Текст книги "Интерконтинентальный мост"
Автор книги: Юрий Рытхэу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)
Совершенно обессиленный и опустошенный Перси захлопнул альбом и услышал вызов видеофона.
– Перси, не откажешься пообедать со мной?
Роберт Люсин был вежлив, сдержан без обычной фамильярности.
Когда Перси спустился вниз, Роберт был один.
– Мы сегодня пообедаем вдвоем, – сказал Роберт Люсин, заметив, что Перси озирается в поисках Мишель. – Не возражаешь, если мы поедем в ресторан «Горфункель энд Сиифортс»? Это лучший на Аляске ресторан морской кухни. Как ты насчет рыбы и королевских крабов?
– Согласен! – весело ответил Перси.
Несмотря на то, что у него, во всяком случае, на посещение хороших ресторанов было достаточно денег, Перси не умел по-настоящему выбирать вкусную, дорогую еду. Для этого, наверное, надо было родиться белым человеком с туго набитым бумажником.
Столик в ресторане был заказан заранее, и миловидная девушка в длинном зеленом платье провела гостей в зал, к большому панорамному окну с видом на залив Нортон.
Роберт Люсин долго выбирал вино, обнюхивал пробки, бракуя одну бутылку за другой, пока не остановился на каком-то особенном вине, по его словам, привезенном из Франции.
– Ты был во Франции?
Перси отрицательно помотал головой.
– Тебе, как художнику, необходимо посетить эту страну, особенно Париж, – наставительно сказал Роберт Люсин. – Походить по музеям, подышать воздухом большого старого искусства. Скажем, осенью… Как ты на это смотришь?
Перси пожал плечами.
– Разумеется, «Тихоокеанский вестник» возьмет все расходы на себя… Номер в хорошем отеле. Кстати, должен тебе сказать, что именно французы понимают толк в хорошей еде… Но прежде я хочу тебе сделать подарок, – Люсин вытащил из кармана золотую фигурку пеликена, смеющегося божка. – Я знаю, что эскимосы делают пеликена из моржового бивня. Но это особый пеликен, золотой, и ни у кого такого нет.
Перси взял божка. Он был прекрасно сделан и удивлял неожиданной тяжестью. Но это действительно было прекрасное произведение.
Роберт Люсин разлил вино по бокалам и, подняв свой, сказал:
– За твои успехи. За твою поездку в Париж.
Перси сделал глоток. Вино было прохладным и приятно кисловатым. Оно щекотнуло язык, но в голове по-прежнему было ясно и светло.
Осторожно поставив бокал, Перси посмотрел прямо в глаза Роберту Люсину и спросил:
– Скажи мне прямо, за что мне все это?
Роберт Люсин словно ожидал этого вопроса. Он некоторое время не отвечал, будто полагая, что сам Перси уже знает ответ. Прихлебывая вино, он чуть насмешливо посматривал на своего собеседника.
– Я думаю, что ты уже догадался, – с улыбкой произнес Роберт Люсин. – И это хорошо, что тебе не надо втолковывать, как ребенку, что к чему. Когда я впервые увидел тебя, сразу понял, что с тобой можно иметь дело… Нет, Перси, и художник ты настоящий, твой талант вне всякого сомнения. Но сейчас не такое время, когда большие деньги платят просто за рисунки…
– Значит, тот тюбик желтой краски…
Роберт Люсин нервно огляделся.
– Ты прекрасно знаешь, что это была только краска и больше ничего, – сказал он, по-прежнему улыбаясь. – Это признал даже сам знаменитый Владимир Тихненко… Так что можешь быть совершенно спокоен. На тебе нет даже малюсенькой тени подозрения. Я это проверял по своим каналам. Да и ты сам должен был почувствовать это. Ведь товарищ Метелица по-прежнему любезен с тобой? Кстати, эта серия рисунков особенно понравилась в редакции «Тихоокеанского вестника», там, где изображен Начальник Советской администрации строительства Интерконтинентального моста. Ты по-прежнему остаешься специальным корреспондентом газеты на строительстве с перспективой стать сотрудником, который имеет неограниченные возможности разъезжать по своему усмотрению. Так что Париж у тебя может быть каждый год…
Голос у Роберта Люсина был будничный, деловой, словно ничего такого особенного не случилось, словно все шло по-прежнему. Да и если оглядеться вокруг, всё как будто на месте. Вон улыбающаяся официантка несет большое блюдо, на котором вперемежку с мелко колотым льдом устрицы, крабы, моллюски и еще какие-то неведомые Перси морские гады… Кругом ели, пили. За соседним столиком влюбленная пара. А там, дальше, столик с таким же большим блюдом, где уже растаял искрящийся при искусственном освещении лед.
Перси всегда инстинктивно отгонял мысль о своем возможном соучастии во взрыве макета-моста в Уэлене. Он даже не помнил, каким образом остался этот тюбик желтой краски там, на стройке. Возможно, что случайно выронил его, но чтобы специально оставлять, вот уж этого не было! Он может в этом поклясться!
На столе лежала та же лакированная коробочка, и Роберт Люсин уже успел положить себе в рот таблетку. Коробочка была открыта, словно приглашая Перси воспользоваться. Он почти отвык от них, но тогда Люсин снабдил его большим запасом, которого хватило надолго. Они придавали уверенность, и Перси принимал их перед тем, как пойти рисовать макет-мост…
– Бери! – в голосе Люсина было почти приказание.
– Нет, мне больше нравится вино, – ответил Перси.
Он смотрел прямо в глаза Роберту Люсину, и у него было огромное, едва сдерживаемое желание опрокинуть на него столик, ударить этой большой запыленной бутылкой по голове с аккуратной, волос к волоску, прической.
– Как хочешь, – Роберт Люсин демонстративно взял еще одну таблетку и медленно положил ее в рот.
Перси знал, что сейчас у его собеседника приятная прохлада во рту, блаженство во всем теле, легкость в голове. Вот почему ему так легко выдерживать взгляд Перси, хотя надо быть круглым идиотом, чтобы не видеть в нем бессильную ненависть.
– Хочу тебе сказать, дорогой Перси, что мы можем найти другого человека, который возьмется оказать нам услугу за гораздо меньшее вознаграждение, чем ты… Почему мы остановились на тебе? Потому что нам, борцам за высшую идею человеческой справедливости в мире, не безразлично, кто с нами. Мы знаем о твоей ненависти к коммунистам, о том, какой вред они причинили тебе лично. Давай посчитаем, Перси. Первое – они выдвинули идею строительства Интерконтинентального моста, и главный проект основан на идеях русского инженера Борисова. И ты лишился родины – острова Малый Диомид. Второе – они отняли у тебя невесту, значит, лишили тебя будущего, обрубили твой корень жизни. Третье – на песенно-танцевальном фестивале в Уэлене Иван Теин унизил твоего отца…
– Прости…
– Слушай меня дальше! – нетерпеливо поднял руку Роберт Люсин. – Унизил тем, что заставил при всех помириться с ним, заключил его в объятия… Далее…
– Я не хочу тебя слушать! – сказал Перси. – Все это я знаю лучше тебя, и мои обиды – это мои обиды.
– Но и мои, как твоего ближайшего друга!
Горькая усмешка Перси не ускользнула от внимания Роберта Люсина, и он в нетерпении сказал:
– Я понимаю некоторую усложненность твоей художественной натуры и уважаю ее… Но в данном случае тебе лучше последовать моему совету. Твоя идея выигрыша в Аляскинскую лотерею – это ребячество, несерьезно. Неужели ты думаешь, что там идет честная игра? Однако если уж тебе так хочется, можно устроить, что выиграешь ты.
– А устроишь это, как всегда, ты.
– Извини, Перси, но я должен тебе сказать, что я могу многое. Не я лично, разумеется, но с помощью моих друзей, которые не заинтересованы в строительстве Интерконтинентального моста.
– Но чем угрожает вашим друзьям мост? – пожал плечами Перси. – Он ведь строится в Беринговом проливе, между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом.
– Мы против распространения коммунизма!
Перси усмехнулся.
– Что тут смешного? – насторожился Роберт Люсин.
– Я вспомнил Адама Майну, который сказал, когда узнал о строительстве моста, примерно то же самое – что по этому мосту в Америку ввезут коммунизм.
– Кстати, ваш Адам Майна не так уж далек от истины…
Роберт Люсин приступил к еде, и по тому, как он уверенно обращался с разного рода приспособлениями, при помощи которых можно извлечь из клешней королевских крабов вкусную мякоть, было видно, что он знал толк в хорошей еде.
У Перси совершенно пропал аппетит, и он больше пил вино, орошая высохшее от волнения горло.
– Почему не ешь? – дружелюбно спросил Роберт.
– Неохота.
– Ты съешь таблетку, и сразу появится аппетит.
– И таблетки не хочется…
Роберт Люсин поднял глаза на Перси. Взгляд был жесткий, отнюдь не дружелюбный.
– Дорогой мой Перси, – сказал он, не сводя с него глаз, – у нас ведь есть и другие способы заставить человека работать на нас. Ведь о том, что ты оставил желтую краску на макете-мосту в Уэлене, знаю и я. Точнее, знаю, что за краска там была. И об этом могут узнать и там, на советском берегу.
У Перси было такое ощущение, что его сунули целиком в раскаленную печь, затем окунули в ледяную воду. Он весь покрылся испариной.
Разговаривая, Роберт Люсин ел, вкусно обсасывая крабовые клешни, время от времени прихлебывая, вино.
Со стороны беседа могла показаться вполне мирной и спокойной.
– Это весьма просто – сделать так, чтобы в руках русских или американцев оказались убедительные документы, доказывающие безо всяких сомнений твою причастность к взрыву макета-моста. Тогда – суд и позор. Вместо славы и богатства. Пожизненное заключение и полное исчезновение из людской памяти…
Роберт Люсин вполне дружелюбно улыбнулся ошеломленному Перси.
– В противном случае – то есть в случае твоего согласия сотрудничать дальше – все! Даже выигрыш в Аляскинскую лотерею, хотя и без этого у тебя будет достаточно денег. А главное – слава и всеобщее восхищение.
– А если все же дознаются?
Перси произнес эти слова хрипло, едва выдавив из себя.
– Это невозможно сделать! Мне объяснили знающие люди и убедили, что раскрытие причины взрыва без наших данных невозможно. Никоим образом! Когда-нибудь я тебе объясню. Для этого нужно много времени. Само по себе обеспечение нераскрытости – это настоящее изобретение, подлинно научное достижение.
Роберт Люсин заботливо посмотрел на опустевший бокал Перси, взял бутылку и услужливо наполнил его.
– Ну, как дальше будем жить?
Перси приблизил к своим губам бокал и вдруг неожиданно спросил:
– А нет ли здесь чего-нибудь покрепче?
– Почему нет? – оживился Роберт Люсин. – Мисс! Виски? Русскую водку?
– Русскую водку, – сказал Перси.
– Может быть, все-таки одну таблетку? – Люсин знаком показал на раскрытую лакированную коробочку.
– Нет! – отрицательно покачал головой Перси. – Лучше водку.
Он со вкусом выпил большую рюмку, не разбавляя ее содовой, и принялся за еду.
Перси никогда не думал, что водка может так действовать: как будто тело пьянело, наливалось сладкой слабостью, а голова оставалась совершенно ясной, трезвой.
Пришлось выпить вторую рюмку.
– Ты пьешь, как русский, – одобрительно заметил Роберт Люсин.
– Русские, кстати, не пьют, – ответил Перси. – Сколько я у них был – ни разу не предлагали спиртное. У них ведь уже несколько десятков лет сухой закон и полное запрещение всяких психогенных препаратов, а также курения табака.
– Извини, Перси, – пробормотал Роберт Люсин.
Обед заканчивался. Люсин подозвал официантку и попросил счет.
По дороге в гостиницу он спросил у Перси:
– Ну как?
– Я пьян, – ответил Перси, хотя по-прежнему голова у него была ясна, но почему-то заплетался язык и во рту было горько.
– Я надеюсь, ты будешь умницей…
– Я собираюсь завтра в Ненану, – сказал Перси. – Я должен выиграть. Так чует мое сердце.
– Мы с Мишель поедем с тобой, – дружески похлопав его по плечу, сказал Роберт. – Может, наше присутствие поможет тебе.
Помогая Перси войти в его номер, Роберт Люсин на прощание подмигнул.
Мишель внимательно, не перебивая, выслушала рассказ Роберта Люсина. Ее волнение выдавалось только тем, что она время от времени постукивала красиво накрашенными ногтями безымянного и указательного пальцев по лакированной коробочке, точно такой же, как у Роберта.
– Не понимаю, чего он заупрямился? – недоумевал Роберт Люсин. – Раньше он всегда был такой послушный, податливый, а тут будто его подменили.
– А не могли его обработать там, на советской стороне? – спросила Мишель.
– Это исключено.
– Тогда что же это такое?
– По-моему, у нас с самого начала был допущен промах, – задумчиво произнес Роберт Люсин. – Мы напрасно внушили ему мысль о его исключительных художественных способностях.
– Но, согласись, он действительно талантлив.
– Знаешь, в этом деле, Мишель, – я имею в виду художественное творчество, – при желании шкалу оценок можно двигать куда угодно. Да, несомненно, способности у него есть, но о таланте и высокой художественности могут сказать только специалисты.
– Были отзывы и специалистов, – напомнила Мишель.
– Большинство из них организовал я, – самодовольно признался Роберт Люсин. – Хотя честно скажу, эти специалисты и впрямь признали большие способности Перси Мылрока. Они называли его самородком.
– Значит, он не взял таблетку? – спросила Мишель после некоторого молчания.
– Категорически отказался. Но пеликена взял.
– Но странно, что при этом напился…
– Меня беспокоит вот что: не установил ли он связи с тем, что глотал таблетки в то время, когда оставил тюбик желтой краски на макете-мосту в Уэлене? Но пеликена взял, – с удовлетворением повторил Роберт Люсин, встал с кресла и подошел к большому окну. На другом берегу залива Нортон на посадку заходил большой рейсовый дирижабль «Аляскан Эрлайнз», украшенный профилем первого эскимосского летчика – Чарлза Томсона-старшего.
– Впрочем, не думаю, – продолжал Роберт. – Об этом он не мог догадаться сам. Он не хочет принимать таблетки, потому что был наркоманом и их вид так похож на другие психогенные препараты, что это его настораживает… А потом, ради осторожности, я не мог настаивать. По-моему, единственное объяснение всему – это то, что он возгордился, возомнил себя великим художником.
– Ну и пусть будет великим художником!
Люсин посмотрел на Мишель.
– Вот это и плохо. Всякий мало-мальски возомнивший о себе художник прежде всего хочет быть независимым. Это было причиной всех конфликтов со своими правительствами поэтов, художников, артистов, писателей во все времена, с эпохи наскальных рисунков и до сегодняшнего дня. Думаешь, для чего ему нужен выигрыш в лотерею? Чтобы отделаться от нас! Понимаешь, настоящий художник отличается от ремесленника еще и тем, что не любит быть на коротком поводке. Пусть даже золотом. Вот почему многие из них предпочитали свободу в нищете богатству и обеспеченности при некоторой регламентации их творческой деятельности…
– Ты прекрасно знаешь, что он наш последний шанс, и мы не можем его упустить, – сказала Мишель. – Может быть, дать ему выиграть в лотерею?
– Ни в коем случае! – отрезал Роберт Люсин. – Тогда возомнит о себе такое, что пошлет нас к черту! Но самое главное, это то, что теперь он знает, кто мы. У него может хватить глупости связаться с каким-нибудь журналистом, любителем сенсаций, и выложить все, что он узнал сегодня.
– Ты ему рассказал?
– Другого выхода у меня не было.
– Он действительно пьян?
– Он выпил две большие рюмки русской водки. И полагаю, что спит.
– А если не спит? И уже ушел?
– Портье предупрежден, – успокоил ее Роберт. – Я сказал, что полетим вместе в Ненану. Пусть знает, что ему теперь не отделаться от нас. А потом, я уже говорил, – у него пеликен.
– И все-таки, может быть, лучше дать ему выиграть? – сказала Мишель. – Продемонстрировать ему наши возможности. В конце концов, несколько сот тысяч долларов – не такие уж большие деньги. Их вполне можно отнести на расходы по операции.
– А если он удерет с этими деньгами?
– Послушай, Роберт, куда удерет? К себе же на Малый Диомид, в худшем случае, то есть туда, где он должен быть по нашему плану!
– Посмотрим! – уклончиво сказал Роберт Люсин.
Когда Перси проснулся, в комнате было светло: в Номе в конце апреля темнеет поздно.
Голова по-прежнему была ясна, хотя во рту было сухо и противно. Он встал с постели, на которой лежал одетый, быстро разделся, принял душ и вытащил из бара-холодильника запотевшую бутылку «Китового тоника». Большой стакан со льдом утолил жажду и прибавил бодрости.
Перси еще раз постарался в мельчайших подробностях вспомнить беседу с Робертом Люсином. Нельзя сказать, чтобы он не догадывался о той роли, которую играли силы, стоящие за ним в борьбе против Интерконтинентального моста. Ослепленный ненавистью к Петру-Амае, ко всем тем, кто лишил его Френсис, родного Иналика, Перси невольно искал тех, кто разделил бы с ним его чувства. И он нашел их… Но не представлял, что за этим последует. Ведь и слепому ясно, что взрыв макета-моста в Уэлене – это только репетиция. И ему это теперь ясно.
Что сказал Роберт Люсин о лотерее? Могут и выигрыш устроить? Выходит, куда ни пойдешь, наткнешься на них. Не исключено, что и в Администрации строительства у них тоже есть свои люди. Тогда почему они остановились на нем? А может, и его рисунки уж не так талантливы?
Перси открыл большую папку, в которой лежало большинство его произведений. Он долго рассматривал их, не зажигая большого света. Они волновали его, он вспоминал и заново переживал чувства, которые испытывал, когда рисовал. Нет, в них определенно что-то есть.
Вот наброски к портрету Френсис. Вот последний. В лице что-то улавливается. Ах, если бы можно было с ней подольше поговорить! Просто поговорить, даже не дотрагиваясь до нее. И тогда по памяти он мог бы написать такой портрет! А вот и Мишель Джексон. Очень неплохо! Он уловил ее облик: за этой нежностью и хрупкостью – стальная воля.
На ночном столике стоял пеликен – смеющийся веселый божок, символ удачи, талисман благожелательности.
Было не так уж поздно. Он включил видеофон и попросил соединить с номером Мишель Джексон. Она появилась на экране в облегающем ее одеянии, красивая, соблазнительная.
– Я хотел бы принести вам рисунок…
– Я буду рада тебя видеть, Перси.
В номере у Мишель он застал Роберта Люсина. Едва только Перси вошел, как тот демонстративно заторопился и игриво сказал на прощание:
– Смотрите, не проспите! Рейсовый дирижабль уходит на Ненану в девять утра!
Проводив гостя, Мишель вернулась в комнату, уселась в кресло напротив Перси и протянула ему раскрытую лакированную коробочку.
Поколебавшись, Перси сказал:
– Потом…
Глава девятая
Еще за завтраком Перси понял, что Мишель и Роберт не упустят его из виду. Внешне все было как нельзя лучше. Оба они обхаживали его, будто он и впрямь знаменитость. Перед посадкой на дирижабль несколько репортеров местной печати пытались взять интервью у Перси, фотографировали его у трапа.
Улыбаясь всем, пожимая руки, Перси, однако, помнил как бы мимоходом сказанное вчера Робертом Люсином: «Мы можем устроить все, даже выигрыш в Аляскинскую лотерею…»
Мишель выглядела как всегда прекрасно, несмотря на довольно бурно проведенную ночь. Она держала себя как настоящая леди в шубе из шкуры какого-то экзотического, явно не аляскинского зверя. Но, честно говоря, идти с ней рядом было приятно. Она часто наклонялась к Перси, всячески давая понять окружающим, что этот небрежно одетый эскимос близок к ней и она предпочитает его всем другим, в том числе и второму спутнику, человеку неопределенной национальности и неопределенного возраста.
Их посадили в первый класс, хотя лететь было совсем недалеко. Каюта находилась в носовой части гондолы, далеко от двигателей, и полет создавал полную иллюзию парения, бесшумного скольжения в вышине.
Машина летела низко, и это была воистину высота птичьего полета, с которой все на земле хорошо различалось: оттаивающие горные склоны, остатки снегового покрова, синий набухший лед на реках.
По расчетам Перси, Танана должна двинуться двадцать девятого апреля, во второй половине дня между тринадцатью и шестнадцатью часами. Чтобы быть совершенно уверенным, он покрыл своими ставками промежуток в пять часов – от двенадцати до семнадцати часов. Весь огромный корабль был заполнен азартными игроками, слетевшимися со всех концов мира. Резко выделялись несколько богатых мексиканцев, японцы и китайцы.
Перси неподвижно сидел в своем кресле, и со стороны казалось, что он погружен в созерцание прекрасных видов, сменяющихся один за другим в широком иллюминаторе каюты первого класса. Он был спокоен. Ни в одном, даже самом укромном уголке его души при всем старании никто не нашел бы ни единого облачка, ни даже малейшего намека на сомнение.
Он довольно равнодушно смотрел на землю, а мыслями своими уже был в Иналике, на родном острове Малый Диомид. Перси уже видел свой дом-студию. Сначала он выбрал себе место выше старой церквушки. Но зимой там много снегу, и порой местонахождение храма можно было угадать лишь по торчащему из сугроба кресту. Конечно, оттуда прекрасный вид, но в непогоду никуда не доберешься. Северный конец испорчен нависшим под проливом пролетом моста. Строиться даже в тени такого грандиозного сооружения, как Интерконтинентальный мост, Перси не хотел.
Оставалось только одно место: за отчим домом, на южном конце селения. Правда, это почти на мысу, на пути урагана. Но ведь ураган даже на Малом Диомиде не каждый день. Зато рядом с отцом, чуть на отшибе, и вид оттуда тоже прекрасен. Прежде всего, советский остров Ратманова оказывается как бы сдвинут в сторону, открывая морской простор. Здесь, если говорить строго географически, уже Тихий океан, а Ледовитый остается за пролетом Интерконтинентального моста.
В памяти у Перси крепко засел дом-мастерская уэленского художника Сейвутегина. Примерно такой и видел он свою студию. Перси предполагал жить и такой же жизнью, какой жили и будут жить иналикцы: ходить зимой на охоту на нерпу и лахтака, а летом – встанет гарпунером на носу отцовской байдары. А рисовать будет в свободное время, точно так же, как и его отец занимается резьбой по моржовой кости только после того, как переделает все дела. А может быть, еще удастся вернуть Френсис…
Вспомнив о ней, Перси не смог сдержать глубокого вздоха.
В соседнем кресле сидела Мишель Джексон. Да, она, конечно, очень эффектная женщина. Вчера, лежа в постели, она сказала, что согласилась бы стать его женой, пожелай он этого. В тех местах, откуда она родом и где живет Роберт Люсин, смешанные браки между европейцами и азиатами не являются чем-то выходящим из ряда вон. Но именно Мишель менее всего подходила для спутницы в той жизни, которую рисовал себе в воображении Перси Мылрок. Невозможно даже представить, чтобы она ждала его зимним вечером с ковшиком пресной воды у порога жилища, пока он тащит добычу на ремне, поднимаясь по крутому берегу острова. Или разделывала бы добычу, разрезая женским ножом с широким лезвием нерпичье брюхо, доставала оттуда внутренности. Или сучила бы нитки из звериных сухожилий, ибо только ими можно было сшивать кожи морских зверей, идущие на охотничью обувь. Правда, если верить Адаму Майне, именно такой женой была Линн Чамберс. Но она сама стремилась к такой жизни, изучала ее. А потом это было очень давно. А Мишель, похоже, даже и не думает жить на Малом Диомиде. Во всяком случае, говоря о замужестве, она предполагала жить с Перси где-то там, где выходит «Тихоокеанский вестник» и где на смешанные браки не обращают внимания…
Показался городок Ненана, и пилот дирижабля сделал довольно широкий круг, чтобы показать панораму реки Танана, покрытой блестящей, обесснеженной поверхностью синего льда, поверх которой уже кое-где струилась вода. Как раз напротив здания мэрии в лед был вморожен столб, на котором гордо развевался флаг штата Аляска, украшенный семью золотыми звездочками, повторяющими очертания созвездия Большой Медведицы. Этот столб соединен электрическим проводом со специальными часами в мэрии, которые, в свою очередь, включают сирену, когда лед в реке продвинется не менее чем на десять футов.
– Господа! – послышался голос стюардессы. – Отсюда, с этой высоты вы можете убедиться в том, что наша Танана готова представить вам величайшее в Арктике и на Аляске зрелище. Здесь вы играете не с бездушной машиной или с взволнованным человеком, а с самой Природой. И тот, кто получит выигрыш, который в этом году составляет восемьсот тридцать девять тысяч долларов, станет не только богаче именно на эту сумму, а навсегда войдет в историю нашего знаменитого штата… Наша лотерея отличается от всех других тем, что здесь полностью исключается какое-либо мошенничество, ибо Природа этого еще не умеет… Во всяком случае, Природа Арктики. Итак, господа, наш дирижабль идет на снижение. От имени «Аляскан Эрлайнз» желаю вам приятного времяпрепровождения в городе Ненана и каждому из вас – выигрыша!
Заказанные заранее номера ждали в местной гостинице, где служители, видимо, уже знали, что Перси Мылрок является одним из самых состоятельных участников лотереи.
Сам Перси был полон энергии. После второго завтрака, который он проглотил торопливо, не обратив внимания на замечание метрдотеля о том, что стейк из мяса редких мускусных быков, Перси пожелал совершить поездку по реке. К услугам желающих у гостиницы находилось несколько десятков снегоходов от одноместных до вместительных роскошных экипажей, устланных изнутри шкурами оленей и белых медведей.
Солнце слепило глаза, отражаясь от гладкой, словно вымытой ледовой поверхности реки, вздувшейся от изобилия талой воды, которая уже с немалой силой подпирала лед. Мишель Джексон и Роберту Люсину, похоже, тоже передалось весеннее настроение Перси, уверенность в завтрашнем выигрыше. Только раз Мишель как бы ненароком спросила;
– А почему ты поставил именно на двадцать девятое апреля? Я слышала, что многие, пользуясь данными местной гидрологической службы, поставили на завтрашний день. Ставки покрывают время с шестнадцати часов пополудни…
– У меня есть свои соображения, – таинственно ответил Перси и уверенно добавил;– Вот увидите, деньги будут у меня.
Перси велел остановить снегоход, вышел на лед и пробежался по нему, смешно балансируя руками, чтобы не поскользнуться, не упасть. По обеим сторонам реки стояли полицейские, зорко следя за тем, чтобы ледовому покрову реки не было нанесено никакого повреждения со стороны человека. По условиям великой Аляскинской лотереи не допускалось ни малейшего вмешательства в силы природы.
Вечером в ресторане отеля на подмостках, сооруженных специально по случаю такого знаменательного события, выступала какая-то эстрадная группа с Гавайских островов, а за ней – знаменитый эскимосский джаз с мыса Барроу. Музыканты пользовались в своих импровизациях мотивами старых эскимосских песен, и Перси почувствовал себя растроганным.
Он сидел в первом ряду, на лучшем месте в ресторане, перед самой сценой, вместе с Мишель. Роберт Люсин куда-то удалился по делам, обещав присоединиться позже. Но представление подходило к концу, а Люсина все не было. Мишель несколько раз в нетерпении посматривала на входную дверь, но Перси, наоборот, был доволен, что Роберта Люсина нет и нет нужды вести разговор, который напоминал ему переход по тонкому, еще неокрепшему льду…
Иногда Мишель клала свою красивую руку на руку Перси, слегка пожимала мягкими пальцами, но Перси никакого волнения не чувствовал: он решил сегодня лечь пораньше и как следует выспаться.
Поэтому, когда на сцену снова вышел гавайский ансамбль, Перси встал и сказал:
– Мишель, вы тут дождитесь Роберта, извинитесь перед ним… А я пойду спать. Вы должны понять меня…
Мишель быстро справилась с замешательством, вызванным неожиданным уходом Перси, и ответила:
– Ну, конечно, Перси! Какой может быть разговор? До встречи завтра.
Перси ушел. Мишель долго смотрела ему вслед, неожиданно почувствовав жалость и сочувствие к этому молодому и действительно талантливому эскимосу. За время знакомства у нее возникло по-настоящему теплое чувство к нему, и, говоря с Перси о замужестве прошлой ночью, она была почти искренна…
Роберт Люсин появился перед закрытием ресторана, когда Мишель уже собиралась уходить. Передав полушепотом, почти условным языком новость, он с удовольствием выпил бокал холодного белого вина.
– Но ведь это жестоко, – пробормотала Мишель. – А если это произведет на него совсем другое впечатление и он ожесточится?
– Поверьте мне, дорогая Мишель, я неплохой психолог. И Перси Мылрок не бог весть какой сложный человеческий экземпляр, чтобы я в нем не разобрался… Он приползет на четвереньках сам и будет лизать вот эту руку.
Роберт Люсин положил на руку Мишель свою ладонь.
– А если не приползет?
– Тогда пусть пеняет на себя, – жестко сказал Роберт. – Я тогда использую вариант пеликена.
Этот звук, хотя и негромкий, для Перси обладал такой силой, что он буквально был выброшен из кровати. Он подбежал к окну, пытаясь что-то рассмотреть в ослепительно сверкающем весеннем утре.
Сначала он не слышал сирену, хотя именно этот звук и служил для него последним доказательством того, что Танана вскрылась, и лед пошел вниз, чтобы слиться с водами и ледоходом великой аляскинской реки Юкон. Теряя последние проблески надежды, Перси посмотрел на часы: было ровно пять часов и тридцать три минуты двадцать восьмого апреля, а не двадцать девятого, как он рассчитывал.
Это было все.
Проигрыш.
Снизу, из холла уже доносился рев людской толпы: вся гостиница пробудилась от звука неумолкающей сирены.
И когда Перси, уже одетый и готовый к отъезду, шел сквозь орущую, сонную, с блестящими лихорадочными глазами, толпу, у него было только одно желание – скорее уйти, улететь, оставить позади все.
Перси удалось поймать вертостат какой-то газеты со спешащими в свою редакцию журналистами. Из Фербенкса первым утренним рейсом он улетел в Ном.
Сначала в Номе ему пришла мысль полететь на мыс Принца Уэльского, но тут подвернулся вертостат Американской администрации строительства Интерконтинентального моста, отбывающий на Малый Диомид. Предъявив специальный пропуск, дающий ему право на посещение всех объектов стройки, Перси без труда получил место и через пятнадцать минут уже шагал по сероватому настилу готового пролета Интерконтинентального моста, соединившего американский остров Малый Диомид и советский остров Ратманова.
Глаза слепило от отраженного света, от покрытого льдами пролива, да и сама поверхность моста за ночь покрылась изморозью, которая медленно оттаивала, сверкая под лучами утреннего, весеннего солнца, мешая рассмотреть разделительную линию ровно посередине пролета и две контрольно-пропускные нарядные будочки, лицевые стороны которых были окрашены в цвета национальных флагов.
С высоты моста Иналик был виден как на ладони и просматривался во всех подробностях: каждый домик, каждая тропка, даже провода, покрытые ночным серебристым инеем, хорошо прочерчивались на фоне подтаявшего, потемневшего снега и редких проталин.
На мосту никого не было.
