом, моих ошибках. Я поверила в чудо, в счастье, в будущее.

Но Шарль покачнулся, и лишь тогда я заметила его смертельную рану.

Он взял меня за руку, погладил по лицу и посмотрел так, как смотрел в тот первый день в Константинополе. Даже смерть не смогла затуманить его пылкого взгляда. Я и сейчас вижу его как наяву! И слышу, как он шепчет мне на ухо свои последние слова.

„Ты свободна, – сказал он мне. – Свободна и одинока, какими создал нас Господь. Братьев больше нет. Я вступил в свою последнюю битву, битву чести. Я не хотел драться, только хотел спасти твою жизнь и свободу. Я в первый раз пришел сюда этой ночью, но они не пустили меня. Они обезумели и охотились за мной, как за диким зверем, вооружившись дубинами и вилами. Тогда я поднялся на чердак и отыскал там сундук с моими воспоминаниями. Я клялся никогда его не открывать, но это была клятва другого человека, человека, который считал, что ты умерла. Матильда, я снова вынул из ножен меч правосудия“.

Он, сломанный, лежал рядом с ним. Шарль не выжил. Слабея, он все же рассказал мне о событиях этой трагической ночи. Это была исповедь, признание, но не раскаяние.

Повар брат Жан погиб первым. Потом под арками монастырской галереи настал черед брата Этьена. Брат Мартен нашел свой конец у подножия колокольни, а брат Анри – у колодца. У главного входа были убиты Том и Арно. Потом пришел черед отца де Карлюса, настигнутого в крипте вместе с Амори и Пьером. Шарль признался мне, что хотел избавить от возмездия нашего аббата, бывшего когда-то человеком добрым. Но и он к тому времени превратился в чудовище.

К рассвету в живых остался только один. Амори».

Тут наши герои вздрогнули от ударов колокола: пробило два часа.

57

Сообщники ошалело смотрели друг на друга, словно внезапно очнулись от одного и того же сна. Неровный свет подчеркивал мертвенную бледность их лиц. Сухие звуки колокола долго и упрямо перекатывались, гудели и рокотали, отражаясь от стен ниши, прежде чем раствориться в ночи.

– Некоторые часы длятся дольше, чем другие! – вздохнул большой монах, едва оправившись от испуга.

Бенжамен, которому не удалось прийти в себя так скоро, нервно усмехнулся, но воцарившаяся почти полная тишина убедила их в том, что все это простая случайность.

– «Они долго искали и выслеживали друг друга, – продолжал послушник лихорадочно, – прежде чем сойтись в решительной схватке. Шарль очень скоро понял, что Амори, в руках которого тоже оказался меч, когда-то был солдатом. Никто из нас этого не знал, но что мы могли знать о прошлом наших братьев?

В саду разыгралась яростная битва. Они были равны в своей силе и особенно, как объяснил мне Шарль, в своей слабости. Эта слабость – гордыня.

После нескольких выпадов Шарль ослабил оборону, полагая, что нанес противнику смертельный удар. Но тот притворялся. Под рясой у Амори была плотная кольчуга.

Именно он ранил Шарля.

Конец был печальным и бесславным. Тяжело раненный, со сломанным оружием, затравленный, как зверь, потерявший всякую надежду спастись, Шарль укрылся в сарае с садовым инструментом брата Анри.

Амори, уверенный в победе, в свою очередь, допустил оплошность. Он ворвался туда вслед за ним и упустил момент, когда на его затылок обрушилась коса.

Смерть была милостива. Во мраке последнего укрытия она вручила Шарлю свое оружие.

Так завершилась эта трагедия.

Я не успевала ничего ему рассказать. Смерть заждалась, она стояла у порога. Дрожащей рукой Шарль сделал мне знак, что не хочет ничего знать о моей жизни в плену. Но я не могла позволить ему уйти, не поведав, до чего довела меня моя любовь. Он, закрыв глаза, выслушал все: историю брата Лорана и плотского греха, который, как он думал, ему привиделся во сне, и о ребенке, которого мы зачали.

Любой осудил бы меня за такое безумство, но Шарль только печально улыбнулся. На смертном одре он велел мне скрыть от мира ужасную трагедию и заставил поклясться, что я восстановлю все то, что уничтожила наша любовь.

Он умер у меня на руках, как монах-воин, как доблестный крестоносец, гордый тем, что сдержал клятву.

Я не плакала. У меня не хватило бы слез, чтобы выплакать горе. Я умерла вместе с ним. Я была лишь временно оставшимся на земле духом, готовым выполнить его последнюю волю. Я не собиралась бежать и вплоть до сегодняшнего дня действовала только ради того, чтобы все воссоздать заново.

Я сожгла тела братьев-убийц и замуровала их головы рядом с их повелителем. Я нашла место последнего приюта для Шарля и уверена, что Пресвятая Дева уже даровала ему свое прощение. Потом я долго думала о своем деле. В моем состоянии я не могла рассчитывать довести его до конца самостоятельно. Мне был нужен Вилфрид, мой старый и верный слуга. Это был калека, которого когда-то приютил мой отец, и я знала, где его найти.

Он обитал недалеко от монастыря, и я послала за ним. Я не сомневалась, что он меня вспомнит.

Это он помог мне разрешиться от бремени в четвертый день мая 1223 года. Я родила мальчика, крепкого и ясного, как его отец. Но я старалась сдерживать свои чувства. В этом огромном и все еще пустом доме ему не было места, а дело покаяния накладывало на меня иные обязанности, нежели обязанности матери. Через несколько дней после рождения я поручила ребенка заботам большого женского бенедиктинского монастыря в Лионе. Я сама оставила его у ворот, положив в пеленки сломанный меч его отца и то, чего хватило бы, чтобы воспитать его как принца крови.

Да простит меня Пресвятая Дева!

Мне было нелегко, но я думаю, мир еще долго не узнает того, в чем я признаюсь вам сегодня.

Верьте мне, о вы, читающие мою исповедь.

Брат Лоран, которым была я, занял место отца де Карлюса, так что никто никогда ни о чем не узнал. Я все уничтожила, все замуровала, все заменила, будто случившаяся драма была лишь ночным кошмаром, который забывается утром. Я заново написала историю, стерла все следы и вернула к жизни то, что уже умерло.

Я сочинила „Хронику“ безупречного монастыря, чтобы оставить будущим поколениям свидетельство образцового правления. Я дала каждому имени новое лицо, и никто из братьев, окружающих меня, не знает, что каждый день они своей пылкой верой искупают грехи проклятых душ. Моя совесть от этого не страдает. Я никак не нарушила их обеты и не отвратила их от их веры. Нет ничего преступного в том, что я скрываю от них тайну, которую они, быть может, не смогли бы вынести. Трагическая правда могла бы отвратить их от Бога, а я предпочитаю, чтобы они в молчании и неведении продолжали служить делу спасения.

И все же мне надо было решиться частично посвятить кого-нибудь в мою тайну, чтобы она меня пережила. Одна только наша жизнь вне мира и строгий устав ордена не могли сами по себе гарантировать, что тайна будет сохранена навечно. Мне нужен был наследник, которому я могла бы доверять.

По милости Божией судьба вскоре исполнила мое желание, и в первый же день, как я решилась набирать новых монахов, явился тот, кто должен был завершить начатое мной дело.

Я открыла своему последователю то, что ему следовало знать, и за прошедшие три года, кажется, убедила его в том, что его долг – исполнить мою просьбу. Его будут мучить сомнения, но он поступит так, как я велела. Я не просто надеюсь на это, я в этом уверена, потому что слишком хорошо его знаю.

Завтра этот человек, которому я дала имя Амори, возьмет и похоронит ключ от этой тайны, оставив Господа судить нас. Он послушно исполнит мою волю, не понимая зачем, так же как я собираюсь послушно выполнить волю другого.

Завтра я до конца исполню то, что мне было велено.

„Ты должна… сжечь… В тысяча двести двадцать шестом, иначе они узнают… Ты… Сжечь… В тысяча двести двадцать шестом…“

Это были последние слова Шарля, и я не смогу уклониться от последнего жертвоприношения, которое он велел мне принести. Я не знаю, почему он так сказал, но если это необходимо, не стану подвергать опасности то, что с таким трудом восстановила. Я тоже умею слепо повиноваться.

Потому что моя разбитая жизнь не значит ничего по сравнению с необходимостью спасти будущее святого храма Господня.

Сегодня я поручаю Пресвятой Деве Марии передать вам мои слова. Я не нарушаю обет молчания, доверив ей эту истину. Отныне она одна будет ее хранительницей, потому что я не имею права сомневаться в том, что в будущем она приведет сюда людей, наделенных бесконечной мудростью, которые смогут все понять.

Таких людей, как вы, уверенных в том, что любовь – это дар Божий и что тот, кто выносит ей смертный приговор, Его враг.

Да будет угодно Господу, чтобы ваше царствие когда-нибудь настало.

Матильда де Вальден».

Бенжамен взглянул на величественную и прекрасную статую, ставшую соучастницей этой драмы, а потом повернулся к большому монаху. Не произнося ни слова, они долго и напряженно вглядывались друг в друга, словно братья, которые давно не виделись.

– Не понимаю, – нарушил молчание молодой человек. – Почему он хотел, чтобы она сожгла себя в 1226 году?

Брат Бенедикт покачал головой:

– Несчастный, он этого не хотел! Он умирал, и ему не хватило времени выразиться более ясно. На самом деле Шарль просто просил Матильду сжечь свои тайные записи, которые могли повредить их делу… Тот самый невидимый рассказ, спрятанный в счетной книге и начинавшийся на чистой странице, у которой уже был заголовок: год 1226-й.

– Невозможно.

– Возможно, мой мальчик. Страшно, чудовищно, но возможно.