Текст книги "Верни меня во вчерашний день (ЛП)"

Автор книги: Жасмин Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 37
Майлз

Я никогда не видел столько печали в глазах Эммы. Она всегда так хорошо умела скрывать свою боль, маскируя её шутками или отвлекая внимание, что я и не подозревал, насколько глубоко она страдает. То, как Эмма говорит о себе, разбивает мне сердце.

У меня всё внутри переворачивается.

Я был так уверен, что знаю её, но, кажется, ошибался. После того, как она причинила мне боль, я убедил себя, что ей на меня наплевать. Я позволил ей оттолкнуть меня. Позволил себе возненавидеть её.

Кажется, всё это время я упускал из виду, насколько Эмма была сломлена.

Жаль, что она не говорит со мной так, как говорит с Мэллори. Я хочу знать, что пошло не так между нами, не только в ночь смерти Дюка, но и после.

Мы возвращаемся домой. Мэллори почти сразу засыпает, сидя на переднем пассажирском сиденье. Эмма сидит сзади, поджав ноги, и смотрит в окно.

Странно видеть её вот так, вблизи, потому что я отвык от этого. Всю нашу жизнь она была той, кто заполнял тишину, но сейчас слышен только шум шин по асфальту. Это неправильно.

Ей всё ещё больно? Не будет ли бестактно с моей стороны задать ей все те вопросы, которые жгут меня изнутри?

Я понимаю, что ещё не время, и молчу.

Через некоторое время я останавливаюсь на заправке, чтобы заправить машину. Зайдя внутрь, не могу удержаться и подхожу к холодильнику, чтобы взять шоколадное мороженое. Вернувшись в машину, я кладу его на колени Эммы, как будто поднимая белый флаг.

– Зачем это? – удивлённо спрашивает она.

Я пожимаю плечами, не желая придавать этому слишком большого значения.

– Это твоё любимое.

Эмма касается обёртки обеими руками и смотрит на меня какое-то мгновение, прежде чем снова отвести взгляд. Она смотрит на мороженое, но не открывает его.

– Почему ты так добр ко мне?

– Мне не нравится видеть тебя расстроенной.

– Ох.

Моё сердце бьётся со скоростью сто миль в час, пока я жду, что Эмма добавит что-нибудь ещё. Она молчит.

Я меняю положение и завожу машину. Бросаю взгляд на Эмму в зеркало заднего вида.

– Ешь, пока не растаяло.

Когда я возвращаюсь домой, уже темнеет, и мама сидит возле двери.

– Где ты был?

– Я знаю, что уже поздно, прости. Просто катался.

– Ты пропустил ужин.

– Мне очень жаль. Я заглажу свою вину. Обещаю.

Она кивает, поджав губы.

– Твой, э-э… – Её челюсть слегка сдвигается в сторону, когда она процеживает сквозь зубы: – Твой тренер звонил мне сегодня. Он хотел узнать, почему тебя не было на тренировке.

Я опускаю глаза.

– Что происходит, Майлз? С каких пор ты мне лжёшь?

В её голосе слышится обида, и мне это не нравится. Я знал, что скрывать от неё что-то неправильно, но слышать боль в каждом её слове – это как удар под дых.

– Прости.

– Перестань повторять это и расскажи, почему ты так себя ведёшь. Ты со мной больше не разговариваешь. Я что-то сделала не так? Тебя постоянно нет дома, а когда ты всё-таки появляешься, то всё время прячешься в своей комнате.

– Мне тяжело, – шепчу я.

– Что тяжело?

Мне тяжело дышать, хочется убежать и снова спрятаться, но какой в этом толк? Это только расстроит маму, а мне станет ещё хуже, чем сейчас.

– Всё изменилось, когда ты вышла замуж, – выпаливаю я.

– Тебе не нравится Адам? – ахает она.

– Он не мой папа, – выдавливаю я и закусываю щёку, не желая плакать перед ней. – Теперь всё по-другому. Ты убрала все наши семейные фотографии, и в доме пахнет по-другому. Мы едим другую еду и смотрим другие передачи.

Прикусывание щеки не останавливает слёзы. Я замечаю, как выражение её лица меняется с раздражения и разочарования на беспокойство и грусть.

– Я чувствую себя потерянным в собственном доме. Бейсбол – единственное, что у меня осталось от папы, а ты хочешь отобрать и это!

– Почему ты мне ничего не говорил?

Мои пальцы немеют.

– Потому что ты теперь счастлива, – признаюсь я.

– Я хочу, чтобы мы все были счастливы, – бормочет мама, и выражение её лица совсем не похоже на счастье.

– Как я могу быть счастлив, когда слышу, как вы смеётесь и разговариваете в коридоре, – мой голос прерывается, дрожит на полуслове, – а мне приходится напоминать себе, что это ты и Адам, а не ты и папа?

Знаю, это не должно меня задевать – папы нет уже так давно, – но осознание того, что Адам занимает его место, снова раздирает мою рану до крови. Никто не предупреждал меня, каково это – видеть, как другой мужчина целует маму и держит её за руку, как раньше это делал папа.

И никто не говорил мне, как сильно виноватым я буду чувствовать себя за то, что ненавижу это. За то, что желаю, чтобы Адам исчез, хотя это значит, что мама будет одинока.

Мне стыдно за свои чувства, потому что я не жду от неё чего-то особенного. Папы больше нет, а Адам никуда не денется. Такова теперь наша жизнь. Я знаю, что должен принять это.

Мама встаёт и подходит ближе.

Я боюсь взглянуть на неё и увидеть, как сильно она во мне разочарована. Боюсь увидеть её слёзы. Я себе этого не прощу.

Я проталкиваюсь мимо неё, пытаясь убежать в свою комнату, потому что чувство вины уже разъедает меня изнутри.

– Майлз, подожди. – Мама хватает меня за руку. – Давай всё обсудим.

Я мотаю головой:

– Пожалуйста, отпусти меня.

И она отпускает.

Глава 38
Майлз

Меня будит стук в дверь. Солнце слишком яркое, и я щу́рюсь. Голова раскалывается от недосыпа. Как я мог уснуть, зная, что мама плачет в своей спальне?

– Можно войти? – спрашивает мама.

– Да, – отвечаю я едва ли не шёпотом.

Она входит и садится на край моей кровати. Разглаживает простыню, словно пытаясь чем-то занять руки. Затем наклоняется и берёт с прикроватной тумбочки фотографию, на которой мы с папой.

– Твой отец был удивительным человеком, – улыбается она. Глаза у неё опухшие, но сейчас она не плачет. – Помню, как мы сделали этот снимок. Он так гордился тобой.

Это было на одном из моих первых матчей в Малой лиге. Когда я закрываю глаза, я всё ещё вижу родителей, сидящих на трибунах и подбадривающих меня. Их улыбающиеся лица. Они машут мне, а я стою, готовый отбивать. Я бью по мячу и бегу изо всех сил. Пробегаю всю дистанцию, падаю, поскользнувшись на грязи, качусь по земле, но успеваю коснуться домашней базы как раз вовремя.

После игры папа обнял меня, и его улыбка была такой широкой, что почти доставала до ушей. «Это мой мальчик», – с гордостью сказал он и поднял меня себе на плечи, а я коснулся неба. Моё сердце переполняла радость, и в тот момент у меня было всё, чего я только мог пожелать.

– Я хочу, чтобы ты оделся и встретился со мной в машине, – заявляет мама, вставая с моей кровати. – Я хочу отвезти тебя кое-куда.

– А как же школа?

– Это важнее.

Вот и всё. Больше она не произносит ни слова. Никаких объяснений, даже намёка, куда она меня повезёт. Просто взъерошивает мои кудри и выходит из комнаты.

Я остаюсь в оцепенении. Не знаю, чего я ожидал после вчерашнего, но точно не этого. Я думал, что мама будет избегать меня или накричит, но она спокойна.

Я скатываюсь с кровати и одеваюсь. Когда я спускаюсь вниз, она уже ждёт в машине. Я сажусь на пассажирское сиденье и жду, когда мама что-нибудь скажет, но она молчит всю дорогу, отчего у меня мурашки по коже. Куда мы едем?

Поездка недолгая, минут двадцать максимум, но, когда мы подъезжаем к большому зданию, похожему на склад, я по-прежнему недоумеваю.

Я поворачиваюсь к маме:

– Ты собираешься рассказать мне, что происходит?

Она откидывается на сиденье и смотрит вперёд.

– Здесь твой папа впервые пригласил меня на свидание. Ну, не совсем сюда, конечно, но идея та же.

Их первое свидание?

Я смотрю на вывеску здания: «Пещера и Клетка».

Мама открывает дверь:

– Пойдём. Скоро сам всё увидишь.

Я спешу выйти из машины вслед за ней, и как только мы заходим в здание, я всё понимаю. Это крытый спортивный комплекс с тренировочными клетками для отбивания мяча, и он выглядит довольно новым.

Мама подходит к стойке регистрации.

– Здравствуйте, у меня бронь.

Молодой человек за стойкой приветствует её, показывает, какая бито-клетка наша, убеждается, что у нас есть нужное снаряжение, и проводит инструктаж по технике безопасности.

– Так правильно? – спрашивает мама, надевая шлем. – Давно не примеряла.

Я поправляю её шлем, и уголок моего рта приподнимается. Я никогда раньше не видел маму такой, и ни за что на свете не мог представить нас вместе в клетке для отбивания мяча.

Она берёт биту и пару раз взмахивает ею:

– Можно я скажу тебе кое-что по секрету?

Я киваю.

Мама прищуривается, сжимает губы, а потом говорит:

– Я раньше ненавидела бейсбол.

– Не может быть.

– Да. – Она стучит битой по земле. – Я считала его невероятно скучным.

Я закрываю уши, как будто она причиняет мне физическую боль.

– Ты не можешь так говорить.

– Правда, я бы лучше посмотрела гольф. – Мама делает паузу и поднимает палец. – Хотя, если честно, это ложь. Гольф, кажется, ещё скучнее.

Я смеюсь:

– Осторожнее, не дай никому услышать.

Она снова взмахивает битой.

– Ничего страшного. Я вооружена.

– Будто ты ударишь кого-то этим.

Мама хмурится.

– Эй, не испытывай меня.

Я поднимаю руки и отступаю:

– Ладно. Ты победила.

Она улыбается, довольная моим ответом.

– Суть в том, что я ненавидела бейсбол, пока твой папа не помог мне его понять. Когда я увидела, как сильно он его любит, я не могла не проникнуться.

– Но не полюбить, да?

– Для этого у него был ты, – подмигивает мама. – Ты был как его миниатюрная копия. Ты размахивал битой, ещё когда ходил в подгузниках.

– Сомневаюсь.

– У меня есть фотографии, чтобы это доказать.

Я снова смеюсь:

– Ладно.

– Ты до сих пор очень похож на него, и иногда это меня беспокоит…

Почему это должно беспокоить? Мой папа был хорошим человеком, он много работал.

– Он не знал, когда остановиться, – продолжает мама. – Он так сильно зацикливался на чём-то, что остальное переставало иметь значение. Он получил травму – такую же, как у тебя, – на третьем курсе колледжа. – Она подходит ближе, кладя руку мне на плечо. – А когда он снова начал играть, всё изменилось. Он не мог подавать, как раньше. Он был так расстроен, что бросил учёбу и впал в депрессию.

Я никогда не знал, что он был в депрессии. Я не помню его таким. Он всегда выглядел таким счастливым.

– Почему ты мне раньше не рассказывала?

– Он не любил об этом говорить, – признаётся мама. – Было время, когда он вообще не хотел говорить о бейсболе. Он выбросил все свои награды и экипировку. А потом, когда ты родился, всё изменилось. Я увидела, как его любовь к бейсболу вернулась, когда он начал делиться ею с тобой. Ты сделал его таким счастливым, но это было гораздо больше, чем просто это. Ты его спас.

– Спас? – удивляюсь я.

Она кивает, подходит ближе и кладёт руку мне на плечо.

– Он так сильно тебя любил.

Моё сердце наполняется теплом. Разговоры о нём создают ощущение, будто он здесь, с нами. Я думал, мне не разрешено вспоминать его вслух вот так… особенно при маме.

– Тебе не грустно вспоминать о нём? – спрашиваю я.

Она качает головой:

– Мне нравится вспоминать наши хорошие времена.

У меня щиплет глаза, и одинокая слеза скатывается по щеке.

– Правда?

– Конечно. Я люблю его. То, что я люблю Адама, не означает, что моя любовь к твоему папе исчезла. Любовь так не работает.

Я знаю, это глупо, но именно так я и думал где-то в глубине души. Я считал, что она двинулась дальше и оставила меня позади.

– Получается, мне всё-таки можно говорить о папе с тобой?

– Более чем можно, – заверяет мама и вытирает слезу с моего лица. – Я хочу, чтобы ты говорил со мной о нём. Я не хочу, чтобы между нами были секреты.

Я обнимаю её и плачу у неё на плече, как будто снова стал маленьким ребёнком.

– Прости, что солгал тебе.

Она гладит меня по спине:

– Я люблю тебя.

Я и не осознавал, какой груз давил на меня всё это время – до сих пор. Мне становится легче, моё сердце успокаивается, и впервые за несколько месяцев я могу свободно дышать.

Мама отстраняется и снова вытирает слёзы с моего лица.

– Почему бы нам не попрактиковаться в отбивании, пока время не истекло? – предлагает она. – Я забронировала всего час.

Мы проводим оставшееся время, по очереди отбивая. Мама, к моему удивлению, отлично справляется. Даже её стойка идеальна. Когда она отбивает мяч, тот летит по воздуху и ударяется о сетку, как будто она профи. Я и понятия не имел, что у моей мамы есть такие скрытые таланты. Может, она упустила своё истинное призвание?

– Я училась у лучшего, – улыбается мама и подмигивает.

Так забавно смотреть, как её светлые кудри подпрыгивают под шлемом при каждом замахе, и я не могу не рассмеяться над гримасой, которую она делает, когда время от времени промахивается по мячу.

– Этот мяч жил своей жизнью, – ворчит она.

Час пролетает слишком быстро, а мне бы хотелось остаться здесь на весь день. И не только потому, что я люблю бейсбол, но и потому, что мне искренне нравится проводить время с мамой вот так. Я думал, что говорить с ней о папе будет тяжело, но это оказывается легко. Она рассказывает мне об их первом свидании: оно было настолько неудачным, что она думала, он больше никогда ей не позвонит. Рассказывает о первом бейсбольном матче, на который он меня взял, и о том, как я облился газировкой. Он снял свою рубашку и надел на меня как платье, чтобы нам не пришлось уходить раньше времени.

Мы не плачем. Мы смеёмся.

Мама улыбается, и я чувствую, что мы стали ближе, чем когда-либо.

Когда время заканчивается, мы возвращаемся к машине. Мама поворачивает ключ в замке зажигания и жалуется:

– У меня болят руки.

– Может, нам стоит делать это чаще?

– Думаю, ты права, – отвечает она.

Мы едем обратно к нашему дому, но мама не сворачивает на нужную дорогу. Она проезжает мимо, и я решаю, что она просто хочет заехать куда-то по делам. Затем я вижу школу.

– Ты что, не захотела, чтобы я пропустил весь учебный день?

– У тебя завтра игра. Ты не можешь пропустить тренировку.

Мои глаза расширяются, а грудь сдавливает.

– Но я думал…

Она глубоко вздыхает, паркуя машину перед широким крыльцом школы.

– Мне было страшно, когда ты получил травму, и то, что ты сделал, было неправильно. Но лишать тебя чего-то настолько важного – тоже неправильно.

Мне снова хочется плакать, потому что после прошлой ночи я думал, что больше никогда не смогу играть.

– Я должна была понять, почему ты так поступил, и мне жаль, что это заняло у меня столько времени, – мама протягивает руку и сжимает мою. – Но мне нужно, чтобы ты говорил со мной о том, что чувствуешь. Не отстраняйся от меня снова.

Я сжимаю её руку в ответ, но мне хочется броситься к ней на шею и крепко обнять.

– Я люблю тебя, мам.

– Я уже позвонила твоему тренеру, и он ждёт тебя на тренировке сегодня днём, – улыбается она, затем смотрит на меня пристальным материнским взглядом. – Я хочу быть твоим другом, но я также и твоя мама. А это значит, что я лишаю тебя машины на месяц. У тебя отличные ноги – будешь ходить в школу пешком.

Я смеюсь и киваю:

– Договорились.

– Твоя сумка в багажнике, – сообщает мама, паркуя машину.

Я наклоняюсь и целую её в щёку:

– Спасибо. – Затем выпрыгиваю из машины, готовый бежать в школу с лёгким сердцем.

– Майлз? – зовёт она. Я останавливаюсь, придерживая дверь. – Можем ли мы с Адамом прийти на твою игру завтра?

По какой-то причине при мысли о том, что они будут сидеть на трибунах, моё сердце трепещет, и я киваю.

Она улыбается в ответ.

– Хорошо.

– Хорошо, – подтверждаю я.

Это наше новое начало.

Глава 39
Майлз

– Значит, твоя мама не только разрешает тебе играть, но и сама придёт на нашу игру? – уточняет Сэм, когда мы выходим с последнего урока.

Я киваю.

Он обнимает меня за плечи.

– Твоя мама – ангел. Может, она и меня усыновит?

– Да ладно тебе. Ты же никогда не откажешься от маминого тикка масала[12]12
  Тикка масала – блюдо индийской кухни, которое состоит из замаринованных кусочков мяса или птицы и густого острого соуса. Название происходит от слов «тикка» (кусочек) и «масала» (смесь пряностей).


[Закрыть].

Самир вздыхает.

– Верно. Боюсь, без этого я не проживу.

Мы заворачиваем за угол, и я замечаю впереди знакомые тёмные волосы. Эмма стоит у своего шкафчика. Её волосы, как обычно, растрёпаны, она кладёт учебник в сумку.

Раньше я бы развернулся и ушёл. Притворился бы, что не заметил её, – но после вчерашнего я не могу так поступить. Какая-то неведомая сила тянет меня к ней.

– Мне нужно кое-что сделать перед тренировкой. Ты иди вперёд, а я догоню, – обращаюсь я к Сэму.

– Только не задерживайся, иначе тренер будет в ярости, – предупреждает он, пятясь от меня.

– Не волнуйся, скоро буду.

Друг показывает мне большой палец и исчезает в толпе.

Я направляюсь к Эмме, чувствуя трепет бабочек в животе. Рука, которой я опираюсь о стену, дрожит.

– Привет, – говорю я. Мой голос звучит слишком высоко, и я снова чувствую себя маленьким ребёнком.

Она бросает на меня быстрый взгляд:

– Привет.

– Ты в порядке?

– Да, всё хорошо.

Эмма закрывает свой шкафчик, вешает сумку на плечо и отворачивается, чтобы уйти.

В моей груди закипает гнев. Как она может игнорировать меня после вчерашнего? Я провёл за рулём несколько часов, чтобы найти её и вернуть домой.

Я бросаюсь за ней, хватаю за запястье и разворачиваю к себе.

– Поговори со мной.

– Зачем?

– Потому что я волнуюсь за тебя.

Эмма сглатывает, глядя в пол:

– Не стоит. – Затем резко высвобождает руку и снова идёт прочь.

– Нет, – отрезаю я, забегая вперёд и вставая у неё на пути. – Я сыт по горло тем, что ты меня отталкиваешь!

Я не знаю, чего ожидал. Я никогда раньше не повышал на неё голос, но её безразличие раздражает меня ещё больше. Она даже не поднимает глаз.

– Я просто хочу поговорить с тобой. Это так неправильно?

Эмма переминается с ноги на ногу, дёргая ремешок сумки.

– Я опаздываю.

– Куда?

Я замечаю, как она слегка вздрагивает. Её глаза встречаются с моими.

– Это что, допрос?

На мгновение я замечаю в ней проблеск былой игривости. Не знаю почему, но мой пульс учащается, когда она смотрит на меня.

– Это просто вопрос.

– Вчера, пока нас не было, миссис Майерс упала, и мы с Мэллори собираемся её навестить, – сообщает она.

Это действительно веская причина, чтобы торопиться.

– С ней всё в порядке?

Эмма кивает:

– Да, но какое-то время она будет испытывать боль.

Странно разговаривать с ней вот так. Разговор должен даваться легко, но всё равно ощущается натянутым. Она говорит, но не так, как должна. Раньше она загоралась, когда рассказывала мне что-нибудь, а сейчас её свет тусклый и бледный.

И хотя Эмма сейчас не плачет, я вижу отголоски той несчастной девочки, которую видел вчера. Я не могу выбросить это воспоминание из головы. После стольких лет оно не должно так сильно задевать меня, но задевает.

В каком-то смысле она напоминает мне меня самого. Возможно, мы не так уж и отличаемся. Я отдалился от мамы, потому что не верил, что она меня поймёт, – и я ошибался. А что, если я ошибался и насчёт Эммы?

Я хочу ошибаться. Может быть, она отталкивала меня не потому, что изменилась. Может, она отталкивала меня, потому что ей было больно.

Я должен узнать правду. Если я этого не сделаю, то никогда не перестану гадать, что же пошло не так между нами.

– Встретимся на закате в домике на дереве? – спрашиваю я.

– В домике на дереве? – переспрашивает она, нахмурив брови.

– Придёшь?

По рукам разливается нервное напряжение, пока я жду её ответа.

– Не уверена, что это хорошая идея, – отвечает она, глядя мимо меня в поисках пути к отступлению.

– Пожалуйста. Обещаю, это не займёт много времени.

– Хорошо, – шепчет она. – Я приду.

***

Домик на дереве раньше казался таким волшебным. Когда я был маленьким, он находился не в трёх метрах от земли – он был так высоко в небе, что касался облаков. Он был сделан не из старых деревянных досок. Его соорудили из самой лучшей древесины во всём королевстве.

Теперь я стою перед ним, и та фантазия осталась где-то в другом мире. Краска облупилась, ставни на окне едва держатся, на фасаде растёт мох, а сквозь трещины в стенах пробиваются новые ветки.

Верёвочная лестница перекошена и, честно говоря, выглядит не очень прочной. Тем не менее, я хватаюсь за первую перекладину и забираюсь внутрь через отверстие в полу. Весь домик покрыт пылью. Повсюду разбросаны старые игрушки. Одна из старых кукол Эммы лежит на половицах – выцветшая, со спутанными волосами. Я поднимаю её и ставлю на крышку сундука с игрушками в углу.

Затем я сажусь у окна. Небо окрашено оранжевыми и розовыми оттенками, проступающими сквозь облака, похожие на сахарную вату.

Через несколько минут я замечаю Эмму, идущую со стороны своего дома. Она держит руки в карманах, пока нехотя приближается.

Подойдя к основанию домика на дереве, она запрокидывает голову и проводит пальцем по верёвочной лестнице:

– Ты уверен, что это безопасно?

– Только не говори, что ты боишься, – ухмыляюсь я.

Эмма хмурится, тряся лестницу.

– Я этого не говорила.

– Тогда поднимайся.

Эмма хватает лестницу, и та прогибается под её весом. Она продолжает подниматься, пока не оказывается почти наверху. Её голова показывается в проёме домика, тёмные волосы рассыпаются по плечам.

В воздухе раздаётся треск, и её глаза округляются от испуга. Взмахнув руками, Эмма цепляется за половицы.

– Майлз, помоги! – кричит она.

Я бросаюсь к ней – в этот момент лестница с грохотом падает на землю кучей досок. Эмма была права: здесь небезопасно. Я обхватываю её и подтягиваю наверх. Она спотыкается о что-то, и инерция опрокидывает нас обоих на пол.

Моё сердце замирает, когда мы оказываемся лицом к лицу, и я отчётливо вижу длинные ресницы, обрамляющие её глаза. Мои руки обнимают её, а она лежит на мне. Чувствую, как мои щёки заливает краска.

– Я тебя держу, – выдыхаю я.

Эмма пытается встать и отстраняется от меня. Она подтягивает ноги к груди и натягивает на них юбку. Она не смотрит на меня, но её лицо так же красное, как и моё. Неужели я только что заставил её покраснеть?

– Похоже, мы здесь надолго застряли, – хмыкаю я, глядя вниз на сломанную лестницу.

Эмма держит руки на коленях, нервно ёрзает и не может усидеть на месте.

– Отлично.

– Как миссис Майерс?

– Хорошо. Ну, не совсем… ей больно, но она поправится.

Я сажусь, стараясь слишком не приближаться. Не хочу заставлять её нервничать ещё сильнее.

– Это хорошо.

– Угу, – кивает она.

– Дома всё наладилось?

Эмма глубоко вздыхает и смотрит в окно, в сторону дома.

– Мы разбираемся. Вчера вечером мы с Мэллори долго разговаривали.

– Правда?

– Да. Может, это прозвучит странно, но осознание того, что она тоже переживает трудные времена, помогает мне чувствовать себя менее одинокой.

Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду:

– В этом нет ничего странного.

– Мэллори рассказала мне, чем занималась, – шепчет Эмма. – Я видела домашние задания, которые она копировала. Даже твои. Она очень сожалеет об этом, понимаешь? Она плакала, когда показывала мне это, но собирается поговорить об этом с папой и школьным психологом.

Я потрясён. Мэллори так боялась, что кто-нибудь узнает об этом. Она угрожала мне, используя мой секрет, и я могу только представить, что она проделывала то же самое и с другими.

– Серьёзно? Что заставило её передумать?

– Я сказала, что пойду с ней.

Вот та Эмма, которую я знаю. Она не жестока. У неё доброе сердце и она верна своим принципам. Если она готова помочь сестре таким образом, то я точно уверен: это всё та же Эмма, с которой я рос.

– Это мило с твоей стороны.

– Она сделала бы то же самое для меня, – пожимает плечами Эмма.

Я завидую её преданности Мэллори. Ничего не могу с собой поделать. Именно так было и у нас когда-то. Мы защищали друг друга, и даже спустя столько лет я не могу не скучать по этому.

Эмма переминается с ноги на ногу:

– О чём ты хотел поговорить?

– Почему ты меня оттолкнула? – выпаливаю я. Этот вопрос не даёт покоя, и я устал ждать ответа.

– Что ты имеешь в виду?

– Почему ты меня оттолкнула тогда?

Её губы приоткрываются, челюсть дёргается.

– Ох… – Она потирает руку. – Это не имеет значения.

– Имеет.

– Нет, не имеет, – настаивает Эмма.

– Я хочу знать, – не сдаюсь я.

Она смотрит на вход в домик на дереве, и часть меня гадает: не собирается ли она сбежать, вместо того чтобы ответить на мой вопрос.

Эмма шумно сглатывает, а затем произносит:

– Я убила Дюка.

– Да, – шепчу я. – Ты это сделала.

Эта часть истории мне хорошо известна, но я не понимал того, что произошло потом. Почему она не извинилась? Почему игнорировала и избегала меня?

Она отводит взгляд.

– И что я должна была делать? Я же не могла это исправить.

– Но ты даже не попыталась.

По какой-то причине этот разговор кажется мне знакомым, будто я видел его во сне. Не могу избавиться от этого необъяснимого чувства дежавю.

Эмма кусает губы, избегая моего взгляда:

– Я не хотела.

– Почему? – молю я.

Она пожимает плечами:

– Сейчас это уже неважно.

Моё раздражение нарастает – меня злит, что она снова увиливает от ответов. Я бы не задавал этих вопросов, если бы они не имели значения. Я потратил бесчисленные часы, изводя себя этими вопросами.

– Почему ты не попыталась?

Она качает головой.

– Я больше не хочу об этом говорить.

– Почему?

– Потому что это в прошлом.

– Почему так сложно ответить на этот вопрос? – Я замечаю, что приближаюсь. – Я бы сделал для тебя всё. Я бы простил тебя…

– Потому что я хотела, чтобы ты меня ненавидел, – произносит Эмма, глядя на меня. Она произносит это так быстро, что я едва успеваю распознать услышанное. – Вот. Доволен?

– Что?! – вскрикиваю я. Своим признанием она словно бьёт меня под дых.

– Я хотела, чтобы ты меня возненавидел, потому что знала, что никогда не буду достаточно хороша для тебя.

Кровь стынет у меня в жилах, словно останавливается её ток к сердцу. Как она могла так думать? Она же была Эммой – единственным человеком, с которым я был по-настоящему близок в детстве. Неужели она правда верила, что одна ошибка сотрёт всё, что между нами было?

– Как ты могла так подумать?

– Потому что это правда. Я причинила тебе боль.

– Когда ты отвергала меня, мне было гораздо больнее, – признаюсь я. Слова слетают с языка, будто я всю жизнь ждал, чтобы произнести их. Они были заряжены и готовы выстрелить при первой же возможности.

Эмма кусает губы и качает головой. Не знаю, мерещится мне или нет, но её глаза кажутся напряжёнными.

– Да ладно. Мы и так уже отдалялись друг от друга.

Я вспоминаю свой первый год в старшей школе и то, как мало мы виделись, когда учились в разных школах. Была ли она права? Неужели к тому моменту наши отношения уже были разрушены?

– Я думал, ты не хочешь меня видеть.

Её глаза наполняются слезами, и она смотрит в потолок.

– Я не знала, как справиться с уходом мамы, и не знала, как поговорить с тобой об этом.

Разговор, который я подслушал вчера, проносится в моей голове. Моё сердце болит, когда я думаю о том, как сильно её ранил уход мамы. Все эти годы она носила в себе столько негативных чувств, и теперь это начинает обретать смысл.

– Тебе следовало мне сказать, – еле выговариваю я. В груди разливается боль, мне хочется утешить её, но ничто из сказанного мной не изменит прошлого.

– Я думала, ты будешь счастливее без меня.

– Это смешно.

– Уверен? Ты выглядишь нормально. Когда ты перешёл в старшую школу, у тебя появились новые друзья. Когда мы проводили время вместе, я чувствовала себя виноватой, потому что ты вёл себя неловко и незаинтересованно, как будто мыслями был где-то ещё. Мы, наверное, всё равно отдалились бы друг от друга.

– Я вёл себя так не потому, что не хотел быть рядом с тобой, – возражаю я.

– Тогда почему?

Щёки мои горят, жар приливает к лицу, а сердце бешено колотится. Как она могла подумать, что я не хочу быть рядом с ней? Она – это всё, о чём я думал. Её улыбка. Её смех. Она сама.

– Потому что ты мне нравилась, – выдыхаю я. – И это меня пугало.

Её голова резко поднимается. Теперь Эмма полностью сосредоточена на мне. Её лицо бледнеет, а глаза расширяются, как у оленя в свете фар. Она лихорадочно обшаривает меня взглядом, ни на секунду не задерживаясь на чём-то одном.

– Скажи что-нибудь, – шепчу я.

Она моргает, затем делает глубокий вдох.

Ожидание мучительно, потому что я впервые полностью беззащитен. Все мои чувства лежат как на ладони, и единственное, что я могу сделать, – просто сидеть и ждать.

– Как я могла тебе нравиться?

– Ты серьёзно?

– Я была развалиной. Я и сейчас такая, и всегда буду.

Я ударяю ладонью по полу:

– Перестань так говорить о себе.

– Но это правда.

Я запрокидываю голову:

– Клянусь, Эмма, ты невыносима. Ты самый упрямый и твердолобый человек из всех, кого я когда-либо встречал.

– Ого, спасибо, – бормочет она.

– Дай мне закончить, – прошу я. Эмма замолкает. – Ты хоть понимаешь, насколько скучным было бы моё детство без тебя? Ты заставляла меня делать то, на что я никогда бы не решился. Не было ни секунды, когда я пожалел бы о встрече с тобой. Ты можешь не считать себя достаточно хорошей, но ты ошибаешься. Тебе не нужно меняться, чтобы быть как все. Ты мне понравилась именно такой, какая ты есть. Мне нравилось, что ты такая громкая и бескомпромиссная. Каждый день с тобой был приключением, и как бы сильно ты ни хотела, чтобы я тебя ненавидел, я всё это время скучал по тебе.

Она качает головой, глядя в потолок.

– Этого не может быть правдой.

– Посмотри на меня. Я лгу?

Эмма переводит взгляд на меня, и по её щеке скатывается слеза.

– Лгу? – спрашиваю я.

Её губы подрагивают и сжимаются, прежде чем она произносит:

– Нет.

– Моя жизнь не стала лучше без тебя.

Она вытирает лицо тыльной стороной рукава.

– Но столько времени прошло. Мы теперь другие, и я не думаю, что смогу простить себя за то, что сделала. Я ненавижу себя за то, что причинила тебе боль.

– Ты скучала по мне?

Её лицо озаряется закатным светом, а влажные глаза фокусируются на мне.

– Каждый день.

– Ты сожалеешь?

– Мне так жаль, что всё так вышло, – всхлипывает она. Слёзы льются водопадом.

– Тогда перестань наказывать себя. Я прощаю тебя.

– Просто так?

– Мы не должны быть врозь, Эмма. – Я касаюсь её руки и задерживаю дыхание. – Пожалуйста, вернись ко мне.

Она смотрит на мою руку, лежащую на её руке, и я чувствую на себе её пристальный взгляд. От этого взгляда по моей руке пробегают мурашки, и я так сильно хочу, чтобы она захотела быть со мной.

– Ты уверен? – спрашивает Эмма.

– Больше всего на свете.

Она вытягивает ноги и разводит руки в стороны, раскрывая объятия:

– Тогда обними меня уже.

Я улыбаюсь.

Вот она – моя Эмма. Я обнимаю её, и она отвечает тем же. От её тепла меня накрывает облегчение. Это чувство, которое я не могу описать. Как будто не хватало части себя, а теперь я наконец снова целый.

– Ты пахнешь по-другому, – заявляет Эмма, смеясь сквозь слёзы.

– Это плохо?

Она отстраняется, и на мгновение я боюсь, что мне придётся умолять её снова прикоснуться ко мне. Этого было слишком мало. Я не готов отпустить её. Но затем она обхватывает моё лицо и поворачивает его из стороны в сторону:

– И с каких пор ты бреешься?

Моё лицо заливает жар, пока Эмма разглядывает меня, и я замираю совершенно неподвижно – не хочу её спугнуть.