Текст книги "Верни меня во вчерашний день (ЛП)"

Автор книги: Жасмин Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Жасмин Литтл
Верни меня во вчерашний день

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ АВТОРА:

Я безмерно благодарна вам за то, что вы взяли в руки мою книгу. Но прежде чем вы начнёте её читать, я хочу предупредить вас о возможных триггерах.

В книге затрагиваются тяжёлые темы, такие как:

смерть домашнего животного (в результате ДТП);

отказ от ребёнка;

горе и утрата;

смерть в результате ДТП;

эмоциональное насилие;

развод;

самоубийство;

суицидальные мысли.

Если какая-либо из этих тем вызывает у вас негативные эмоции, пожалуйста, будьте осторожны.

Глава 1
Эмма

Майлз Грин был моим лучшим другом.

Майлз Грин убил мою сестру.

Но ещё задолго до этого я успела разбить его сердце.

Я никогда не была примерной девочкой. Даже в лучшие времена меня было трудно любить, ведь я постоянно попадала в неприятности, словно сама их искала. Моя сестра, напротив, была воплощением всего того, чем не являлась я. Она была той, о ком родители с гордостью рассказывали всем своим знакомым, и я знала, что никогда не смогу с ней сравниться. Раньше меня беспокоило то, что я отличалась от своей семьи, но встреча с Майлзом сделала эти переживания несущественными.

Мы познакомились, когда мне было восемь. Я заметила его в бинокль, пока висела вниз головой на ветке рядом со своим домиком на дереве. Он только что переехал вместе с мамой в большой белый дом по соседству, который выглядел так, будто сошёл со страниц романа эпохи Регентства, а не стоял на той же улице, что и наш. Его мама была поразительно красива, но у него не было ни отца, ни братьев, ни сестёр. В своём огромном доме они жили вдвоём.

Майлз стоял у подножия дерева, и его личико было похоже на рыбу фугу: глаз почти не было видно за надутыми щёчками. Его вьющиеся тёмные волосы были так сильно намазаны гелем, что каждый завиток стоял торчком, как пик застывшего безе.

– Что случилось? – крикнула я.

– Мой пёс пропал. Я не могу его найти.

Моё любопытство тут же разгорелось. Я любила животных, но мы не могли их завести, потому что у мамы аллергия.

– Как его зовут?

– Дюк, – шмыгнув носом, ответил мальчик.

– Забавное имя, – усмехнулась я, подтянулась, встала на ветку и, балансируя босыми ногами, пошагала обратно к домику на дереве. Высунула голову из окна и крикнула: – Забирайся, посмотрим, сможем ли мы его увидеть.

– Мне правда нужно лезть наверх? – уточнил он и вытер глаза рубашкой, оставив мокрые пятна на груди. – А вдруг я упаду и поранюсь?

Я высунулась из дверного проёма домика на дереве и уставилась на забавного мальчишку в шортах-бермудах.

– Ты ведь хочешь найти Дюка, да?

Честно говоря, я знала, что есть множество других способов найти его собаку, но мне так захотелось, чтобы он забрался туда. Я хотела, чтобы у меня был друг, и подумала, что, если бы мне удалось убедить его подняться хотя бы раз, то, возможно, только возможно, он вернулся бы и поиграл со мной.

Мальчик сглотнул, зажмурился и ухватился за верёвочную лестницу. Его руки дрожали, и хватка была слишком слабой.

– Тебе, наверное, стоит открыть глаза, – подсказала я.

Он прикусил губу и оглянулся:

– А если я посмотрю вниз и испугаюсь?

Этот мальчик – как я вскоре узнала – боялся всего.

Наклонив голову и тряхнув спутанными каштановыми волосами, я улыбнулась ему своими кривыми зубами:

– Тогда не смотри вниз. Смотри на меня.

Он открыл глаза и вытянул шею. В тот момент я впервые увидела, как улыбался Майлз. Это была не широкая улыбка, а робкая, едва заметно приподнявшая уголки его рта, но она была.

Он поджал губы, словно улыбаться было преступлением, и кивнул:

– Хорошо, – затем потянулся к следующей перекладине, неотрывно глядя на меня с каждым движением вверх.

Мне нравилось, когда на меня смотрели так, словно я была кем-то важным. Нравилось, что этот мальчик улыбался, когда я говорила с ним, потому что обычно меня просили помолчать. И мне нравилось, что он поверил мне, когда я сказала, что мы сможем найти его собаку, если он поднимется. Моя идея была не такой уж глупой, и то, что Майлз меня послушал, служило доказательством.

Мальчик так крепко вцепился в деревянные половицы моего домика на дереве, что костяшки его пальцев побелели. Он подтянулся, но потом посмотрел вниз на свои ноги и, как только поднял одну, зашатался.

– Помоги мне! – замахав руками, как лопастями ветряной мельницы, он качнулся назад.

Я схватила его за рубашку обеими руками, потянула на себя, и мы рухнули на дубовый пол.

– Поймала, – выдохнула я, уставившись в его огромные испуганные глаза.

Он вскочил на ноги, тяжело дыша. Я застыла, боясь, что мальчик снова заплачет, но на его лице появилась слабая улыбка.

– Вроде цел, – заключил он, оглядев свою одежду, руки и ноги.

– Конечно, цел, – улыбнулась я и тут же поняла, что хочу, чтобы Майлз приходил сюда снова и снова. – Я не дам тебе пораниться.

– Обещаешь? – Его взгляд потеплел, когда он посмотрел на меня.

– Клянусь! – торжественно ответила я, словно у меня была сила предотвратить любое несчастье, которое могло с ним случиться, и он мне поверил.

Возможно, если бы Майлз не поверил, всё было бы иначе.

Я помогла ему найти собаку (большого лохматого золотистого ретривера, который лизнул меня в лицо, пока я хихикала) и проводила домой.

На следующий день я зашла к нему, но его мама сказала, что он не выйдет гулять, так как учится. Майлз был всего на год старше меня, и я не могла понять, зачем девятилетнему ребёнку заниматься в пятницу, когда он должен был исследовать свой новый двор и греться на солнышке.

Вместо того чтобы вернуться домой, я побродила по их двору в поисках глупого мальчишки в шортах-бермудах. Поддавшись любопытству, я начала осматриваться, заглядывая в окна и прячась при этом от его мамы.

Я заметила его сидящим за столом с карандашом в руке в их большой столовой, подошла к стеклянным раздвижным дверям, выходящим на террасу и занимающим всю стену напротив него, постучала по стеклу и яростно замахала руками, чтобы привлечь его внимание.

Майлз вытаращил глаза, огляделся, а потом на цыпочках подошёл и приоткрыл стеклянную дверь.

– Привет, – проговорила я с улыбкой, слишком широкой для моего лица.

– Что ты здесь делаешь? – прошептал он, приподняв бровь, отчего казался намного старше, чем был.

Я схватила его за руку:

– Спасаю тебя.

Майлз замялся, отступая.

– Меня не нужно спасать. Я изучаю лунные циклы.

Я поморщилась, драматично нахмурившись:

– Значит, тебя точно нужно спасать! – и указала на холмики зелёной травы на его заднем дворе и ярко-голубое небо с солнцем, греющим мою спину. – Посмотри на это. Я знаю, что нам нужно сделать.

– Что?

– Доверься мне, – я потянула его за руку. – Будет весело.

Майлз оглянулся через плечо, словно боялся, что ему влетит за то, что он последовал за мной. И, честно говоря, я знала, что так и будет, но также знала, что, сидя в этой комнате, он никогда не испытает радости. Ему нужно было понять, что мир не ограничивается чтением книг и изучением лунных циклов. Ему нужен был друг, и я так сильно желала стать той, кого он выберет.

– Смотри на меня, помнишь? Всё будет хорошо. Обещаю тебе.

Майлз взглянул на меня, и на его лице снова появилась робкая улыбка. Она мне нравилась не меньше, чем вчера. Я не хотела, чтобы эти глаза отрывались от меня.

Мы выбежали с террасы, и я повела его туда, где их двор уходил вниз под углом, как пологий холм, и остановилась наверху.

– Что мы будем делать? – спросил Майлз.

Я поднесла руки к лицу и взволнованно похлопала себя по щекам.

– Кататься!

– По траве? – ахнул он.

– А где же ещё?

Я опустилась на землю, вытянув руки над головой, чтобы стать как можно длиннее и уже, и покатилась вниз по склону. Ветер обдувал меня, а тёплые травинки щекотали кожу рук и ног. У подножия холма моё тело замедлилось.

– Ты в порядке? – донёсся сверху голос Майлза, звучавший немного нервно.

Я вскочила и, сложив ладони рупором у рта, крикнула:

– Тебе стоит попробовать! Это весело!

– Я не уверен.

– Просто попробуй один раз. Если не понравится, займёмся чем-нибудь другим.

– Ладно.

Последовав моему примеру, он опустился на землю и вытянул руки над головой, затем крепко зажмурился и покатился вниз. Его тело кувыркалось, скатываясь в мою сторону, пока не врезалось в мои ноги.

Майлз распахнул глаза и уставился на меня.

– Ну как? – спросила я, склонившись над ним, и затаила дыхание, ожидая, что он скажет, что ему не понравилось.

Майлз был тихим мальчиком, но его робкая улыбка говорила сама за себя:

– Можно ещё раз?

Моё сердце наполнилось радостью. Я кивнула, стряхивая травинки со своих волос.

– Давай наперегонки! – крикнула я и изо всех сил побежала вверх по холму.

– Так нечестно! Ты начала раньше! – поднявшись, возмутился он.

– Очень даже честно! У тебя ноги длиннее!

Мы смеялись и играли, пока нас не обнаружили и Майлза не заставили вернуться домой. Его мама выбежала, встревоженная, схватила его за руку и потащила прочь, опасаясь, что его ужалит пчела, замеченная ею в траве.

– Я в порядке, – успел лишь сказать он.

– Ты взял с собой свой «ЭпиПен»[1]1
  «ЭпиПен» – автоинъектор эпинефрина, или шприц-ручка с синтетическим аналогом адреналина. Предназначен для экстренной помощи при возникновении анафилактического шока на укусы насекомых, продукты питания, лекарства или физическую нагрузку.


[Закрыть]?

Майлз отрицательно покачал головой, опустив взгляд.

– Что мне с тобой делать? – вздохнула она.

Я побежала за ними:

– Мы можем поиграть завтра?

– Да, – улыбнулся он.

– Нет, – отрезала его мама.

Однако вскоре наши семьи поняли, что им не удастся разлучить нас. На следующие пять лет мы с Майлзом стали неразлучными, как сиамские близнецы.

Мы были вместе в хорошие времена: например, когда он победил на школьной олимпиаде по правописанию в пятом классе, или когда я потеряла два передних зуба и настояла на походе в кафе, чтобы выпить молочный коктейль через соломинку, просунутую в щель между зубами.

Мы поддерживали друг друга и в плохие времена. Он подписал мой гипс, когда я сломала руку в свои девять лет, а два года спустя я прокралась в его комнату, когда у него случилась сильная аллергическая реакция. Его лицо так сильно отекло, что не было видно глаз, и я рыдала, когда его мама отвезла его в больницу.

В тот день я не спала до глубокой ночи, наблюдая за их домом из своего окна, ожидая возвращения Майлза. Когда они вернулись, было уже далеко за полночь, поэтому я вылезла из своего окна, пересекла двор, забралась по решётке, ведущей к окну его спальни на втором этаже, и стучала, пока он меня не впустил.

Я села рядом с его кроватью, поджав колени к груди, и положила на них голову.

– Сколько ещё будешь пялиться на меня? – усмехнулся Майлз.

– Вечно.

– Это невозможно, – возразил он, и его губы тронула лёгкая улыбка.

Я широко распахнула глаза, глядя прямо на него.

– Для меня – возможно.

Майлз взял свою подушку и положил её рядом со мной на пол.

– Это для чего?

– Ты устала. – Он протянул мне плед. – Тебе нужно поспать.

– Нет. Я хочу не спать и убедиться, что ты в порядке.

Он засмеялся как-то по-дурацки, будто стесняясь этого.

– Всё хорошо. Честное слово.

– Я не устала, – продолжала сопротивляться я, хотя при этих словах мои веки уже слипались.

– Я расскажу маме, что ты здесь, и она заставит тебя пойти домой…

Я плюхнулась на пол, положила голову на подушку и вытянула ноги под пледом.

– Всё, я сплю.

– Хорошо, – прошептал он, ложась на край кровати и поворачиваясь ко мне лицом, чтобы я по-прежнему видела его.

Но я не хотела закрывать глаза, потому что боялась, что снова увижу его опухшим. Это меня пугало.

– Майлз?

– Что?

– Можно взять тебя за руку?

Он не спорил и не спрашивал, зачем мне это нужно, а просто опустил руку.

Это были мы. Вот какими мы были.

Майлз следовал за мной повсюду и делал всё, что я просила. Ему было всё равно, что я странная, не имело значения, насколько глупыми были мои идеи. Он оставался рядом со мной, пока не произошли те страшные события.

Моя мама ушла, когда мне было тринадцать. В том же году Майлз перестал со мной общаться, потому что из-за меня погиб Дюк.

Мы превратились в незнакомцев, которые даже не разговаривали друг с другом, но именно этого я и хотела. Я заслужила это после того, что сделала. Его заплаканные глаза навсегда врезались в мою память. Я понимала, что ничем не смогу искупить свою вину, поэтому позволила ему ненавидеть меня.

Когда я перешла в старшую школу, наши пути больше не пересекались: он избегал меня, а я не искала с ним встреч. И всё же я почему-то всегда слышала его голос или смех вдалеке, и каждый раз это разбивало моё сердце. Я понимала, что Майлз больше никогда не будет моим другом, и это ранило больнее всего.

Однако спустя три года он изменился. Я больше не узнавала его. Когда-то он был добрым и нежным, тем самым мальчиком, который плакал при первом просмотре «Бэмби», а зимой держал меня за руки, чтобы они не мёрзли.

Майлз не мог быть убийцей.

Если бы кто-нибудь рассказал мне, что это совершил он, я бы ни за что не поверила. Я верила в это только потому, что сама стала свидетельницей произошедшего.

Я видела, как он столкнул мою сестру с моста.

Глава 2
Эмма

Наши дни

2 апреля 2025 года

Солнце больше не светит, а если и светит, то я этого как-то не замечаю.

Со дня смерти Мэллори прошёл почти год, и каждое утро для меня одинаково. Я просыпаюсь по будильнику, с трудом поднимаюсь с постели и натягиваю школьную форму: тёмно-синюю клетчатую юбку, белую рубашку на пуговицах, фирменный красный галстук старшей школы Кардейл и пиджак. Затем не спеша иду по коридору к лестнице и замираю, глядя на выцветшее пятно на стене – там раньше висела фотография мамы.

Она висела прямо у окна, и солнечные лучи целовали мамино прекрасное лицо. На той фотографии её улыбка растянулась от уха до уха – такая широкая, что сразу было видно, насколько она искренняя. Мама тогда только выиграла свой первый конкурс красоты, была вся такая молодая и счастливая, так полна жизни. У неё не было ни богатства, ни связей, но по выражению её лица никто не догадался бы об этом. Казалось, что с лентой победительницы на груди она владела целым миром.

Я часто задумывалась о том, что делало её такой счастливой. Мне казалось, если я найду этот тайный ингредиент, то смогу снова вернуть ей ту самую улыбку.

– Я могла бы стать звездой, – повторяла мама, глядя на свой портрет. Её печальные глаза наполнялись влагой, словно сама мысль о несбывшемся причиняла ей острую боль.

Каждый раз, когда она задерживалась у лестницы, Мэллори оттаскивала меня назад, уводя в другую комнату, как будто подглядывать было неправильно, как будто этот момент – секрет, о котором нам знать не положено.

– Почему она так делает? – спросила я однажды у сестры.

– Потому что ей грустно, – ответила она.

Я не понимала, почему мы должны прятаться, но Мэллори настаивала, что мы не можем помочь маме. До сих пор помню, как она прошептала мне на ухо:

– Это мы – причина её грусти.

«Мы – причина её грусти».

Она никогда не хотела быть матерью. Ей суждена была великая судьба, а её заставили взять на себя роль, к которой не лежала душа. Все наши просьбы и мольбы не могли заставить её остаться.

В день, когда мама собирала чемоданы, она выглядела отрешённо, её лицо было непроницаемым. То, что я плакала перед ней и хватала её за руку, пока она шла к машине, не имело значения.

– Пожалуйста, не уезжай, – умоляла я.

Мама стряхнула мою руку:

– Я так больше не могу!

– Пожалуйста. Я стану лучше. Я больше никогда тебя не огорчу, – взмолилась я снова.

Она закатила глаза:

– Прекрати!

Её резкость заставила меня отступить.

– Ты что, не любишь меня?

Я затаила дыхание, ожидая ответа на вопрос, который мучил меня годами.

Мать должна любить своего ребёнка – это общеизвестная истина, но моя, похоже, замечала меня только тогда, когда я вела себя плохо.

Она замялась на мгновение, затем посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– Если ты хотела моей любви, стоило вести себя лучше.

Вот и всё. Это были последние слова, которые мама сказала мне на прощание.

Я вхожу в столовую, где меня ждёт пустой стол, слишком большой для одного человека. На столе лежат маффин и банан, которые папа оставил для меня перед уходом. Я знаю, что он старается, но мне нужен он сам, а не это. Мне не хватает того папы, который заходил в мою комнату сразу после работы, как бы поздно ни было, чтобы почитать сказку на ночь. Того папы, который, несмотря на свою шестидесятичасовую рабочую неделю, нёс меня на плечах, когда мы шли по улице, просто потому, что мои ноги устали.

С самого детства нас с сестрой часто называли «штампованными детьми», поскольку я была её точной копией. У нас были одинаковые тёмно-каштановые волосы и карие глаза. Губы Мэллори были чуть полнее, а обувь – на размер больше, но, стоя рядом, мы выглядели почти как близнецы, и иногда я думаю, не поэтому ли папа теперь на меня даже не смотрит.

Я – постоянное напоминание о том, что Мэллори больше нет, и мне никогда не стать такой, как она, ведь, несмотря на внешнее сходство, на этом наши общие черты заканчивались. Сейчас я уже выпускница, но с трудом продираюсь – почти тону, если честно – сквозь дебри школьной программы, а моя сестра в прошлом году была на пути к тому, чтобы стать лучшей ученицей выпускного класса.

Она точно знала, чего хочет от жизни. Ей приходилось это знать, ведь у неё был чёткий план на всё: с момента пробуждения до отхода ко сну. Мэллори придерживалась строгого распорядка, каждая секунда была на счету, и она ненавидела, когда её отвлекали. Я была для сестры постоянным отвлекающим фактором, поэтому большую часть времени держалась от неё подальше, но теперь не могу отделаться от мысли: если бы я уделяла ей больше внимания, смогла бы спасти её? Смогла бы остановить Майлза?

Подношу стакан с водой к губам, делаю глоток, чтобы подавить подступивший к горлу ком. Пустое место папы за столом ощущается болезненно, как заноза.

Я стараюсь стать лучше: быть спокойнее, умнее. Стараюсь больше не создавать проблем и убеждаю себя, что делаю это ради него. Но правда в том, что я больше не испытываю желания познавать мир. Он не так чудесен, как казалось юной Эмме. Он полон тьмы – боли и страданий, – и как только эта тьма поглощает тебя, нет смысла гнаться за светом. Тьма всегда побеждает. Каждое счастливое воспоминание омрачается реалиями жизни и становится грустным.

Чувствую тяжесть и одиночество.

Иногда мне хочется снова стать той девочкой, которая радовалась бесконечным возможностям солнечного дня. Той юной мной, что бегала по двору, пока в боку не начинало покалывать от слишком частого дыхания, ловила пауков в доме и выпускала во двор (пока кто-нибудь не раздавил их ботинком) и тайком сбегала со школы, чтобы купить мороженое в ближайшем продуктовом.

Всё казалось приключением. Я жила полной жизнью каждый день, а теперь просто выживаю.

Глухой стук выводит меня из задумчивости. Сначала он кажется похожим на стук в дверь, но звук слишком уж монотонный – тук, тук, тук, тук – и явно доносится с нашего переднего двора.

Я заворачиваю маффин в салфетку и кладу его в сумку, затем иду к двери и распахиваю её.

В конце нашего двора мужчина в белой рубашке и тёмно-синих брюках устанавливает табличку «Продаётся» на границе нашего участка.

– Эй! – кричу я, бросаясь вперёд. – Что вы делаете?

Он поднимает на меня взгляд, протягивает руку и представляется с улыбкой:

– Роджер Смит.

Я поджимаю губы и упираюсь руками в бока:

– Ладно, мистер Смит, и что же вы, по-вашему, делаете?

Он убирает руку и потирает затылок.

– Объявление выходит сегодня, поэтому я хотел убедиться, что…

– Объявление? О чём вы говорите?

Моё сердце уходит куда-то в пятки, во рту пересыхает, когда я смотрю на табличку с раздражающим изображением лица Роджера и крупными красными буквами «ПРОДАЁТСЯ». Здесь наверняка какая-то ошибка. Этот дом для меня гораздо больше, чем просто жильё. Это был дом Мэллори, дом нашей мамы.

Роджер хмурится, бросая взгляд поверх меня.

– Ваш отец дома?

– Что?

Сердце начинает колотиться так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.

– Джон говорил, что будет занят сегодня, но он ещё здесь? – бубнит мужчина, но я перестаю слушать. Его слова – лишь фоновый шум к тому ужасу, который я начинаю испытывать.

Это неправда: папа бы мне сказал. Нельзя просто продать дом, не посоветовавшись с теми, кто в нём живёт. Этот человек не может говорить правду. Папа никогда бы так со мной не поступил.

– Нет! – кричу я, обхватываю руками столб таблички и вырываю его из земли.

– Эй! – возмущается мистер Смит, пытаясь схватить меня за руку. – Я просто делаю свою работу.

Я швыряю табличку на землю и топчу её, пинаю до тех пор, пока она не трескается.

– Мы не продаём наш дом!

Я надеялась, что уничтожение таблички заставит меня почувствовать себя лучше, но это не унимает жгучей боли в сердце. Неужели папа на самом деле решил продать наш дом?

Миссис Майерс, которая поливала цветы на своём газоне, бежит к нам.

– Эмма, всё в порядке!

Вовсе нет.

Она хватает меня за руку, оттягивая назад, и я позволяю ей. Не могу бороться со старушкой. Роджер поднимает табличку и отступает, смахивая грязь со своего поцарапанного изображения на ней.

– Я вернусь, когда мистер Адлер будет дома.

– Не утруждайтесь! – кричу я, сжимая кулаки и замахиваясь в пустоту, так как риелтор уже далеко от меня.

Он торопится обратно к своей машине и заводит её всего через несколько секунд после того, как запрыгивает, но миссис Майерс не отпускает меня, пока мистер Смит не отъезжает на безопасное расстояние – достаточно далеко, чтобы я не могла догнать его машину и нанести ещё больший ущерб.

– Разбитая вывеска не остановит твоего отца от продажи дома, – качает головой соседка.

Я смотрю на неё глазами, полными гнева и слёз. Ноздри раздуваются, губы дрожат.

– Вы знали?

Она вздыхает, потирая лоб.

Миссис Майерс и её муж живут по соседству: их дом, наш и тот, который раньше принадлежал семье Майлза.

– Я подозревала, что это лишь вопрос времени, – отвечает соседка.

Почему она говорит так, будто продажа дома – это вполне естественно? Неужели все, кроме меня, ожидали этого?

– Что вы имеете в виду?

Миссис Майерс переводит взгляд на небо. Наверное, так ей проще, чем смотреть на меня.

– Как ему теперь платить за этот дом?

Стискиваю зубы, чтобы не закричать. Она права, но я не хочу признавать это. Не хочу признавать, насколько изменилась моя жизнь. Время остановилось после смерти Мэллори. Папа часами искал её по берегам реки, а после того, как ему сказали, что она «предположительно мертва», едва находит силы, чтобы вставать по утрам с постели.

После ухода мамы Мэллори заботилась о нас, и никто из нас не знал, что делать без неё. Мы до сих пор не знаем.

Папа притворяется, что выполняет отцовские обязанности, но это не то же самое. В нём не осталось искры. Он словно оболочка человека, которым был раньше, и это так печально.

Миссис Майерс прокашливается.

– Почему бы тебе не зайти позавтракать?

Я всхлипываю и качаю головой:

– Нет. Мне нужно в школу.

Последнее, чего мне хочется, – это сидеть за её кухонным столом и рассказывать о своих чувствах. Она понятия не имеет, через что я прохожу и каково это, когда твоя жизнь рушится в одночасье и нет надежды, что всё исправится. Вот чего мне хочется: я хочу вернуть свою прежнюю жизнь. Она не была идеальной, но была лучше, чем сейчас.

– Хорошо, – вздыхает Миссис Майерс, обеспокоенно глядя на меня. – Просто постарайся не попадать в неприятности.

Неохотно киваю и ухожу.

Это неправильно. Этот дом – всё, что у меня осталось от Мэллори. И от мамы. Я не хочу, чтобы его у меня отняли. Разве я ещё недостаточно потеряла?

Мы живём примерно в пятнадцати минутах ходьбы от старшей школы Кардейл, или в десяти, если срезать через кукурузное поле мистера Кэмпбелла. Но сейчас у меня нет сил на бег, если он меня вдруг заметит.

Я смотрю себе под ноги, с трудом переставляя их одну за другой по тротуару. С неба срывается капля и приземляется мне на голову. Смотрю на облака и загадываю, чтобы пошёл дождь. Бросаю вызов Вселенной, чтобы она сделала мою жизнь ещё более несчастной, чем она есть сейчас.

Возможно, я пугаю её, потому что добираюсь до школы без малейшего намёка на дождь. Однако небольшого облегчения недостаточно, чтобы поднять мне настроение.

Школьный двор утопает в аккуратно подстриженных кустах и деревьях, которые контрастируют с трёхэтажным кирпичным зданием. Окна с белой отделкой настолько велики, что занимают почти столько же места, сколько и кирпичная кладка.

Для многих это место возможностей и отражение их высокого положения в обществе: родители гордятся тем, что их дети учатся в старшей школе Кардейл, считавшейся первой ступенькой на пути поступления в Йельский и Гарвардский университеты. Для меня же это просто ещё одно место, где я не чувствую себя своей.

После смерти Мэллори все относятся ко мне как к прокажённой, делая вид, что меня не существует. Многие отказываются верить в то, что это сделал Майлз, а те, кто верят, винят меня и мою семью.

«Судить его как взрослого – слишком сурово», – говорят они. Некоторые ученики нашей старшей школы даже устраивали протесты с плакатами у здания суда. Ходят слухи, что Майлз отказался оспаривать обвинения. Он признал себя виновным, несмотря на рекомендации своего адвоката.

В данный момент я чувствую себя слишком уставшей и равнодушной, чтобы волноваться. К тому же я давно привыкла быть одна.

Входя в школу, я ожидаю увидеть привычную картину, как одноклассники отворачиваются от меня, пряча взгляды, но сегодня все странно перешёптываются, глядя мне вслед.

Коридор полон учеников, как будто они ждали меня, и жар поднимается по затылку. Чего они хотят?

Я иду к своему шкафчику, провожаемая косыми взглядами и приглушёнными голосами, но резко останавливаюсь, крепче сжимая лямки рюкзака, и сглатываю.

На шкафчике жирными красными мазками краски, настолько свежими, что они стекают по металлической двери, выведено одно слово: «Лгунья». Под ним скотчем приклеен сложенный лист бумаги.

Я отрываю его и разворачиваю, обнаруживая штраф за нарушение правил дорожного движения с фотографией в углу. За рулём Майлз, а рядом с ним девушка. Фотография размытая и пикселизированная, но кто-то большими буквами написал моё имя и указал на него стрелкой.

Штраф выписан 5 апреля, в 16:36.

Прямо перед смертью Мэллори.