Текст книги "Интерконтинентальный мост"
Автор книги: Юрий Рытхэу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)
Джеймс Мылрок легко и упруго зашагал вниз, к рядам аккуратных, еще не успевших потемнеть новеньких домиков. Каждый раз, когда в его груди рождалась новая песня, он чувствовал себя помолодевшим, и это ощущение было сродни нетерпеливому ожиданию свидания с женщиной. Он знал, что это свидание произойдет у древних Священных камней Уэлена, пролежавших в забвении несколько десятков лет в основании старой пекарни. Он будет очень утомлен и сразу постареет на несколько лет, но ради новой песни-танца можно отдать и несколько лет жизни.
Земляки уже собрались в спортивном зале школы.
Уже в поздний час, когда летнее солнце садилось в спокойную воду, мирно расходились бывшие иналикцы, нынче жители Кинг-Айленда, по своим домам, взволнованные новой песней-танцем.
Некоторое время Ник Омиак и Джеймс Мылрок шли рядом.
– Как же мы будем называть себя? – вдруг спросил Ник Омиак.
Джеймс Мылрок остановился и с недоумением глянул на мэра.
– Раньше мы приплывали в Уэлен как иналикцы, – пояснил тихим голосом Ник Омиак. – А теперь кто мы? С одной стороны, мы по происхождению иналикцы, а живем на Кинг-Айленде… Я слышал, что община Кинг-Айленда в Номе тоже собирается поехать на фестиваль.
Да, это был серьезный вопрос. Как же быть? Бывшие жители Кинг-Айленда, которые нынче жили в Номе, называли себя по давнему эскимосскому имени острова – укивокцами, ибо остров имел свое исконное имя – Укивок. Так они себя и именовали, когда принимали участие в Арктическом фестивале. Назвать себя кинг-айлендцами? Но ведь ни с какой стороны это не верно.
– Мы были и остались навсегда иналикцами, – твердо произнес Джеймс Мылрок.
Ник Омиак некоторое время смотрел ему вслед.
– Он прав, – тихо произнесла Френсис, дотронувшись до отцовской руки.
– Может быть, – нерешительно ответил Ник Омиак.
Он был человеком педантичным, любил порядок в делах и знал толк в бюрократии. Это обстоятельство было одним из решающих, когда его выбирали мэром.
Его внимание привлекла увеличивающаяся точка на горизонте. Похоже, что кто-то летел из Нома на остров. Видимо, сообщили в мэрию, а его не было на месте.
– Кто же это к нам в такой поздний час? – задумчиво проговорил Ник Омиак.
Это был наемный вертостат, принадлежащий компании «Раян-Эрлайнз».
Он летел высоко, и винт его сверкал в лучах уходящего в море солнца. Он снижался круто, издали нацеливаясь на небольшую посадочную площадку на берегу моря. Любопытно было посмотреть, кто прилетел, и Ник Омиак с дочерью спустились на берег, благо до посадочной площадки было недалеко.
Прилетел всего один человек – Перси Мылрок.
Он выпрыгнул из распахнутой двери пассажирского вертостата с легким вещевым мешком, из которого торчала папка для рисования, и в удивлении уставился на встречающих:
– Вот так сюрприз! – криво усмехнулся Перси. – Не ожидал, что вы меня встретите!
Как ни хотелось сказать Нику Омиаку, что все это вышло случайно и они не собирались его встречать, но сдержался и лишь с достоинством заметил:
– Я – мэр села и обязан знать тех, кто приезжает к нам.
– Ну, на этот раз прилетел я, – продолжал усмехаться Перси. – И очень рад, что меня встречает жена.
Но Френсис уже повернулась и быстрыми шагами удалялась от берега. Она бы и побежала, но не хотелось оставлять отца наедине с Перси.
– Похоже, что она не рада мне, – пробормотал Перси, перекинул мешок на спину и пошел по тропке.
Омиак шел рядом. Чтобы как-то разрядить обстановку, он стал рассказывать о том, как они только что репетировали свое будущее выступление на Уэленском фестивале арктических народов.
– Я бы на вашем месте бойкотировал этот фестиваль, – вдруг бросил Перси.
Омиак от удивления даже остановился.
– Эти большевики всю выгоду взяли себе, а нам оставили одни неприятности. У них все хорошо: и веселы они, и жизнерадостны, и плавательные бассейны строят, и оленей разводят, и цель жизни у них есть, а у нас что? Полная неопределенность! А они: хотят – живут в яранге, надоест – возвращаются в дом. И главное – они на своей родине! А мы где? На каком-то вонючем Укивоке, о котором нам то и дело напоминают, что это не наш остров… Вот не поедем на фестиваль! Пусть веселятся и поют без нас!
Перси говорил с горечью, в его голосе слышались слезы, а взгляд был прикован к удаляющейся Френсис, которая уже была возле своего дома.
– Но ведь этот фестиваль нужен нам не меньше, чем уэленцам, – попытался возразить Омиак.
– А вот мы посмотрим! Мы-то как-нибудь переживем, а они?
– Нет, ты не прав, – задумчиво сказал Ник Омиак. – Как раз они-то обойдутся без нас, а вот мы без этого фестиваля вовсе останемся сиротами… И жизнь у них вовсе не безоблачная, как ты говоришь. Вон, мост-макет взорвали у них…
– Что из того, что мост-макет взорвали? – усмехнулся Перси. – Большой-то все равно строят.
– Но ведь строим и мы тоже…
– Кто – «мы»? Белые люди строят, а мы так, сбоку. Да еще оказались помехой.
– У тебя плохое настроение, Перси.
– У меня теперь всегда плохое настроение. И ты. Ник, прекрасно знаешь, почему.
Ник Омиак вздохнул и пожал плечами.
– Ты не отворачивайся, – громко сказал Перси. – Почему ты отворачиваешься? Почему вы все отворачиваетесь от меня?
– Никто от тебя не отворачивается…
Френсис не входила в дом. Она стояла у нижней ступеньки крыльца и наблюдала за отцом и Перси.
– И все-таки я уговорю наших не ехать на Уэленский фестиваль! – злобно произнес Перси и пошел к отцовскому дому.
Ник Омиак поглядел ему вслед и тоже медленно направился к своему жилищу.
– Он хочет уговорить нас бойкотировать Уэленский фестиваль! – ответил Ник Омиак, когда Френсис спросила, о чем они разговаривали. – Надо же придумать такое! Он, конечно, не в своем уме.
Ник Омиак знал, что на месте разрушенного моста-макета в Уэлене нашли тюбик из-под желтой краски, которым пользовался Перси Мылрок. Правда, как заявил следователь из бухты Провидения Владимир Тихненко в телеинтервью, это может быть простое совпадение, и у них нет оснований подозревать кого-нибудь. Но многим иналикцам связь Перси с газетой «Тихоокеанский вестник» казалась подозрительной, особенно из-за непомерно больших денег, которые получал новоявленный художник. Позиция этой газеты относительно строительства Интерконтинентального моста была всем хорошо известна.
Ночь для Френсис прошла тревожно. Боясь, что Перси попытается вломиться в дом, она долго лежала с открытыми глазами, пыталась читать, слушать музыку, а потом уже на рассвете встала и села к столу. Возле настольной лампы громоздились папки с материалами для книги. А песня Джеймса Мылрока все звучала, звала на вольный простор, далеко…
Тихонько одевшись, Френсис вышла из дома. На северо-восточной половине неба занималась заря, яркая, красная, обещающая ясный, теплый и тихий солнечный день.
Уже было достаточно светло, чтобы различать дорогу, и Френсис решила встретить восход на самой высокой точке острова, на том месте, где возвышалась бронзовая статуя Христа. Она медленно пошла по тропке, поднимаясь все выше и выше, оставляя внизу, на крутом берегу моря, селение.
На вершине острова рассеивался ночной туман, которым Кинг-Айленд окутывался каждую летнюю ночь. Френсис знала, что с первыми лучами солнца от тумана останется лишь легкий налет на обломках скал, на невысокой тугой траве.
Время от времени Френсис останавливалась и оглядывалась на море, где разгоралась заря. Она торопилась оказаться на вершине, чтобы поймать первый луч встающего солнца. Кругом уже было достаточно светло, лишь со статуи еще не сошел беловато-серый покров тумана…
Но что это?
Это было невероятно и страшно: статуя Христа сошла со своего пьедестала и сидела у собственного подножия, обратившись лицом к утренней заре. Френсис остановилась. Оцепенение было так сильно, что невозможно было отвести глаз от страшной картины, и идущий из глубины тела крик застрял комом в горле: Дунул легкий утренний ветерок, добежавший до вершины острова с моря. В нем явственно чувствовалась свежесть воды, запахи сохнущих на гальке водорослей и ночное сырое тепло. Этим порывом сдуло остатки тумана, и первый луч солнца отразился от стоящей в полной неприкосновенности бронзовой статуи Христа.
Но у подножия сидел человек. Он шевельнулся вместе с хлынувшим на него светом и поднял голову. Это Перси Мылрок рисовал в большом альбоме, разложенном на коленях.
Крик все же вырвался у нее и заставил вздрогнуть человека.
Перси уставился на Френсис. Изумление, смешанное с испугом, отразилось на его лице. Облачко тумана, сошедшее со статуи, на секунду коснулось фигурки Френсис, и он подумал, что ему мерещится. Но звук голоса вернул его в действительность, и Перси, вскочил на ноги, рассыпав краски по земле.
– Френсис!
В это солнечное утро он был совсем другим, словно вернулось время их детской дружбы. Лицо его сияло, в глазах светилась доброта, и легкая улыбка блуждала по его лицу. Он, видимо, еще был в том состоянии, когда сила творчества преображает человека, выявляя в нем лучшие его черты.
– Я… я хотела отсюда увидеть восход солнца, – пробормотала Френсис.
– Смотри, – сказал Перси. – Вон солнце взошло.
Да, солнце действительно взошло, и здесь, на вершине острова, в чистом, ничем не замутненном воздухе, его лучи оказались горячими и ослепляющими.
– Я очень рад, что вижу тебя утром, – сказал Перси и сделал несколько шагов навстречу.
Френсис улыбнулась в ответ.
– Милая Френсис, – продолжал Перси. – Над нами возвышается тот, кому поклоняется значительная часть человечества. Может быть, именно он и призвал нас сегодня друг к другу, потому что и его милосердие, его любвеобильное сердце устало, измучилось, глядя на наше несчастье…
Перси говорил тихо, но в этой утренней тишине его голос был отчетлив и ясен. Он больше не заслонял солнце, и Френсис видела его лицо, просветленное, даже одухотворенное, и вдруг ставшее похожим на то, что было у него в юности – округлое, с затаенным под природной смуглостью румянцем.
И вдруг с удивительной достоверностью вспомнилось их детство в Иналике, прогулки по узкому галечному пляжу после штормовой ночи в поисках неожиданных находок. Иногда это были загадочные вещи, обломки чужой жизни, может быть, даже остатки чьих-то трагедий, несчастий. Обычно они ходили, взявшись за руки, чтобы чувствовать друг друга, быть уверенными на скользких камнях и успеть убежать вместе от набегающей волны. Так было хорошо вдвоем, чувствовать себя вдвое сильнее, вдвое увереннее, вдвое зорче. И два молодых сердца бились вместе…
Перси взял ее за руку, и Френсис не отняла дрогнувшей руки.
– Мы оба настрадались… Иного пути для нас с тобой на этой земле нет. Это только так кажется, что мы переселились с Иналика на Укивок. А на самом деле мы остались там же, в нашем родном Иналике, и все, что приключилось и происходит с нами, – это дурной сон, от которого надо пробудиться. Разве не было такого с тобой, милая Френсис, разве не снилось тебе ужасное и ты не напрягалась, чтобы вырваться из холодных объятий страшного сна? И сейчас, стоит тебе чуть собрать твои внутренние силы, и снова вернется хороший ясный теплый день. Видишь, Френсис, солнце уже вернулось, теплые его лучи касаются тебя, и Христос с нами…
Над головой статуи сверкало сияние: солнечные лучи встающего светила дробились о позеленевшую бронзу.
Слова Перси обволакивали Френсис, и ей и впрямь казалось, что она во сне, в удивительном, странном сне…
Там, в Иналике, наигравшись у моря, они карабкались на вершину острова, воображая себя птицами. Какое это было прекрасное время! Даже воспоминание сладостно и волнующе. А может быть, это не воспоминание? Вот он Перси, он рядом.
Будущее в то время было ясно и просто: вырасти, закончить среднюю школу в Номе и вернуться обратно в свой родной Иналик. Снова увидеть своих близких и родных и зажить их вечной, казалось, никогда в веках не изменяющейся и не прекращающейся жизнью. Жизнь текла непрерывной рекой, постоянным потоком от древнейших времен, от едва различимых в сумерках памяти прадедов, дедов, к отцам, и дальше уже продолжалась в юном поколении, в народившихся детишках, уже начавших щебетать, как птенцы на весенних скалах. Жизнь продолжалась всюду – и в прошлом, и в будущем, и радостное ощущение вечности особенно остро чувствовалось на крохотном островке посреди Берингова пролива.
Это была настоящая жизнь! Может быть, Перси и прав: все, что произошло, – это дурной сон, который можно стряхнуть усилием воли, напряжением своего сознания. Ведь все окружающее так реально, зримо, просто – это высокое теплое небо, на котором только что взошло солнце, совсем легкие, еле заметные белесоватые полосы, словно Млечный Путь остался, не померк вместе с ночными звездами, дуновение легкого ветра со знакомыми морскими запахами, эти мшистые скалы, которые лишь издали кажутся жесткими, а на самом деле мох на них такой мягкий, ласковый, прогретый долгими летними солнечными днями. Он похож на шерсть неведомого животного, разлегшегося здесь, на вершине Укивока. А может быть, сам Укивок, как гласит легенда, – это гигантское морское животное, прародитель всего живого на земле, остановившееся здесь навеки, чтобы служить пристанищем для морских охотников? Где-то в глубине недр еще осталось живое тепло, которое греет эти камни и шелковистый ласковый мох, на котором так мягко и приятно лежать.
А потом снова и снова возвращаться в полеты в грезах и наяву, смотреть в бездонное небо, чувствовать себя невесомым ветром, упругим и сильным, как руки доброго человека.
Мягкие руки ветра гладят тело, ворошат одежду, забираются под складки легкой камлейки, касаются маленьких, еще девичьих грудей, бегут как теплый ручей дальше по телу вниз, чуть щекоча гладкую поверхность живота…
Френсис недвижно лежала с закрытыми глазами, и Перси несколько раз показалось, что от нее отлетело дыхание. Тогда он сдерживал собственное прерывистое жаркое дыхание и видел легкую улыбку на заалевших устах, трепетание ресниц. Блуждающие по телу руки ощущали тепло и даже жар, охвативший Френсис.
Перси дрожал от возбуждения, от ощущения нарастающего счастья, от неверия в то, что происходило.
Может быть, так именно и должно быть: у подножия бога белых людей, который давным-давно стал богом эскимосского народа, к которому на протяжении уже почти двух веков обращались с молитвами морские охотники, посвящая его в свои дела… Может быть, он-и впрямь услышал молитвы, которые возносил к нему Перси.
Как прекрасна Френсис! Воистину она цветок благоухающий, прекрасный, живой, трепещущий, совершенный во всех отношениях. Прикосновение к ней рождает ощущение неземного счастья, и желание слияния так сильно, что чувствуешь мучительную боль. Утоление боли – вот оказывается, что такое настоящее слияние с женщиной, с той единственной, которую тебе предназначил господь. А все, что было до этого, все, что перепробовал за свою недолгую бурную жизнь Перси Мылрок, все было совсем не то, жадные, мимолетные объятия, которые забывались тут же, стоило отвернуться.
А здесь… как хочется продлить это мучительное волнение, и в то же время нет больше сил сдерживаться, терпеть эту боль, от которой, кажется, можно умереть.
Вот оно, настоящее, мгновение счастья!
И тут Френсис открыла глаза. Сначала в них отразилось мирное освещенное небо, которое тут же заместилось выражением ужаса и страдания.
– Нет! Нет! – закричала она так, что ее крик, наверное, был слышен не только в пробуждающемся внизу селении, а далеко на птичьих скалах.
Перси не успел ничего сделать, не успел даже сообразить, как одним невыразимой силы движением Френсис вывернулась, вскочила на ноги и бросилась вниз, по узкой тропке.
Оглушенный и ошеломленный Перси так и остался лежать на мху, вдруг ставшем жестким и холодным. Он готов был завыть волком от горя и обиды, но не было ни голоса, ни сил.
Глава десятая
Иван Теин сидел в своем служебном кабинете и наблюдал на нескольких экранах, как к Уэлену плыли флотилии гостей. С Кинг-Айленда на парусах двигались три большие байдары. Он знал о намерении Джеймса Мылрока отчасти как бы воскресить древние способы общения в Беринговом проливе. На байдарах шли сивукакцы с острова Святого Лаврентия и жители Нома.
Номские эскимосы расположились на двух байдарах – представители общины, ведущие свое происхождение с острова Святого Лаврентия, и общины Кинг-Айленда. Маленькая группа жителей Уэльса наняла обыкновенный пассажирский катер.
А вообще гости начали съезжаться еще вчера – из Нуука прибыл гренландский ансамбль, делегация с мыса Барроу зафрахтовала пассажирский дирижабль компании «Раян-Эрлайнз».
По мере приближения к мысу Дежнева байдары сближались. На экране уже было хорошо заметно, что гости с острова Святого Лаврентия и Нома воссоединились с флотилией байдар Кинг-Айленда. К ним вплотную подошли суда из Нома, а пассажирский катер из Уэльса замедлил ход, видимо, чтобы быть вместе с остальными.
Все сведения о приближении гостевой флотилии передавались по местному радио и телевидению.
С утра дул северный ветер, и поначалу Иван Теин не на шутку опасался того, что поднимется волна и байдарам придется причаливать на южной стороне полуострова, а оттуда уже каналом плыть в уэленскую лагуну. Это было бы нарушением традиции: такого рода встречи испокон века начинались именно на старой Уэленской косе.
К полудню намечалось прибытие почетных гостей, среди которых, разумеется, первыми были Сергей Иванович Метелица и Хью Джонсон Дуглас. Даже официальные лица из Магадана, Анадыря и Нома, из столицы Аляски на этот раз не вызывали такого интереса, как эти два человека.
Почти все население Уэлена с утра находилось возле яранг на галечной косе. Чистились и проветривались жилища, заготавливалось топливо для костров, на которое непременно шли выброшенные морскими волнами обломки деревьев, куски древесной коры, дающие сильный жар и особый запах живого дыма. Так уж было заведено, что большинство гостей с острова Берингова пролива предпочитали селиться в ярангах, спать в меховых пологах, как бы этим возвращаясь в прошлое.
Солнце встало над южными тундровыми холмами. Часы показывали уже начало второго.
Хотя служебный вертостат Ивана Теина стоял наготове на берегу лагуны, в двух шагах от дома, он решил пройти до берега моря пешком.
Ума была в ситцевой камлейке с яркими рисунками тундровых цветов: такая ткань делалась по специальному заказу Чукотки на одной из ткацких фабрик Узбекистана. Сам же Теин был в белой камлейке, а на ногах – новые летние торбаза, перевязанные хорошо выбеленной кожей нерпы – мандаркой. На ногах Умы тоже были торбаза, но женские, высокие, с широкой белой полосой на голенище. Приблизительно так же, но с некоторыми вариациями были одеты все, кто в этот ясный день шел по широкой дороге от тундрового берега уэленской лагуны к галечной косе.
Теин с женой догнали неторопливо идущих впереди Хью Дугласа и Метелицу.
– Я впервые на таком празднестве, – признался Хью Дуглас.
В другое время Иван Теин не преминул бы воспользоваться моментом и долго бы рассказывал о возникновении этого доброго обычая, прерванного годами холодной войны и возобновленного уже в самом начале двадцать первого столетия, в результате улучшения отношений между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом, но сейчас он только сказал:
– Вы увидите настоящее искусство народов Арктики!
Мост-макет, собранный и установленный на том же самом месте, где прежде стоял взорванный его аналог, ничем не напоминал о том, что здесь произошло. Не было даже намеков на строительный мусор: промышленные роботы, в отличие от людей, запрограммированные на чистоту и аккуратность, никогда не оставляли мусор на строительных площадках.
Люди любовались мостом, фотографировали друг друга старыми моментальными аппаратами, обменивались снимками.
Ума с мужем, Метелица и Хью Дуглас медленно прошли по мосту-макету.
– Вообразите себе, что вы идете по настоящему Интерконтинентальному мосту, – улыбаясь, сказал Хью Дуглас.
– Только на пеший переход по настоящему мосту потребуются не одни сутки, – заметил Метелица.
– Ради интереса я бы разок прошел пешком по готовому мосту, – сказал Иван Теин.
За мостом-макетом, вынесенные на самую высокую Часть галечной косы, из зеленой травы торчали шесть темных, чуть глянцевитых, словно отполированных Священных камней. Простоявшие века под дождем и снегом, а потом несколько десятилетий пролежавшие в фундаменте старой уэленской пекарни, они оставались вечными в своих очертаниях и цвете.
– Возможно, что у них было некое, более значительное ритуальное назначение. На памяти моих родителей, эти камни служили местом, где сходились лучшие певцы Берингова пролива, – рассказывал Иван Теин.
– Похоже, что эти камни метеоритного происхождения, – внимательно всмотревшись, заметил Хью Дуглас.
– Вы что же, думаете, что здесь выпало шесть почти одинаковых метеоритов? – с сомнением спросил Метелица.
– Мог быть один метеорит, а потом его раскололи, – настаивал на своей версии Хью Дуглас.
На морском берегу, на уклоне, обращенном к воде, горели несколько костров.
Взглянув на них. Метелица вспомнил, как проносили над живым пламенем тело навеки уснувшего Глеба…
– А для чего костры? – полюбопытствовал американец.
– Каждый гость, высадившийся с байдары, должен пройти над углями, чтобы доказать, что он пришел с добрыми намерениями, – пояснил Иван Теин.
– Как, однако, красочна и многозначительна была прошлая жизнь! – то ли с одобрением, то ли с иронией заметил Хью Дуглас.
– Все эти обычаи, ритуалы сейчас уже, казалось бы, не имеющие смысла, были как бы психологической подготовкой к напряжению умственных и психических сил человека, – сказал Иван Теин.
По времени байдары должны были уже показаться из-за мыса. Большой информационный экран, установленный на специальной мачте, поднятой рядом с временным праздничным помостом, показывал, как флотилия оставляла позади скалу Ченлюквин. Впереди оставался мыс Безымянный, по-чукотски Еппын.
И вот одновременно с возгласами приветствий из-за темной громады мыса вынырнула первая байдара с белым косым парусом. Тут же следом за ней – вторая, третья. На верхушках мачт, несущих паруса, трепетали поднятые вместе флаги Советского Союза и Соединенных Штатов Америки.
Иван Теин, Александр Вулькын, официальные представители властей, прибывшие из Анадыря, Магадана, собрались у помоста, сооруженного почти у прибойной черты.
На первой байдаре, заполненной мужчинами и женщинами, детьми, одетыми в разноцветные камлейки, все легко узнали Джеймса Мылрока. Чуть позади него стоял Ник Омиак.
Упали паруса. Теперь на мачтах оставались лишь государственные флаги. В наступившей напряженной тишине громко журчала разрезаемая носами байдар светло-зеленая вода.
Вот нос первой байдары коснулся гальки, мягко зашуршал, и Джеймс Мылрок легко и упруго спрыгнул на галечный берег Уэлена. Выступив вперед, Иван Теин громко и приветливо сказал:
– Амын етти, Мылрок![7]7
Здравствуй, Мылрок! (Дословно: ты пришел, Мылрок!)
[Закрыть]
– Ии, мытьенмык![8]8
Здравствуйте! (Дословно: да, мы пришли!).
[Закрыть] – ответил Мылрок и сделал шаг навстречу.
Они обнялись, и тут же на берег стали высаживаться остальные гости.
Полуобняв Мылрока, Теин повел его к пылающим углям костра и быстро провел над ними. Такой же обряд был совершен и с другими гостями.
Петр-Амая держал за руку Френсис, когда она проскользнула над углями, едва не запалив своей нарядной камлейки.
В первые часы приезда гостей предполагалась большая программа с речами, торжественным обедом и прогулкой на чукотских байдарах по уэленской лагуне, но Петр-Амая повел Френсис в старую отцовскую ярангу и ввел в полутемный чоттагин, чуть пахнущий дымом угасающего костра.
– Тут было сыровато, и я зажигал костер, чтобы просушить полог, – сказал Петр-Амая.
– Как хорошо, что я здесь! – вздохнула Френсис. – Такое ощущение, что я пришла к себе домой.
– Ты и пришла домой, – сказал Петр-Амая, подводя Френсис к поднятой и подпертой палкой меховой занавеси полога. – Никогда и никуда не уезжай отсюда…
– Если бы можно было, – вздохнула Френсис и присела на бревно-изголовье. – Я бы дала обет никогда не выходить из этого жилища, пользоваться только живым огнем очага, носить только камлейку и кэркэр, не произносить ни одного слова ни по-английски, ни по-русски, говорить только на эскимосском…
– Нет, – прервал ее Петр-Амая. – А как же ты будешь без естественного света? Так нельзя, захиреешь и отцветешь, как осенняя трава. Пусть было бы так, как ты сказала, но чтобы ты могла выходить из яранги…
– Ходить к ручью за водой, на берег моря за дровами для костра, – продолжала Френсис. – А когда наступит осень, и тундровые ягоды нальются соком, собирать морошку, шикшу и голубику, запасать на зиму юнэв – золотой корень, листья для приправ…
– А я покину свой институт, редакционную коллегию, буду ходить на охоту. На лето у меня есть одиночная байдарка с двухлопастным веслом, а зимой на вороньих лапках-снегоступах не пропаду на тонком льду…
– Вместе со звездами я бы возжигала в каменной вот этой плошке огонь и выставляла у порога, чтобы ты мог его издали видеть…
Петр-Амая привлек Френсис к себе, жарко и нежно целовал, говоря со смехом:
– Все это было бы прекрасно, если бы не световой маяк на причальной башне для дирижаблей: он будет затмевать твой слабый огонек в каменной плошке.
Френсис прижалась к Петру-Амае. Пережитое на вершине Кинг-Айленда все еще было живо в ее памяти, и, вспоминая случившееся, она внутренне содрогалась и мысленно упрекала себя за слабость. Эта тайна мучила ее, не давала по ночам спать, но в то же время она понимала, что рассказывать об этом Петру-Амае не стоит. Она никому не сказала о встрече у бронзовой статуи Христа на вершине Кинг-Айленда. Когда она прибежала к себе домой, отец с матерью еще спали, и она успела не только помыться и переодеться, но и немного успокоиться. Однако тревога и страх прошли лишь после того, как Перси улетел на вызванном им пассажирском вертостате. До его отъезда Френсис пришлось сказаться больной и не выходить из дома.
Перси почему-то больше не делал попыток увидеться с нею, и это удивило не только ее, но и всех жителей Кинг-Айленда, особенно тех, кто любил всякого рода происшествия, оживляющие монотонную жизнь.
Петр-Амая осторожно освободился из объятий, закрыл дверь в ярангу и опустил меховой полог.
Темнота окутала влюбленных, приглушив шум нарастающего праздника, музыку, гремевшую из стереогромкоговорителей, расположенных умело и невидимо среди яранг и стоек для байдар старого Уэлена.
В меховом пологе лежал ворох новых оленьих шкур, в которых было мягко и покойно. Петр-Амая и Френсис любили друг друга с той же постоянной и неизменяющейся силой чувств, как любили в этом древнем жилище арктических охотников тысячелетия назад, век назад и всего лишь несколько десятков лет назад…
Адам Майна прошел по всему селению от Священных камней до последней яранги, вернулся назад и, заметив возле торжественного помоста Ивана Теина, спросил:
– А не требуется ли вам Главный хранитель Уэлена?
Иван Теин по достоинству оценил шутку, но ответил серьезно:
– Место занято, дорогой Адам. Когда я окончательно уйду на пенсию, я займу эту должность и переселюсь в ярангу.
В первый день своего приезда гости разбредались по своим старым знакомым, и на этот раз, как было заведено, Иван Теин позвал Джеймса Мылрока с женой к себе. Переезд гостей в новый Уэлен через лагуну осуществлялся на байдарах.
Джеймс Мылрок был доволен. Он чуть тревожился перед поездкой, опасаясь встречи со старым другом. Но Иван Теин держал себя так, словно между ними ничего не случилось. Ну, что ж, думал про себя Джеймс Мылрок, в конце концов обижаться и сердиться должен он. Перси нигде не было видно, хотя отец знал, что он аккредитован на фестивале в составе многочисленных журналистов, съехавшихся со всех концов мира: Арктический фестиваль этого года привлек всеобщее внимание, благодаря строительству Интерконтинентального моста.
Молодежь отправилась веселиться на берег лагуны, на большой зеленый луг, начинающийся от порога большого сельского Дворца культуры, а люди постарше разбрелись по домам.
И все же даже за дружеским чаепитием натянутость между Иваном Теином и Джеймсом Мылроком не исчезла, и в красивых чашках никак не таял ледок отчуждения.
Разговоры шли обо всем. Об охоте нынешнего года, о моржовых лежбищах, которые вопреки опасениям, вызванным строительством моста, заполнялись животными отнюдь не в меньшем количестве, чем обычно. О многом другом.
Иван Теин облегченно вздохнул, когда позвонил Саша Вулькын и предложил перед поездкой в тундру на ужин показать гостям хозяйство.
Начали с берега, где чуть дальше яранг, за местом, которое когда-то занимала полярная станция, стоял комплексный цех по переработке морской добычи.
Александр Вулькын был в своей стихии. Он велел всем обуться в специально обработанные резиновые сапоги, накинуть стерильные халаты и повел в холодный цех первоначальной разделки.
– Разделка, – начал Вулькын, – у нас производится почти вручную, ибо никакая программа и механика не могут пока сравниться с умением человеческой руки и глазами. Ведь сюда попадают моржи разной величины и возраста, тюлени, лахтаки и нерпы. У нас есть опытные раздельщики, которые огромного моржа расчленяют за считанные минуты.
Вулькын провел гостей через сортировку, откуда мясо направлялось в одну сторону, внутренности – в другую, кожи – в третью.
– В последние годы моржовая кожа сильно поднялась в цене. В основном она идет на обивку самых дорогих сортов мебели. Недавно получили заказ из Мексики: просят обработанную кожу моржа для обивки президентского кресла. Часть мяса замораживается для потребления жителями Уэлена, часть вывозится в Анадырь, в Магадан. Часть консервируется, перерабатывается в колбасу, сосиски, полуфабрикаты. Спрос очень велик, но ограничения в промысле морского зверя ограничивают и нас. Практически у нас ничего не пропадает. Вон там цех по переработке костей. Костяная мука идет на удобрения в наши же теплицы.
В тепличный комплекс, расположенный поодаль, пришлось ехать на тундроходах, быстроходных машинах на воздушной подушке.
В огромных теплицах было тихо и душновато от влажного и теплого воздуха. Лишь где-то далеко журчала вода и иногда лязгал какой-то механизм. Людей не было видно.
– Здесь мы производим все фрукты и овощи, которые имеют наибольшую ценность для человека в свежем, натуральном виде, – продолжил свои объяснения Александр Вулькын.
В конце длинного приземистого здания, у выхода миловидная служительница вручила каждому гостю корзину только что собранных плодов.
На вместительном тундроходе переправились через лагуну на оленьи пастбища. Папанто пригнал свое стадо поближе и раскинул походную палатку.
