Текст книги "Верни меня во вчерашний день (ЛП)"

Автор книги: Жасмин Литтл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 20
Эмма

Майлз протягивает мне руку, словно оливковую ветвь, – первый мирный жест между нами за эти годы.

– Клянусь, я не уйду из поля твоего зрения, – его голос звучит уверенно, взгляд твёрд. Он не лжёт.

Я смотрю на его протянутую ладонь, как на обещание. Меня тошнит, я не знаю, как реагировать на его признание. Я должна радоваться, что он мне верит, но мне страшно, потому что это напоминает мальчика, который безоговорочно доверял мне. Из-за этого совсем не хочется его ненавидеть. Из-за этого хочется верить, что память, возможно, меня подвела.

Я осторожно принимаю его ладонь, и он обхватывает мои пальцы своими. Тепло искрой пробегает по моей руке. Прикосновение такое чуждое и в то же время знакомое, что я не знаю, как к нему относиться.

Я вздыхаю, не зная, что делать. Я привела Майлза сюда не для того, чтобы он нашёл «прошлую меня». Я лишь хотела увезти его как можно дальше от Мэллори, а это был самый простой вариант. Но, возможно, подсознательно я нуждалась в том, чтобы он мне поверил.

Майлз отпускает мою руку и быстрым движением засовывает свою в карман. Его лицо бледное, лишённое всякого цвета, а кудрявые волосы прилипли ко лбу от пота.

Неужели он действительно пробежал весь этот путь? Из-за меня?

Мы смотрим друг на друга слишком долго. Я знаю, что должна отвести взгляд, но не могу. Впервые за долгие годы он хочет быть рядом со мной. Я не знаю, как это воспринимать.

Я понимаю, что гнев внутри меня не должен утихать. Он должен быть таким же сильным, как в тот момент, когда Майлз столкнул Мэллори с моста. Даже если он клянётся, что не сделает ничего подобного, мне известно, что он на это способен.

И всё же из-за того, что Майлз выглядит так, будто его вот-вот стошнит, мне очень трудно его ненавидеть. Возможно, это потому, что всё это время в глубине души я желала ошибаться. Как бы я хотела, чтобы он был таким же безобидным, как тот мальчик, который пришёл к моему домику на дереве в поисках Дюка, но я-то знаю правду.

Сжимаю подол своей футболки и тереблю ткань, отвлекаясь от странных чувств, бушующих внутри. Мне хочется верить, что спасти Мэллори так же просто, как и всё остальное, но я сомневаюсь.

Майлз делает вдох и прикусывает губу, оглядываясь по сторонам:

– Мы не можем просто стоять здесь.

Он идёт обратно к машине, а я не могу сдвинуться с места. Я не знаю, что делать дальше, и новая волна тревоги захлёстывает меня. Майлз меня ненавидит, но сказал, что не уйдёт. Что нам делать до конца дня?

Ещё даже шести часов нет.

Это не должно иметь значения, пока Майлз находится подальше от Мэллори, но что-то в том, как он теперь идёт мне навстречу, заставляет меня нервничать. Будет ли неловко? Будет ли он относиться ко мне по-человечески или будет весь день вести себя так, будто ему противно? Судя по тому, как он ведёт себя в последние дни, вряд ли стоит ожидать от него вежливости.

Взяв канистру с бензином, Майлз подходит к задней части машины и заливает топливо в бак. Затем открывает свою дверь и поднимает голову. Его взгляд, глубокий и нежный, останавливается на мне:

– Эмма?

– Да?

– Садись в машину, – велит он.

Я делаю шаг вперёд. Ноги словно наливаются свинцом, пока я тащусь к пассажирскому месту и сажусь рядом с Майлзом.

Он держит руль, но не трогается с места. Поджимает губы, задумавшись и глядя куда-то вдаль, погружённый в свои мысли. Майлз всегда был молчуном, обдумывающим каждую деталь окружающего мира.

– Как это возможно? – шепчет он.

– Я не знаю.

Майлз наклоняет голову, внимательно глядя на меня. Его взгляд скользит по мне – с головы до ног.

– Как далеко… то есть, ты… не понимаю…

В его голосе слышится нервозность – я вижу, как его мозг лихорадочно работает. Ему важно понимать, как всё устроено. В детстве он постоянно разбирал свои игрушки на части, только чтобы потом собрать их заново.

– Я вернулась на год назад, – отвечаю я, нервно потирая руки. – И тоже ничего не понимаю.

– Целый год?

– Ровно год.

Майлз откидывает голову на подголовник и делает медленный, глубокий вдох, прежде чем выдохнуть:

– Как ты здесь оказалась?

Я пытаюсь вспомнить, но всё кажется таким неправдоподобным и туманным:

– Не уверена, что смогу это объяснить.

Он снова поворачивает голову ко мне:

– Может, попробуешь?

Его взгляд слишком тяжёлый для меня – я не могу смотреть ему в глаза. Я кусаю губы и отвожу взгляд, потому что боюсь говорить об этом вслух. Как будто рассказ о том, что произошло, может всё испортить. С чего начать? Где начало? Я даже не знаю, как объяснить прошедший год, чтобы у меня не наворачивались слёзы и не горели лёгкие.

– У меня есть привычка ходить к мосту, где… – слова застревают в горле, потому что я не могу произнести это вслух, не переживая всё заново в уме.

– Где она умерла, – шепчет Майлз, заканчивая моё предложение.

– Я сидела на парапете и смотрела вниз, на камни…

– Ты что? – Его глаза округляются, и его выражение лица могло бы сойти за шлепок по рукам. Когда мы были детьми, он проявлял такую же заботу каждый раз, когда у меня возникала плохая идея, и меня нужно было наставить на путь истинный.

Я закатываю глаза:

– Радуйся, что я это сделала, иначе мы бы сейчас не разговаривали.

Майлз опускает подбородок, как нашкодивший щенок, и жестом просит меня продолжать.

– Шёл дождь, я поскользнулась и упала. – Я хмурю брови и почёсываю щёку. – Но я не должна была выжить. Когда я смотрела вниз, там было столько острых камней, а река была неглубокой. Но когда я упала, камни словно исчезли, и я ушла под воду с головой.

– Река изменилась? – удивляется он.

– Как я сказала, я тоже этого не понимаю. Я подумала, это как-то связано с Мэллори, раз всё случилось на том же мосту, но решила не зацикливаться на этом. Я увидела в этом шанс на спасение Мэллори.

– Как ты собираешься вернуться? Ты же не собираешься прыгать с моста? – В его голосе слышится дрожь, будто он напуган.

А чего ему бояться? Он же меня ненавидит, верно? Какое ему дело до того, что я делаю?

– Я так далеко не загадывала, – отвечаю я.

Он потирает переносицу:

– Хорошо, ладно, мы что-нибудь придумаем. Только не… не делай этого.

Парень, который говорил, что больше не будет меня спасать, не сдержал своего слова и снова пытается меня защитить.

– Я и не собиралась, – пожимаю плечами я. Желудок скручивается от смущения, потому что у меня не получается ненавидеть Майлза.

– Хорошо, – шепчет он.

Снова наступает тишина. Никто из нас не знает, что сказать.

– Ну… что дальше? – спрашивает он. – Я имею в виду, мы почти в Ланкастере. Ты хотела увидеть маму?

Я качаю головой:

– Я просто хотела увезти тебя подальше от Мэллори.

«Прошлая Эмма» так сильно хотела к маме, что я решила воспользоваться этим идеальным предлогом. Тем более, Мэллори сказала Майлзу, что именно поэтому я веду себя странно. Это имело смысл. Я знала, что он не станет задавать вопросов.

Майлз кивает, глядя в окно:

– Значит, это был просто предлог, чтобы заставить меня провести четыре часа в пути?

– Да. – Это слово даётся мне с трудом, потому что я больше не знаю, как с ним разговаривать.

– Хорошо. – Он постукивает по рулю. – Ну, тогда нам пора домой.

Мне хочется верить, что Майлз честен со мной, но в глубине души я сомневаюсь. Сейчас он находится за сотни миль от моей сестры, и даже несмотря на всю неловкость, я бы хотела, чтобы так и оставалось.

– Или нет, – добавляет Майлз.

– Я ничего не говорила.

Он приподнимает бровь, как бы говоря: «Серьёзно?»

– Что?

– Ничего.

– Говори! – приказываю я, скрещивая руки на груди и нахмурившись.

– Я ещё не совсем разучился тебя читать, – вздыхает Майлз, заводя машину.

Что это значит? У меня было глупое лицо, или он притворяется, что умеет читать мои мысли?

Майлз качает головой, глядя в окно, всё ещё собираясь с мыслями и раскладывая их по полочкам, словно это его основная работа.

Затем его глаза расширяются, и он снова смотрит на меня:

– А что насчёт «другой тебя»? Что она здесь делает? – медленно произносит Майлз, подчёркивая каждое слово.

Я отвожу взгляд к окну, потому что знаю: ему не понравится то, что я собираюсь сказать.

– Это неважно.

– Нет, важно.

– Я сбежала из дома.

– Почему?

Я пожимаю плечами. Не думаю, что смогу сказать ему правду, потому что это всё ещё слишком болезненно. Я не могу рассказать ему о том, как чувствовала себя настолько одинокой и ненужной, что сбежала, чтобы найти маму, надеясь обрести хоть какое-то ощущение принадлежности.

Его брови сходятся на переносице:

– Нельзя сбегать просто так. Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?

– Всё было хорошо, – отмахиваюсь я.

Майлз приоткрывает рот и смотрит на меня так, будто я теряю рассудок:

– Ничего хорошего в этом нет. А если бы ты пострадала?

– Я не пострадала.

Правда в том, что я прекрасно знала, насколько это небезопасно, но мне было всё равно.

– Скажи мне, куда ты – другая ты – направляешься, и мы отвезём её домой.

– Нет, – отрезаю я. Я знаю, что другой мне сейчас очень одиноко, но мне нужно держать Майлза подальше от Мэллори. – Со мной всё будет в порядке. Я сама доберусь домой.

– Ты это серьёзно? Куда едет тот автобус?

– Это не имеет значения.

Другая «я» едет в автобусе домой. Из-за множества остановок и пересадок на обратную дорогу у меня ушёл целый день. Затем я ещё два часа шла пешком к нашему дому, минуя Оклендский мост в начале шестого.

Но я не хочу, чтобы Майлз ехал в том направлении. Я не знаю, что произойдёт, если я пересекусь с собой.

Так безопаснее. Он здесь, вдали от Мэллори, и я не хочу ничего менять.

– Так вот оно что? Ты просто не собираешься отвечать на мои вопросы?

Я замолкаю, вжимаясь в сиденье и желая, чтобы оно поглотило меня целиком, и не произношу ни слова.

– Ты всё такая же упрямая, – бормочет Майлз.

– Кого это волнует? – горько усмехаюсь я, обращаясь в пустоту и не ожидая ответа.

– Меня, – его голос звучит так тихо, что я едва слышу.

Ладони становятся липкими, я сжимаю их в кулаки и смотрю на лицо Майлза, ища хоть малейший признак лжи. Его нет, а мне так хочется, чтобы он был.

– Ты же не всерьёз? – спрашиваю я.

Он ёрзает на сиденье:

– Как будто тебе виднее.

– Что ты имеешь в виду?

– Забудь, – отрезает Майлз, тряхнув головой. – Мы застряли вместе, так что давай постараемся не ссориться.

Я скрещиваю руки на груди, кипя от злости. Это он начал ссору и даже не собирается её закончить! Разве это справедливо?

– Тебе всё равно. Ты меня ненавидишь.

– Я тебя не ненавижу.

– Ненавидишь, – настаиваю я.

Не знаю, зачем я всё это выясняю, если сейчас это не имеет значения. Майлз идёт на уступки, так зачем я поднимаю эту тему? С чего вдруг у меня появилась такая ненасытная потребность спорить с ним? А может быть, мне просто нужно доказать себе, что много лет назад я приняла правильное решение?

Его грудь вздымается и опускается. Секунда тишины, пока я жду его ответа.

– Я ненавижу ту, кем ты стала, – шепчет он. – Это не ты.

Пространство будто сжимается вокруг меня, и я перестаю дышать. Я никем не стала. Я всегда была такой. Той, кто не могла не совершать ошибок на каждом шагу. Вот кто я есть. Вот почему меня так сложно любить.

Глава 21
Майлз

– Я всегда была такой, – бормочет Эмма.

– Нет, не была, – мой взгляд скользит по ней: от нахмуренных бровей и опущенных глаз – к сжатым в кулаки рукам.

Она не всегда была такой грубой и замкнутой. Я точно не знаю, когда это началось, но Эмма стала отдаляться от меня ещё до трагедии с Дюком. Из единственного человека, который, как мне казалось, никогда меня не обидит, она превратилась в того, кто причинил мне самую сильную боль.

У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю прежнюю улыбку Эммы.

Когда мы познакомились, я был ужасно застенчивым и у меня не было друзей, потому что мы только переехали в этот район. Но с ней было так легко общаться. Она обожала болтать, и когда она говорила, мир вокруг становился волшебным. Мы собирались не в парк, а на экспедицию на затерянный остров в Тихом океане. На её заднем дворе был не домик на дереве – это был за́мок. Каждое мгновение рядом с ней становилось приключением.

Иногда Эмма замолкала и задавала мне вопросы. Каждый раз, когда я отвечал, она наклонялась ближе, подпирая подбородок руками, и внимательно слушала. Даже когда я произносил всего несколько слов, она улыбалась так, будто мои глупые, незначительные мысли были чем-то важным. Это напоминало мне о том, как меня слушал папа.

Возможно, именно поэтому было так больно, когда Эмма отказалась от нашей дружбы. Она знала меня насквозь, во всех смыслах, и всё равно решила уйти. Неужели я был недостаточно хорош для неё?

Честно говоря, впервые за долгое время я вижу в ней прежний огонёк. То, как она набросилась на меня два дня назад и не желала слышать «нет», наводит меня на мысль, что прежняя Эмма всё ещё где-то глубоко внутри.

Она больше не произносит ни слова, и я тоже молчу. Не знаю, как осмыслить всё это и как вести себя с ней. Меня переполняют неразрешённые чувства: ненависть к тому, как она со мной обошлась, смятение, охватившее меня в тот момент, и то, как замирает моё сердце, когда она смотрит на меня.

Я завожу машину и трогаюсь с места.

– Куда мы едем?

– На заправку, – отвечаю я. Мы не можем стоять на обочине вечно. – Нам нужно дозаправиться до конца.

Эмма кивает, принимая мой ответ, и мы снова погружаемся в неловкое молчание. Это не то, к чему я привык. Обычно именно она заполняет паузы в разговоре, но теперь единственный звук – шуршание шин по асфальту.

Когда мы подъезжаем к заправке, я выхожу из машины и заливаю бензин, не сводя глаз с Эммы. Она прислоняется к окну, выглядя разбитой и уставшей.

Не знаю, что на меня находит, но я не могу этого вынести. Я не выдержу провести с ней остаток дня, если она будет расстроена всё это время.

Я захожу на заправку, иду прямиком к морозилке с мороженым и выбираю шоколадное с помадкой.

Вернувшись в машину, я кладу его Эмме на колени. Пластиковая обёртка шелестит, соприкасаясь с её штанами.

– Зачем это? – удивляется она.

– Я подумал, что ты хочешь есть.

– Мороженое?

– Просто ешь. Я взял твоё любимое.

Эмма смотрит на батончик мороженого, но не открывает его.

Я никогда раньше не видел, чтобы она колебалась перед мороженым. Это её любимое лакомство – в чём же дело? Ей не нравится эта марка? Или её вкус изменился?

– Почему ты так добр ко мне? – спрашивает Эмма, не отрывая взгляда от мороженого.

– Не знаю. – Это правда. Я не понимаю, что чувствую и почему. Когда она сидит рядом со мной, я теряю равновесие и не могу сосредоточиться. Может, это старая привычка заботиться о ней проснулась, или просто я слишком взволнован, чтобы мыслить здраво.

Эмма сидит неподвижно, погружённая в свои мысли, и я не могу не гадать, о чём она думает. Почему её так волнует, что я добр к ней? Неужели она предпочитает, чтобы мы снова грызлись друг с другом?

При такой температуре мороженое скоро растает. Я протягиваю руку:

– Я открою.

– Нет, всё в порядке.

Эмма двигается молниеносно, и в следующее мгновение её рука оказывается поверх моей. Моё сердцебиение ускоряется от нежного тепла её ладони, и по какой-то причине я не могу отстраниться. Всё, о чём я могу думать сейчас, – как долго она меня избегала, а теперь вдруг снова рядом.

Это прикосновение ощущается иначе. Она не ведёт себя враждебно или грубо, а просто существует в одном пространстве со мной прямо сейчас.

Эмма отдёргивает свою руку:

– Прости…

– Почему ты меня оттолкнула? – выпаливаю я, руки дрожат от волнения, пробегающего по телу.

Мне нужно знать, а она ничего не объяснила тогда. Просто отмахнулась от меня и отказалась разговаривать. На этот раз Эмма точно не сбежит.

– Что?

– Почему ты оттолкнула меня тогда? – повторяю я медленнее.

Она возится с ремнём безопасности, ослабляет его, будто он слишком тугой.

– Ты знаешь, что произошло.

Я убираю руку, пытаясь найти ей место, но каждое движение кажется неправильным. Прикосновение Эммы остаётся как напоминание о том, какими мы были раньше.

– Нет, не знаю. Я сделал что-то не так?

– Ты ничего не сделал, – бормочет она.

– Тогда объясни, почему.

– Это не имеет значения!

– Имеет…

– Нет!

– Я хочу знать.

– Я убила Дюка! – выкрикивает Эмма, и слова повисают в воздухе.

Неосознанно придвигаясь с каждым предложением всё ближе и ближе, она оказывается всего в нескольких дюймах от меня, прямо над центральной консолью, и тяжело дышит, глядя мне в глаза.

– Да, – шепчу я. – Ты это сделала.

Эта часть истории мне хорошо известна, но того, что произошло потом, я не понимаю. Почему она не извинилась? Почему игнорировала и избегала меня?

Эмма отводит взгляд:

– И что, по-твоему, я должна была сделать? Я же не могла это исправить.

– Но ты даже не попыталась.

– Я не хотела.

Не могу поверить в слова, слетающие с её губ. Как она может говорить так, будто я не стоил того, чтобы за меня бороться? Неужели она так низко ценила меня и всё, через что мы прошли вместе?

– Почему? – умоляю я.

Она пожимает плечами:

– Сейчас это уже неважно.

Моё раздражение нарастает – меня злит, что она снова увиливает от ответа. Я бы не задавал эти вопросы, если бы они не имели значения. Я провёл бесчисленные часы, изводя себя этими вопросами.

– Почему ты не попыталась?

– Мы можем поговорить о чём-нибудь другом?

– Нет.

– Пожалуйста.

– Почему так сложно ответить на этот вопрос? – Мой голос снова повышается. – Ты хочешь, чтобы я держался подальше от Мэллори, и я иду тебе навстречу. Минимальное, что ты могла бы сделать, это…

– Я хотела, чтобы ты меня ненавидел, – произносит Эмма так быстро, что я едва успеваю распознать услышанное. Она подтягивает колени к груди и отодвигается как можно дальше на своём сидении. – Вот. Доволен?

– Что?! – вскрикиваю я. Своим признанием она словно бьёт меня под дых.

– Я хотела, чтобы ты меня возненавидел, потому что знала, что никогда не буду достаточно хороша для тебя.

Кровь стынет у меня в жилах, перекрывая ток к сердцу. Как она могла так думать? Она же была Эммой – единственным человеком, с которым я был по-настоящему близок в детстве. Неужели она правда считала, что одна ошибка сотрёт всё, что между нами было?

– Как ты могла так подумать?

– Потому что это правда. Я причинила тебе боль.

– Когда ты отвергала меня, мне было гораздо больнее, – признаюсь я. Эти слова слетают с языка так легко, будто я всю жизнь ждал, чтобы произнести их. Они были заряжены и ждали первого подходящего момента, чтобы выстрелить.

Эмма кусает губы и качает головой. Не знаю, мерещится мне или нет, но её глаза кажутся напряжёнными.

– Да ладно. Мы и так уже отдалялись друг от друга.

Я вспоминаю свой первый год в старшей школе и то, как мало мы виделись, когда учились в разных школах. Может, она права? Неужели наши отношения уже тогда были разрушены?

– Я думал, что я тебе не нужен.

– Я не знала, как пережить уход мамы и как поговорить с тобой об этом.

Я знал, что она расстроена из-за мамы, но она отмахивалась каждый раз, когда я поднимал эту тему, и делала вид, что с ней всё в порядке.

– Тебе стоило попытаться.

– Как я могла? Я убила Дюка. И когда это случилось, я подтвердила те слова, что говорила мама.

– Что ты имеешь в виду? Что она сказала?

– Неважно. Это было давно.

Я вспоминаю все те моменты, когда видел, как Эмма умоляла свою мать уделить ей внимание, и меня пробирает дрожь.

– Расскажи мне. Пожалуйста, – прошу я.

Эмма переводит дыхание и едва слышно шепчет:

– Она сказала, что меня слишком сложно любить, и, если я хотела, чтобы она меня любила, мне стоило вести себя лучше.

Меня переполняет ярость. Как эта женщина могла сказать Эмме что-то настолько ужасное? Как её вообще можно называть матерью? Я бы понял, если бы Эмма была плохим человеком, но та Эмма, с которой я рос – моя Эмма, – была девочкой, заслуживающей любви. Её мать так и не увидела, какая она удивительная.

– Тебе следовало рассказать мне, – еле выговариваю я. В груди разливается боль, мне хочется утешить её, но никакие мои слова не изменят прошлого.

– Я думала, ты будешь счастливее без меня.

– Что за чушь!

– Уверен? Ты вроде бы в порядке. Когда ты пошёл в старшую школу, у тебя появились новые друзья. Когда мы проводили время вместе, я чувствовала себя виноватой, потому что ты вёл себя неловко и незаинтересованно, как будто мыслями был где-то ещё. Мы бы всё равно отдалились друг от друга.

– Я вёл себя так не потому, что не хотел быть рядом с тобой, – возражаю я.

– Тогда почему?

Этот разговор напоминает поднятые высоко в воздух белые флаги, как будто мы враждующие страны, делящиеся своими самыми сокровенными секретами. Мы не кричим и не спорим. Мы разговариваем так, как мне бы хотелось, чтобы разговаривали много лет назад, до того, как всё стало сложным.

Мои щёки горят, жар приливает к лицу, сердце бешено колотится. Её близость не помогает мне успокоиться. Скорее, она возвращает воспоминания о бабочках в животе, когда я смотрел на её длинные ресницы. Или о том, как фотографировал её, когда она останавливалась, чтобы понюхать цветок или пустить камешки по воде. Не думаю, что она догадывалась об этом, а если и догадывалась, то никогда не останавливала меня.

– Потому что ты мне нравилась, – выдыхаю я. – И это меня пугало.