Текст книги "Верни меня во вчерашний день (ЛП)"

Автор книги: Жасмин Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 3
Эмма

Я оборачиваюсь и поднимаю лист со штрафом:

– Кто это сделал?

Втягиваю воздух, заставляя себя дышать. Сегодня у меня нет настроения для этих дурацких шуток, особенно после того, что случилось у дома. Все отводят глаза, никто не хочет признаваться в этой ужасной выходке.

Это точно чей-то пранк. Я никогда не сидела в машине Майлза. Девушка на фотографии – не я. Это Мэллори.

В груди закипает гнев, ком подступает к горлу и душит меня, когда я пытаюсь говорить.

– Отвечайте! – кричу я, срывая голос. Он трещит, как сухая ветка, на которую наступили. Трещина проходит через всё моё нутро, доставая эмоции, которые я пытаюсь подавить.

Мне всегда нелегко делиться своими чувствами, и весь последний год я притворяюсь, что эти люди не могут меня обидеть. Я игнорирую слухи о смерти Мэллори, которые ходят по школе, но это уже слишком.

Меня тошнит при взгляде на изображение Майлза. Я рву бумагу на куски, раздираю его лицо и бросаю обрывки на пол.

Всё больше учеников толпятся вокруг меня, окружая, как зрители в амфитеатре. Я жду, когда кто-нибудь наберётся смелости и выйдет на ринг в качестве моего противника. Хочется крикнуть в лицо тому, кто посмел осквернить мой шкафчик.

Глаза щиплет, но я подавляю гнев, чтобы остановить наплыв горячих слёз. Шёпот доносится до меня со всех сторон, и волоски на руках встают дыбом.

– Так слухи правдивы?

– Может, это её рук дело?

– Что она скрывает?

Слова наполняют мою голову, расширяясь, словно гелий, до такой степени, что, боюсь, мой мозг взорвётся, если придётся терпеть эти насмешки хотя бы ещё секунду.

Мэллори знала бы, что делать в такой ситуации. Она бы сохранила самообладание и спокойно привела свой шкафчик в порядок. Притворилась бы, что её это не задевает. Но с другой стороны, никто бы не посмел сделать с ней что-то подобное. С чего бы им? Все её любили. Она была умной, доброй и лучшей в классе.

Я делаю глубокий вдох, но он получается прерывистым.

Вот что такое настоящее одиночество: вокруг меня столько людей, и никто из них не верит мне, все сомневаются в моей правоте. В этом здании нет ни одной души, которая мне верит. Они убеждены, что я солгала о том, что видела.

Майлз признал себя виновным!

Я права, но все вокруг ведут себя так, словно я ребёнок, устроивший истерику. Что им нужно от меня? Снова дать показания?

По коридору проносится ещё один шёпот:

– Это Сэм?

Застываю на месте и задыхаюсь, в лёгких не хватает воздуха.

Самир – друг Майлза, которым он заменил меня. Его не должно быть здесь: он учился в одном классе с Мэллори и Майлзом и окончил школу в прошлом году.

Осматриваю коридор и замечаю его высокую фигуру и торчащие вверх чёрные волосы.

– Расступитесь! – кричу я, проталкиваясь сквозь толпу.

Сэм бросается бежать, но я не позволю ему уйти безнаказанным. Он никогда не принимал правду – ни тогда, ни сейчас, судя по всему, – но это уже слишком. Это неправильно. Разве моя жизнь и так недостаточно испорчена? Майлз здесь плохой парень, а не я. Если Самир хочет на кого-то злиться, то пусть злится на своего друга.

Толпа учеников расступается, когда я несусь по коридору к выходу. Разъярённая, распахиваю тяжёлые дубовые двери. Мне плевать, что на меня смотрят. Я просто хочу поймать Сэма.

Он оглядывается через плечо, спрыгивает с последней ступеньки и бросается наутёк.

– Сэм, вернись! – выкрикиваю я.

Он проносится мимо припаркованных машин учеников и направляется к густой зелёной лужайке перед ними.

Порыв ветра треплет мои волосы, пряди попадают мне в рот, но я заставляю себя бежать быстрее. Не обращая внимания на жжение в лёгких, протягиваю руку – всего в нескольких дюймах от спины Сэма.

– Если тебе есть что сказать, скажи мне в лицо! – кричу я, почти касаясь пальцами ткани его серой куртки.

Он замедляется, как будто мои слова наконец доходят до него, но я на всякий случай хватаю его за куртку и резко дёргаю назад. Сэм падает на землю, его длинные ноги взлетают в воздух.

– Это действительно было необходимо? – ворчит он, пытаясь подняться.

Я скрещиваю руки на груди, стискивая зубы, и прищуриваюсь, сверля его взглядом:

– Ты это заслужил!

Самир фыркает, потирая лицо:

– А ты всё такая же вспыльчивая, как я погляжу. – Он встаёт, отряхивая брюки, но пятна от травы не исчезают.

Я толкаю его:

– Как ты мог?

На этот раз Сэм занимает оборону, возвышаясь надо мной, и глубоко вздыхает:

– Ты солгала. И я наконец нашёл доказательства.

Я закатываю глаза. Только не снова. Смотрю на сплошные облака, затянувшие небо, и чувствую, как в моей груди опять поднимается гнев.

– Почему тебе так трудно принять правду? Майлз убил Мэллори!

– Ты что, не видела ту фотографию?! – Самир дёргает себя за волосы и проводит ладонью по лицу. – Я с самого начала чувствовал, что что-то не так, но ты не можешь отрицать очевидное. Ты была с ним тем вечером!

– Нет, не была! Когда ты наконец поймёшь это своей тупой башкой? – кричу я и указываю на себя. – Я не виделась с ним до того момента, пока не пошла домой и не увидела, как он толкает Мэллори с моста! Он даже сам признался!

– Я знаю, что ты была с Майлзом. Просто признай это!

– С чего бы мне выдумывать такое? – возмущаюсь я и поправляю свой пиджак, чтобы занять руки и не повалить его снова.

Ноздри Сэма раздуваются, когда он глубоко вдыхает.

– Мы оба знаем, что Майлз мог бы добиться отклонения твоих показаний в суде, если бы захотел, так что скажи мне, почему он решил молчать?

Самир намекает на мою психиатрическую экспертизу?

Моё лицо пылает. Как он смеет поднимать эту тему?!

– Я знаю, что видела!

– Правда? – Он приподнимает бровь и подходит ближе: – Ты действительно думаешь, что можешь доверять собственной памяти?

Никто мне не верит, и это самое обидное. Все, включая психиатра, считают, что я выдумала историю о побеге вместо того, чтобы признать события, предшествующие смерти моей сестры. «Таков защитный механизм», – утверждают они, но это неправда. Люди говорят, что я была здесь всё это время, но они ошибаются. Я сбежала на три дня, потому что хотела увидеть маму, а Мэллори отказалась меня отвезти.

Если бы Майлз только захотел, его адвокаты, я уверена, могли бы использовать мою потерю памяти, чтобы дискредитировать мои показания, но он подтвердил изложенную мной версию произошедшего.

– Он признался! – настаиваю я.

– Майлз лжёт! Любой, у кого есть хоть капля мозгов, поймёт это! – Сэм бьёт рукой по воздуху, его спина напрягается. Он такой же невыносимый сейчас, как и год назад.

– Отпусти это уже! Майлз за решёткой, где ему и место! – огрызаюсь я.

Его лоб разглаживается, челюсть расслабляется.

– Ты же и сама не веришь в это.

Верю. Я ненавижу Майлза.

Сэм качает головой.

– Знаешь, – он разводит руками, – я месяцами пытался понять, что на самом деле произошло тем вечером, и всякий раз прихожу к одному и тому же выводу.

Я поднимаю подбородок.

– О да, и к какому же?

Я точно понимаю, к чему это ведёт: к Майлзу. И никто не изменит моего мнения. Он – ужасный человек, и я верю в это так сильно, что это у меня в костях. Это выгравировано в моём существе на данный момент. Я бы хотела забыть то, что видела, но не могу.

– Ты, – выплёвывает он, как будто это ругательство, – вот единственное объяснение. Он взял вину на себя за тебя.

– Да ладно!

Я едва не смеюсь. Сэм не может быть серьёзным: мы с Майлзом не разговаривали несколько лет. Он бы никогда не взял на себя вину за то, что я сделала.

– Это единственное, что имеет смысл! Иначе зачем бы ему говорить, что он не видел тебя в тот день?

– Потому что это правда…

– А штраф? – ухмыляется Сэм, скрестив руки. – На фото – ты! Как ты это объяснишь? Он выписан в тот день.

– Это не я. Это Мэллори!

– Она никогда не носила волосы распущенными, – возражает он, не сбавляя темпа.

– Что? – Я отступаю, по спине пробегает дрожь. Не знаю, что меня больше сбивает с толку: его уверенность или крупица правды в его словах.

– Как бы там ни было, это ты, – заявляет Сэм. – И я это докажу.

В ушах звенит от нарастающего в груди чувства вины. Я и так достаточно наказываю себя за тот день. А что, если бы я была там? Смогла бы остановить его? Я даже не помню, чтобы Мэллори и Майлз проводили время вместе. Неужели я была так сосредоточена на себе, что упустила то, что происходило между ними?

– Мы оба понимаем, что Майлз не из тех, кто способен на такое, – утверждает Сэм.

Я бы согласилась с ним, если бы не видела всё своими глазами, но я видела. Майлз, которого я знала, исчез давным-давно. Мальчик, который когда-то лежал на полу моей спальни, рассеянно глазея в потолок, пока я тараторила, превратился в того, кто обходил школу стороной, лишь бы не столкнуться со мной.

– Я больше его не знаю.

– Знаешь, – настаивает Самир умоляющим голосом и топает ногой, как маленький ребёнок, будто это заставит меня передумать. – Ты знаешь его лучше всех!

Крик Мэллори снова звучит в моей голове, перед глазами предстаёт самый чёрный день в моей жизни. Уличные фонари освещали её волосы, когда она падала. Я бросилась к Майлзу через несколько секунд после того, как это произошло. Стала бить его, кричать ему в лицо, а он не сопротивлялся, не прикрывал своего лица и не пытался сбежать. Просто стоял там, как статуя, позволяя мне колотить его кулаками в грудь. С того момента я пытаюсь понять это, но не могу.

– Хватит! – кричу я, закрывая уши и крепко зажмуриваясь.

На глаза наворачиваются слёзы, но я моргаю, отгоняя их. Порыв ветра треплет мои волосы, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

Оборачиваюсь и смотрю на кирпичное здание школы. Ученики тут же отпрыгивают от окон, словно боясь быть пойманными за подглядыванием. Не хочу возвращаться туда. По крайней мере, пока. Хочется просто исчезнуть, спрятаться где-нибудь подальше от всех своих проблем, но на этой земле нет места, способного справиться с такой непосильной задачей. Мои беды похожи на величественные горы, уходящие в облака и видимые каждому.

Мои губы подёргиваются, и я начинаю отходить.

– Куда ты собралась? – кричит Сэм.

– Подальше отсюда!

– Ты не можешь бежать вечно! Я докажу, что на самом деле произошло тем вечером!

Я фыркаю:

– Правда?

Как будто он не понимает, что я сама пытаюсь это выяснить. Могу поспорить, что потратила гораздо больше времени, анализируя каждую минуту того вечера и прокручивая его снова и снова.

Плетусь по мягкой зелёной траве в направлении главной дороги. Знаю, что должна быть хорошей дочерью и вернуться в школу, но не могу справиться с этим прямо сейчас. Мне просто хочется уйти от всего этого.

Я отказываюсь сидеть на уроках, как экспонат, на который все пялятся, но и вернуться домой не в силах. Желудок сжимается при мысли о том, что во дворе снова может появиться табличка «Продаётся».

Пиджак соскальзывает с плеча под порывом ветра, и я поправляю его, придерживая, вместо того чтобы потратить три секунды на застёгивание пуговиц.

В детстве я легко находила себе утешение: достаточно было включить телевизор и посмотреть любимое шоу или незаметно прошмыгнуть на кухню за перекусом. Если это не помогало, я шла в комнату Мэллори, потому что она всегда была такой спокойной и собранной и могла всё исправить.

Бывали времена, когда родители ссорились, и тогда наш огромный дом вдруг становился слишком тесным, а стены – слишком тонкими, и их голоса эхом разносились по всему дому.

Тогда я брела в комнату Мэллори. В такие моменты она не прогоняла меня. Она брала своё одеяло и накрывала нас им, как палаткой, защищая от ссоры, а свой телефон использовала как фонарик, чтобы осветить книгу. Она читала мне вслух, пока я не засыпала.

Мэллори умела делать всё лучше.

Но теперь её нет.

Её здесь нет, чтобы всё исправить.

Выхожу на тротуар и резко сворачиваю за угол, направляясь в сторону заправки в конце квартала. Серебристое здание выделяется в тумане своими яркими неоновыми вывесками. Обходя припаркованные у колонок автомобили, я двигаюсь к двери.

Маленький колокольчик приветствует меня на входе, и я направляюсь прямиком к морозильной камере перед кассой. Заглядываю сквозь прозрачную крышку, рассматривая сорта мороженого, но ни одно не вызывает аппетита.

Шоколадное с помадкой внутри всегда было моим любимым, но сейчас сама мысль о том, чтобы отодвинуть крышку, кажется мне непосильной, и руки безвольно повисают вдоль тела.

Мама ненавидела сладкое, поэтому дома его никогда не было.

«Ты умеешь хранить секреты?»

Я до сих пор слышу голос Мэллори в своей голове и те нежные слова, которые она произнесла, войдя в мою комнату, когда я плакала. Она отвела меня на заправку, похожую на ту, где я нахожусь сейчас, и положила начало нашей традиции: покупать мороженое каждый раз, когда я расстраиваюсь.

Мне казалось, что Мэллори создаёт между нами что-то особенное. У нас никогда не было общего секрета. Честно говоря, я даже не думала, что у неё они были. Она всегда следовала правилам, но была готова нарушить их ради меня.

– Вы будете покупать что-нибудь? – спрашивает кассир. Его синий жилет криво застёгнут, а сам он сидит на стуле и читает журнал. – Или вы просто пришли поглазеть на мороженое?

По щеке скатывается слеза, и я непроизвольно всхлипываю. Злюсь на себя за то, что плачу, будто потерпела неудачу в попытке вести себя нормально, но как только слёзы начинают течь, я не могу их остановить. Не могу сдержать поток слёз и перестать шмыгать носом.

– Простите, – говорит кассир, откладывая журнал. – Я не хотел вас расстроить. Вы просто часто здесь бываете, вот я и решил пошутить, но, видимо, шутка не удалась…

Я пытаюсь вытереть слёзы, но от этого становится только хуже: тушь размазывается под глазами. Вздыхаю тяжело и прерывисто, потому что мне не хочется мороженого. Я хочу вернуть свою сестру. Она – причина, по которой мне вообще нравилось есть мороженое, потому что так я чувствовала себя ближе к ней. Казалось, это был один из немногих моментов, когда мы не ссорились, а проникались друг к другу.

– Пожалуйста, перестаньте плакать, – просит кассир. – Вот, возьмите рожок мороженого. Сегодня за мой счёт.

И я хочу. Хочу взять этот рожок и позволить ему решить все мои проблемы, но понимаю, что это ничего не изменит. Никакое количество мороженого не сможет исправить мою жизнь. При мысли о том, что я заставляю себя съесть мороженое, меня тошнит, и я убегаю с заправки. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, и чувствую, как первые капли падают мне на лицо.

Дождь, застрявший в облаках надо мной, наконец-то вырывается на свободу. Сначала мелко моросит, а затем обрушивается ливнем, заливая меня с головы до пят. Мои туфли жалобно скрипят, пока я вновь иду вдоль дороги.

Я бесцельно бреду по городу, волоча свою школьную сумку по асфальту. Я не могу вернуться в школу и домой пойти не могу. Я в ловушке.

Не могу сказать, сколько проходит времени, но начинает смеркаться, и, словно на автопилоте, я оказываюсь на мосту.

Том самом, где погибла Мэллори.

Глава 4
Эмма

Было ли ей больно при падении? Наверняка было.

Оклендский мост находится совсем недалеко от нашего дома, и движение по нему не очень интенсивное. Это старый мост с каменными парапетами по обеим сторонам вместо обычных перил, и он пересекает самую мелкую часть реки.

Кладу руки на мокрую каменную стену и подтягиваюсь. Я уже много раз это делала. Сажусь, свесив ноги с края, и смотрю, как вода перекатывается через камни.

Мэллори не могла выжить после падения: здесь слишком мелко, нужно идеально рассчитать прыжок, чтобы не удариться об один из камней, торчащих из воды. И всё же её тело до сих пор не найдено. Единственное логичное объяснение – его унесло течением. Вероятно, оно осело на дно Оклендского озера. Но даже после тщательного обыска каждого дюйма его так и не обнаружили. Её тело нигде не всплыло по сей день.

В лёгких не хватает воздуха, я задыхаюсь от рыданий, сидя под проливным дождём, потому что чувствую, что заслуживаю страдать.

Я была ужасной сестрой: столько времени потратила на ссоры и зависть к её совершенству. Но если бы я могла вернуться в прошлое, то с удовольствием просто сидела бы в углу и молча наблюдала, как она занимается своими делами. Я бы всё отдала, чтобы снова оказаться с ней в одной комнате и увидеть её улыбку. Я бы попросила прощения за все обидные слова, которые наговорила в последний раз. При мысли о тех неосторожных словах в груди разливается жгучая боль, а когда я вспоминаю о том, как бросила её, меня охватывает чувство вины.

Я тогда злилась, потому что думала, что Мэллори и папа намеренно игнорируют меня. Я нашла мамин адрес в каком-то юридическом документе, который не предназначался для моих глаз, и решила во что бы то ни стало найти её. Мы с мамой не виделись с того дня, как она уехала, и я хотела верить, что найду её. Для меня было важно, чтобы она оказалась там, ведь на все мои попытки связаться с ней я ни разу не получила ответ. Мама словно испарилась из нашей жизни, и мне отчаянно хотелось вернуть её и доказать себе, что я достойна её любви.

Я была готова умолять, если придётся.

Всю свою жизнь я жаждала маминого внимания, которого всегда было катастрофически мало, но даже те редкие светлые моменты затмевали плохие. Они заставляли меня тянуться к ней, невзирая на то, как мучительно больно было находиться рядом всё остальное время.

Мэллори отказалась отвезти меня к маме и даже не позволила поговорить об этом.

На следующий день я забралась на подоконник одного из школьных окон второго этажа и, свесив ноги, смотрела вниз на своих одноклассников. Если сестра не собиралась уделять мне должного внимания, я знала, как его добиться. Заметив меня, Мэллори пришла в ярость и бросилась ко входу в школу.

Она ворвалась в классную комнату, тяжело дыша и опираясь на дверной косяк. Я обернулась и помахала ей. Она тут же подлетела ко мне и схватила за лацкан пиджака:

– Что с тобой не так? Ты что, пытаешься свести меня с ума?

Я давно поняла: если меня не замечают, когда я веду себя хорошо, значит, нужно по максимуму использовать то внимание, которое мне уделяют, когда я веду себя плохо. Поэтому лишь улыбнулась:

– Разве ты уже не сумасшедшая?

Сестра стиснула зубы и, сглотнув, поджала губы, заставляя себя не делать и не говорить ничего опрометчивого. Она была «безупречной Мэллори», а «безупречная Мэллори» не должна выходить из себя.

– А если бы с тобой что-то случилось?

К горлу подступил ком. Тот самый, который я пыталась подавить с прошлой ночи, стараясь сорвать с себя маску фальшивой уверенности.

– Не похоже, чтобы тебя это заботило, – огрызнулась я.

– Ох, заткнись, соплячка!

Наступила секундная тишина, затем я сказала:

– Это ты не хочешь отвезти меня к маме.

У Мэллори отвисла челюсть:

– Так вот в чём дело? Ты серьёзно? Зачем нам туда ехать?

– Потому что мама…

– Мама нас бросила и никогда не вернётся! – Её лицо покраснело, губы задрожали. – Почему ты этого не понимаешь?

Слова, острые как ножи, ранили меня. Каждое из них вонзалось прямо в сердце. Мои глаза наполнились влагой.

– Тебе-то откуда знать?

– Просто знаю, ясно? – Мэллори покачала головой: – Ты не можешь устраивать такие выходки только потому, что расстроена. Как ты думаешь, почему мама… – Она осеклась и прикрыла рот.

– Мама что? – крикнула я и толкнула сестру, потому что она была готова сказать то, что я уже знала: мама ушла из-за меня.

Мэллори опустила глаза и слегка приоткрыла рот, чтобы прошептать:

– Я не хотела говорить это.

– Нет. Закончи своё предложение!

Она мотнула головой.

– Ладно, если ты не хочешь везти меня, я позвоню папе и попрошу его, – заявила я и достала телефон из кармана пиджака.

Мэллори вырвала его из моих рук и держала так, чтобы я не могла до него дотянуться.

– Не смей! – разозлилась она. – У него и так достаточно забот!

Я отступила на шаг.

– Что это значит?

На её глазах выступили слёзы.

– Ты всегда всё портишь. Он занят работой!

– Ничего я не порчу, – слабо возразила я. Голова закружилась, ноги словно налились свинцом.

– Ты буквально висела за окном две минуты назад! Папа не знает, что с тобой делать! Отправить тебя в школу-интернат? Нанять психотерапевта? Или репетиторов? Мы все измотаны, и иногда я не понимаю, почему мне приходится иметь дело с…

– Иметь дело с чем?

Я прикусила губу, стараясь не заплакать. Она была моей сестрой и должна была любить меня, но мы были как масло и вода. Мы не ладили. По крайней мере, не так, как раньше.

– С тобой, Эмма, – сглотнув, ответила Мэллори. Её челюсть напряглась, когда она посмотрела на меня. – Неудивительно, что мама ушла! Ты правда думаешь, что ей нужна дочь, которая постоянно создаёт проблемы?

Моя грудь тяжело вздымалась, а по щекам потекли слёзы. Я хотела причинить Мэллори такую же боль, какую она причинила мне.

– Похоже, идеальная дочь ей тоже не нужна!

У неё перехватило дыхание, в глазах отразилось напряжение.

– Хватит! Просто остановись, Эмма! Мне так надоело заботиться о тебе!

Она понятия не имела, каково это – быть её сестрой. Быть невидимкой, потому что все её достижения затмевали меня.

– Хорошо, – сказала я, отталкивая её, – я больше не заставлю тебя страдать. – И выбежала из класса.

– Эмма, постой!

Я остановилась. Сердце бешено колотилось в груди, желудок скрутило. Я обернулась и взглянула на свою безупречную сестру – на девушку, которая не знала, каково это – стараться. Девушку, которая должна была стать следующей лучшей выпускницей. Девушку, которую все любили без усилий.

– Просто чтобы ты знала, я тоже тебя ненавижу, Мэллори! Всё в тебе меня бесит! Я хочу, чтобы ты исчезла! – Мой голос сорвался, осип от гнева, приправленного болью.

Я не стала ждать её ответа, не стала смотреть, ранили её мои слова или нет. Выбежала из школы без телефона и без плана. Единственное, что я знала: я должна увидеть маму, даже если придётся идти пешком.

Я сказала Мэллори, что ненавижу её. Это были мои последние слова, адресованные ей. Я сказала, что хочу, чтобы она исчезла.

И тогда она исчезла…

Слёзы стекают по моим щекам, пока я смотрю на воду под мостом, наблюдая, как дождь рябит по поверхности. Мне кажется, что мир плачет вместе со мной, ощущая её потерю так же глубоко, как и я. Вечная мука от пустоты, которую она оставила в моей жизни.

Жаль, что я не сказала ей, что на самом деле чувствовала.

Я любила сестру, но не осознавала, насколько сильно, пока её не стало. Я не осознавала, как опустошённо буду чувствовать себя после её смерти. Да, мы ссорились, но, оглядываясь назад, я понимаю, что Мэллори просто пыталась заменить маму. Она изо всех сил старалась заботиться обо мне, а я всё усложняла, потому что была обижена.

Теперь у меня никого нет, но, возможно, я это заслужила. Вспоминаются последние мамины слова перед её уходом: «Если ты хотела моей любви, стоило вести себя лучше».

Она была права, и, возможно, если бы я вела себя лучше, как подобает хорошему человеку, с нами никогда бы не случилось ничего плохого. Наша мама была бы достаточно счастлива, чтобы остаться. Моей сестре не пришлось бы брать на себя всю ответственность, оставленную мамой. Я бы помешала Майлзу превратиться в монстра. И папа не избегал бы меня, потому что Мэллори была бы жива.

Над головой грохочет гром, возвращая меня в реальность. Я вытираю лицо, но оно снова промокает за секунды. Мне стоит пойти домой, чтобы не заставлять папу волноваться.

Я почти слышу, как он зовёт меня издалека, и поворачиваюсь, чтобы ступить на скользкие камни, но, когда поднимаю ногу, она соскальзывает. Я падаю, ударяясь о парапет. Вскрикиваю, пытаясь ухватиться за каменную кладку, ища опору, но камни слишком гладкие.

Ветер завывает, словно крича моё имя.

Мои глаза расширяются от ужаса, когда мокрые пальцы окончательно соскальзывают с камней, и я срываюсь вниз.

Падаю…

Желудок подпрыгивает к горлу, когда мой пронзительный крик, вырвавшийся из груди, мгновенно поглощается водой, о которую я ударяюсь. Холод пронизывает тело, как тысячи маленьких ледяных иголок. Река оказывается намного глубже, чем ожидалось, и я, словно якорь, начинаю тонуть в её тёмных водах. Глубина кажется невозможной – словно каменистое дно исчезло. Свет уличных фонарей расплывается на поверхности надо мной.

Моё тело забывает, как двигаться, и меня затягивает всё глубже в эту тьму. Здесь должны быть камни, и я уже должна была удариться о дно, но, кажется, река бездонна.

Зависаю в невесомости, по моим ощущениям, на целую вечность, пока не включается адреналин и я не начинаю отчаянно размахивать руками и бить ногами. Лёгкие горят от недостатка кислорода, в ушах звенит.

Рассекаю воду, сложив ладони лодочкой, с последним усилием выталкиваю себя наверх и, как только голова показывается на поверхности, хватаю спасительный глоток воздуха. Вода плещет мне в лицо, когда я смотрю на мост, с которого только что упала. Не понимаю, почему со мной всё в порядке. Выплёвывая воду, которая попадает мне в рот, плыву к берегу, пока не наступаю на каменистое дно. Выбираюсь из реки и, тяжело дыша, валюсь на берег.

Почему я уцелела, а Мэллори нет? Мы обе упали с одного и того же моста. Это несправедливо.

Возможно, мне всё это снится или мерещится, но мысли путаются. Адреналин бурлит в крови, когда я оглядываюсь на то место, куда упала. Камни снова там.

Голова раскалывается, я не могу отдышаться. Такое ощущение, что меня сбил грузовик. Всё вокруг слегка расплывается, но я заставляю себя встать. Мне нужно уйти отсюда.

Каким-то чудом мне удаётся выбраться на главную дорогу. На подкашивающихся ногах я бреду до самого дома. Папы ещё нет, и даже если бы он был, я вряд ли смогла бы заставить себя рассказать ему о том, что только что произошло. Я и сама в это не верю.

Мой разум лихорадочно пытается осмыслить происходящее, но как только голова касается подушки, веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сон, слишком уставшая, чтобы держать их открытыми.

***

Будильник надрывается на прикроватной тумбочке, и я, подскакивая на кровати, хлопаю по ней, пока моя ладонь не натыкается на твёрдый пластик. Ненавижу свой будильник, но, признаюсь, если бы он не был таким раздражающим и громким, я бы не просыпалась. Чтобы вынырнуть из сна, мне буквально нужна сирена.

Я щурюсь от яркого солнечного света, проникающего сквозь кружевные занавески. Голова раскалывается, будто молоток безжалостно стучит по вискам, а мышцы болят от простого перемещения веса.

Я ещё никогда так не радовалась пробуждению в своей постели. Вчерашний день – всё как в тумане, или, может быть, кошмар? Как бы там ни было, я с наслаждением ощущаю мягкость постельного белья на своём теле.

Неужели я действительно упала с моста? Нет, это не может быть правдой, ведь тогда меня постигла бы та же участь, что и Мэллори.

Я вздрагиваю, натягиваю одеяло на голову и снова закрываю глаза.

Дверь скрипит, и в комнате раздаются шаркающие шаги папы.

– Пора вставать, – сообщает он.

Папа? В моей комнате? Не помню, когда он заходил сюда в последний раз. Он пришёл из-за вчерашнего? Узнал, что я упала с моста? Или ему позвонили из школы и рассказали, что я прогуляла?

Выглядываю из-под одеяла, ожидая, что папа опустит глаза, боясь встретиться со мной взглядом, но он смотрит прямо на меня. Вместо джинсов и фирменной футболки на нём костюм, который он носил раньше. Папа едва не спотыкается, подходя к моей прикроватной тумбочке, чтобы поставить на неё чашку с кофе.

– После школы прибери в своей комнате. Это уже никуда не годится, – кривится он и смотрит на свои часы. – Мне пора идти. Я опаздываю.

Затем он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб, желает хорошего дня и выбегает за дверь.

Я остаюсь лежать в постели, ошеломлённая. Не могу пошевелиться, потому что мне кажется, что папа мне привиделся. Что только что произошло? Он поцеловал меня так, как целовал, когда я была маленькой. Впервые за год я не чувствую себя грязной и недостойной.

Неохотно свешиваю ноги и засовываю их в тапочки. Голова болит, но я не могу прогулять школу после того, как папа так ко мне отнёсся. После того, как он меня поцеловал.

Моя комната, как обычно, в хаосе, и папа прав. Мне нужно её убрать. Ничто не лежит на своём месте, и я почти спотыкаюсь о мокрую кучу одежды на полу. Это моя школьная форма. Она мокрая, но я не могу вспомнить вчерашний день правильно.

Я миллион раз смотрела на эти острые камни. Если бы я действительно упала с моста, то приземлилась бы на них, а не ушла глубоко под воду, верно? Трясу головой, надеясь прояснить мысли, но это лишь усиливает боль в висках.

Ощупываю карманы мокрого пиджака, где обычно храню телефон, и, конечно же, он там. Достаю его, и мои опасения подтверждаются: он тоже мокрый.

Сколько бы я ни нажимала на кнопку включения, телефон не включается. Можно, конечно, попробовать положить его в пакет с рисом, но сомневаюсь, что у меня получится его воскресить. Не нужно быть гением, чтобы понять, что он окончательно вышел из строя. Вот вам и «хорошая дочь». Папа будет разочарован, когда я скажу ему, что испортила ещё один телефон.

Вздыхаю и откладываю телефон в сторону, потому что не могу сейчас об этом думать. У меня и так достаточно забот: нужно придумать, как оправдаться за прогул вчерашних уроков. Может быть, мне удастся скрыть это от папы и не испортить ему настроение.

Подхожу к своему шкафу, чтобы поискать другую школьную форму. Нахожу её в глубине, но, когда надеваю рубашку, пуговицы на ней натягиваются. Скорее всего, она села после стирки из-за моих ужасных навыков. Кожа просвечивает там, где рубашка расходится между пуговицами. Чтобы прикрыть это, натягиваю школьный свитер вместо пиджака. Затем, пошатываясь, спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу с чашкой кофе в руке.

С облегчением выдыхаю, не обнаруживая табличку на газоне. Надеюсь, я отпугнула риелтора раз и навсегда.

Сегодня дорога до школы пролетает быстрее. Я прохожу мимо поля мистера Кэмпбелла, пытаясь успокоить нервы по пути, но мигрень не отпускает. Каждый второй шаг отдаётся пульсирующей болью, как будто в такт сердцебиению.

Я щурюсь, глядя вперёд, на дорогу, а солнце припекает, согревая мне спину через свитер и заставляя меня признать его присутствие. Я не помню, чтобы прогноз обещал солнце. Я думала, что всю неделю будет пасмурно.

Вскоре я вижу вход в школу. Здесь полно прибывающих машин и учеников. К счастью, никто не смотрит на меня, пока я иду. Может быть, все просто продолжат игнорировать меня и притворятся, что вчерашнего дня не было. Я бы предпочла именно это.

Замечаю впереди парня с вьющимися тёмными волосами, на которого падает солнечный свет. От этой узнаваемой осанки – одно плечо чуть ниже другого, руки в карманах – у меня перехватывает дыхание.

Я замираю на месте, и камень опускается на дно моего желудка. Меня сейчас стошнит.