Текст книги "Интерконтинентальный мост"
Автор книги: Юрий Рытхэу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 31 страниц)
Тень тревоги мелькнула на лице Петра-Амаи, но Френсис поспешила его утешить:
– Но мне очень хорошо здесь, с тобой… И я не хотела бы иной жизни… Пока…
– А потом?
– А потом, наверное, захотела бы снова увидеть Иналик, Кинг-Айленд, свою мать, отца…
– Видишь, и тебе хочется увидеть Иналик.
– Но я не собираюсь туда переселяться! – ответила Френсис.
Она заметно изменилась. Несмотря на беспокойство в глазах, общее спокойствие и выражение значительной медлительности не покидало ее. Даже голос у нее стал иной. Она все дальше уходила от той девочки, вчерашней школьницы, которую он впервые увидел на мысе Дежнева. И эта новизна в облике Френсис только радовала Петра-Амаю, наполняла новой волной нежности и любви.
Стоял удивительно тихий, по-настоящему весенний день, и впервые на южной кромке крыши повисли блестящие сосульки, и с них под горячими лучами солнца закапала в снег вода, вонзаясь в порыхлевший снег, в небольшую, окованную тонким ледком ямку с синью на донышке.
– Пусть будет сегодня праздник! – объявил Петр-Амая Френсис, входя в спальню.
– Праздник! – обрадованно воскликнула она. – Будем гулять!
Завтрак был обильным и праздничным. После этого, погрузившись на снегоход, отправились в ярангу Папанто.
– Гляди!
Петр-Амая проследил за рукой Френсис: на севере, в голубизне неба четко выделялась журавлиная стая.
– Что-то нынче рано птицы прилетели, – заметил он.
– Это потому, что наша весна, весна нашей любви! – весело сказала Френсис, все больше заражаясь весенним праздничным настроением.
Дым над ярангой заметили еще издали…
Хозяева были дома: рядом со снегоходом лежала вязанка сухого стланика.
– А я только собрался за вами, – сказал Папанто. – Сегодня родились первые телята. Это праздник! В этот день мы обычно пользуемся не электроникой, а живым огнем.
В чоттагине было голубовато-сумрачно от теплого, пахучего дыма. Тамара хлопотала у костра. Оторвавшись от дел, она тепло поздоровалась с гостями и сказала, оглядев фигуру Френсис:
– Когда понадобится помощь, позовите меня.
– До этого еще далеко, – сказал Петр-Амая.
– Я чувствую себя хорошо, – добавила Френсис, бросив на Тамару благодарный взгляд.
Весь день Петр-Амая и Френсис провели в гостеприимной яранге Папанто, съездили в оленье стадо.
Так называемое плодовое стадо паслось на южном склоне Восточного холма. Среди разномастных оленух уже можно было различить коричневых пушистых новорожденных телят. Важенки не подпускали близко. Папанто с помощью ветеринара поймал одного довольно рослого теленка и подвел к Френсис.
– Я дарю вам этого оленя, – торжественно произнес он. – Это на счастье будущему человеку.
Френсис искренне растрогалась. Она поблагодарила оленевода и деловито осведомилась:
– А как его потом различим среди этих тысяч оленей?
– А мы его пометим, – ответил Папанто. – Не беспокойтесь, он не затеряется.
Возвратившись поздним светлым вечером и едва войдя в Дом, они услышали вызов международной связи: это был снова Хью Дуглас.
Чтобы не мешать разговору, Петр-Амая вышел из дома поставить снегоход в гараж. Вернувшись, он застал Френсис в глубокой задумчивости.
– Мне придется съездить на Малый Диомид, – сказала она тихо. – Дело оказалось гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Надо уговорить земляков вернуться на Кинг-Айленд.
– А как твое состояние?
– Впереди еще два месяца! Я буду очень беречься и каждый день разговаривать с тобой.
– Я буду тебя ждать, – сказал Петр-Амая.
На следующий день Френсис Омиак улетела на специальном вертостате.
Глава седьмая
Каждое утро вместе с привычным видом темного берега острова Ратманова Адам Майна видел теперь нависший над проливом светлый пролет Интерконтинентального моста и удивлялся про себя, как быстро человек привыкает ко всему.
С наступлением солнечных дней в Иналик зачастили земляки с Кинг-Айленда. Все они жаловались, что соскучились по родному острову.
– Даже ветер здесь родной, – сказал Джон Аяпан, втаскивая вверх по камням свой снегоход, на котором он намеревался охотиться на нерпу в разводье, в северной части пролива. – Пахнет знакомым.
Пожив с неделю, Аяпан привез жену и ребятишек.
– Пусть поживут на воле, – так он объяснил Адаму Майне, будто жизнь на Кинг-Айленде в прекрасно оборудованном доме была для них неволей.
За Джоном стали приезжать и другие иналикцы, и вскоре Адаму Майне стало казаться, что в общем-то никто и не уезжал с острова.
Население Иналика еще больше увеличилось, когда в школе на Кинг-Айленде закончились занятия. Почти не было дня, чтобы еще одна семья не высадилась на Малый Диомид.
Это и тревожило, и радовало Адама Майну. На запрос официальных властей он ответил, что это естественное стремление эскимосов к перекочевкам и перемене места во время весенней охоты. «Растает снег, вскроется пролив между островами, и люди сами покинут Иналик и вернутся в свои дома на Кинг-Айленд».
– А мне кажется, что наш Иналик стал даже краше, получив вот это! – Джон Аяпан показал на пролет моста, нависший над проливом.
Он даже предпринял попытку пешком прогуляться на советский остров, но на разделительной линии, обозначающей государственную границу, уже стояла будка пропускного пункта. Пришлось вернуться.
– Виза нужна! – обескураженно сказал он своим. – Я, между прочим, подозревал, что этим дело кончится. Дай волю белому человеку, он понаставит где только можно заграждения, пропускные пункты, шлагбаумы.
В своих злоключениях и неудачах Джон Аяпан всегда винил белого человека. Это утешало его и успокаивало.
Иналик ожил. Светлыми ночами, на берегу, с большими сетями-сачками собирались ребятишки и ловили птиц. Очистившийся было берег покрылся постоянной жировой и кровавой пленкой от разделываемых морских зверей, появились кости, покрытые бахромой мяса и жира, которые некому было обглодать по причине отсутствия собак.
Но потом прибыли и собаки: первых привез тот же Джон Аяпан, объяснив, что на Кинг-Айленде некому за ними ухаживать, а их у него четыре. Но по прибытии в Иналик одна сучка тут же принесла приплод – пять здоровых щенков.
На это Адам Майна лишь добродушно проворчал;
– Не хватало еще, чтобы кто-нибудь родил ребенка!
Жизнь в Иналике вернулась в нормальную колею, словно после какого-то затянувшегося празднества, когда люди на время лишились разума. В старое время так случалось, когда привозили столько спиртного, что несколько дней весь Иналик повально был пьян. Потом долго приходили в себя. Такое бывало еще на памяти Адама Майны, и вот теперь возникло такое ощущение, что народ Иналика наконец-то возвратился к трезвости после пьяных грез о другой жизни.
Как хорошо проснуться поутру от собачьего лая, звякания посуды, чьего-то утреннего кашля и детских голосов! Первая мысль – о том, что ты тоже жив и здоров и что тебя окружают живые люди! Больше нет ощущения и жуткого ожидания: вот откроешь глаза в тишине и вместо света увидишь могильный свод, и окажется, что ты давно умер.
Только два человека – Джеймс Мылрок и Ник Омиак никогда не приезжали на свой старый остров, если не считать кратковременных остановок и высадок во время охотничьего промысла.
Дни становились длинными. В светлый вечер Джон Аяпан приходил к старому Майне, садился на порог, на нижнюю ступеньку высокого крыльца и заводил разговор о том, как было бы хорошо совсем вернуться на Малый Диомид.
– Нас обманули! – доказывал Джон Аяпан. – Погляди: ведь этот мост прошел почти стороной. Ну, может быть, чуть затеняет старую школу. Но какое это имеет значение, если и так большую часть года в Беринговом проливе облачная погода? Думаю, что и взрывов больше не будет… А?
– Об этом мне ничего неизвестно, – строго отвечал Адам Майна.
– Ты не сердись, – увещевал его Джон Аяпан. – Тебе хорошо, ты живешь на родине, в своем собственном жилище… А мы непонятно как: то ли в дареном, то ли в купленном. Знаешь, когда я жил здесь, в своем неважном домике, в котором в зимнюю пургу бывало и холодно, все-таки я был уверен в себе больше, чем там, на Кинг-Айленде.
– А тебе мало правительственной гарантии? – спрашивал Адам Майна.
– Мало! – отвечал Джон Аяпан. – Я как посмотрел на нашего, который еще пытается выставить свою кандидатуру на второй срок, у меня пошатнулось доверие…
– Не забывай, что я тоже далеко не молод!
– Ты крепок, как просоленный в воде древесный ствол… Ты еще кое-кого из нас переживешь! Так вот, уверенности у меня нет. Кто-то сказал, что пройдет не одно поколение, прежде чем наши потомки привыкнут, что Кинг-Айленд их родина. Но вот какое дело… Когда первые кинг-айлендцы переселились в Ном? Говорят, аж в тридцатых годах прошлого столетия! Больше века прошло, а люди помнят, что они родом с Кинг-Айленда!
– А что ты предлагаешь? – спросил Адам Майна.
– Возвратиться на Малый Диомид! – решительно заявил Джон Аяпан.
– А Кинг-Айленд? А деньги, которые мы получили?
– Ну и что? – пожал плечами Джон Аяпан. – Можно это посчитать так: мы временно уступили остров, временно переселились на Кинг-Айленд, пока шли строительные работы. А что касается денег, то должны же мы получить за это какую-то компенсацию? Потом, все же взрыв был, кое-какие дома засыпало, пробило камнями крыши, теплоснабжение повредили…
– Ну а деньги?
– Ну что: деньги, деньги! – сердито воскликнул Джон Аяпан. – В конце концов, можно и деньги вернуть. Не так уж много мы и потратили. Главное ведь что: работы на нашем острове закончились!
– Не закончились, – напомнил Адам Майна. – Ведь мост будут продолжать с нашего острова на мыс Принца Уэльского.
– Это уже восточная сторона острова, – отмахнулся Джон Аяпан. – На нашей половине теперь тишина, только вот пролет висит в небе. Так он нам нисколько не мешает. Да, кстати, деньги, потраченные нами, и будут компенсацией за небо.
– За какое небо?
– За тот кусок неба, который закрыли от нас пролетом моста, – пояснил Аяпан. – Можно найти хорошего адвоката, который докажет, что этим нам нанесен большой ущерб, который может быть выражен как раз в той сумме, которую мы истратили на Кинг-Айленде.
– Ну и хитер ты стал, Джон! – заметил с некоторой укоризной Адам Майна.
– Поневоле станешь! – вздохнул Джон Аяпан. – Ведь хочется жить по-человечески, в собственном доме, а не в чужом углу.
– А как же остальные? – спросил Адам Майна. – Не всем же захочется вернуться в Иналик.
– Всем захочется! – уверенно заявил Джон Аяпан. – Даже тем, кто сейчас сидит там.
– Даже Джеймсу Мылроку и Нику Омиаку?
– Даже им!
Слова Джона Ляпана внесли смятение в душу Адама Майны. Это смятение еще более усилилось, когда в Иналик прибыл представитель Американской администрации строительства Интерконтинентального моста. Это был незнакомый человек, но очень вежливый и доброжелательный на вид. Он попросил собрать людей в пустой школе.
Когда все уселись за старые парты, Джон Аяпан, не дожидаясь, пока представитель Администрации начнет свою речь, заговорил громко и обиженно:
– Да что же это такое? Разве мы не можем посещать наше родное пепелище, чтобы поклониться своим предкам, остаться наедине со своими мыслями о прошлом и подумать о будущем? Это грубое вторжение в частную жизнь! Мы можем обратиться в Верховный суд, и, согласно поправке номер… – он запнулся и продолжал уже менее уверенно, – во всяком случае, адвокаты знают… Так вот. Верховный суд Соединенных Штатов Америки будет на нашей стороне, это так же верно, как и то, что солнце восходит на востоке!
Представитель Американской администрации строительства Интерконтинентального моста с легкой – улыбкой на устах выслушал громкую, страстную речь Джона Аяпана и тихо начал:
– Никто не собирается посягать на ваши конституционные права. И, даже несмотря на то, что остров больше не принадлежит вашей общине, мы, в основном, не препятствуем вашим посещениям, если они действительно продиктованы соображениями памяти о предках, личными переживаниями и так далее… Между прочим, именно по этой причине оставлены в неприкосновенности ваши старые жилища и учрежден пост Главного хранителя Иналика, расходы по которому несет Американская администрация. Но вот какое дело, господа… Ваше переселение было произведено с вашего полного согласия и при соблюдении всех ваших имущественных и моральных интересов. И общественность Соединенных Штатов Америки, и мировая общественность высоко оценили вашу жертву. А главная причина переселения заключалась в том, чтобы обеспечить вашу безопасность при строительстве. Спросите Адама Майну, и вы поймете, где вам лучше жить: здесь или на Кинг-Айленде?
– Но ведь строительство островной части моста окончено? – спросил Джон Аяпан.
– Это так, – ответил представитель Американской администрации, – однако строительство самого моста еще далеко от завершения. Пролет, который повис над проливом, разделяющим два острова, – едва ли одна двадцатая часть всего сооружения.
– Но дальше мост уже пойдет к мысу принца Уэльского и к советскому берегу, – заметил Аяпан.
– И все-таки главными опорными пунктами строительства остаются эти два острова, – последовал ответ. – Я хочу вас предупредить, что с освобождением ото льда пролива, а может быть и раньше, этот берег станет местом выгрузки строительных материалов и вспомогательных механизмов. У вас даже места не будет, куда причалить вельбот или байдару, а уж об условиях житья и говорить нечего.
– А как же птицы? – вдруг вмешался Адам Майна. – На южной оконечности острова птичий базар, гнездовья тупиков и кайр. Если вы начнете тут шуметь, они могут покинуть свои исконные обиталища.
– А верно, – подхватил Джон Аяпан. – А птицы?
Представитель Американской администрации заглянул в какие-то бумажки, разложенные перед ним на учительском столике с уже поблекшей голубой краской.
– Что касается птиц, – начал он, – то мы советовались с орнитологами из комиссии по охране природы, и они высказали предположение, что птицы привыкнут…
– Как же это понимать? – с недоумением заметил Адам Майна. – Значит, птицы могут жить, а мы не можем?
– Речь идет не о вас лично, – представитель дружелюбно улыбнулся Адаму Майне, как бы выделяя его из остальных жителей Иналика. Но он плохо знал старика.
– Там, где птицы могут, там эскимос уж наверняка проживет! – твердо сказал Адам Майна. – Это ясно для нас… Ничего, вытерпим!
– Вы что же, – представитель обвел взглядом всех сидящих в зале, – хотите сказать, что собираетесь все время жить здесь?
Джон Аяпан снова высунулся вперед:
– Вы нас поняли правильно.
– Но ведь это невозможно! – с возмущением воскликнул представитель Американской администрации. – Это нарушение контракта, соглашения! Вы, что же, хотите, чтобы мы силой, с помощью полиции, выселили вас отсюда?
– Хоть с помощью Национальной гвардии!
Джон Аяпан был так возбужден, что Адам Майна с тревогой подумал: не хлебнул ли земляк чего-нибудь по старой привычке.
– У нас ведь тоже есть оружие, – напомнил Аяпан. – И мы умеем неплохо стрелять.
– Господа! – умоляюще сказал представитель Администрации. – Вдумайтесь в то, что говорит ваш земляк! Это же черт знает что! Это мятеж!
– Не мятеж, а защита родины! – угрожающе произнес Джон Аяпан. – Кто нас за это осудит?
– Но, господа, вы что, забыли, что уступили за деньги эту землю Федеральному правительству на законнейшем основании? – растерянно спросил представитель Администрации. – Остров больше не ваш! Это чужая собственность! Понимаете – чужая! И она пользуется таким же правом защиты от посягательства, как и любая собственность в нашей стране.
– Вы ее получили обманом! – заявил Джон Аяпан. – И мы это беремся доказать! Через Верховный суд!
– Что вы все время мне тычете Верховным судом! – взорвался наконец выведенный из себя представитель Американской администрации. – Даже ребенку ясно, что упоминаемый вами Верховный суд станет прежде всего на сторону закона, по которому остров Малый Диомид принадлежит Федеральному правительству и в настоящее время находится под юрисдикцией Американской администрации строительства Интерконтинентального моста… И вот что я вам скажу, чтобы у вас больше не было никаких иллюзий на этот счет. К концу мая, а может быть и раньше, на этом берегу будет установлена специальная охрана, и весь берег займет площадка для приема грузов. Единственное, что я вам могу обещать, что вашим жилищам не будет нанесено никакого ущерба. Когда закончим мост, мы можем вернуться к вопросу о посещении вашего старого поселения.
Представитель Американской администрации торопливо собрал свои бумажки и покинул Иналик.
В напряженном ожидании прошло несколько дней, но никто не приезжал больше в Иналик, и, казалось. Администрация оставила в покое жителей острова.
Ранним утром охотники уходили в южные разводья. Здесь, за твердым ледовым припаем, на дрейфующем льду уже появились греющиеся на солнце нерпы, и добыча была обильной.
Адам Майна выходил на высокое крыльцо домика и смотрел, как иналикцы медленно волокли добычу к порогам своих домов, где их уже ожидали женщины с ковшиками пресной воды. Тишина стояла над Беринговым проливом, и все было словно по-прежнему, кроме громады пролета, нависшей чуть севернее крошечного селения.
Проходя мимо старика, Джон Аяпан обычно останавливался и, как в старые добрые времена, подробно повествовал о том, какова ледовая обстановка в южной части Берингова пролива, откуда тянул господствующий ветер, какого цвета был лед по направлению к мысу Ист-Кейп.
– Нерпы нынче много на льду, – рассказывал Джон Аяпан, со вкусом обсасывая заиндевелые усы. – В разводьях так прямо и кишат. И, похоже, нисколько не боятся соседства этих огромных кораблей.
– Да, – задумчиво проговорил Адам Майна, – выходит, зверь быстрее привыкает к новой обстановке, нежели человек…
– И человек тоже может привыкнуть, – сказал Джон Аяпан, немного помолчал, потом опасливо спросил:
– А вдруг и верно нас будут силой выселять?
– Могут и до этого дойти, – ответил Адам Майна. – Когда в Америке защищают собственность, звереют… Может, добром уйти отсюда и выждать до окончания строительства?
Эта мысль пришла в голову Адаму Майне после встречи с представителем Американской администрации. Когда строительство моста будет завершено, тогда уже не будет веских причин препятствовать жизни иналикцев на своем старом месте. И, может быть, тогда разрешат возвратиться на законном основании тем, кто этого захочет.
– Сейчас трудно что-нибудь предсказать, – неопределенно сказал Джон Аяпан, когда Адам Майна высказал ему это соображение. – Одно только могу сказать, что мы здорово просчитались, когда согласились переселиться. Раз уж птицы могут здесь жить, почему мы не можем?
При желании можно приспособиться и к новым условиям, и к новой обстановке: Адам Майна в этом убедился, живя здесь в одиночестве, в покинутом селении. Да, был взрыв, но ведь он остался жив!
«Если птицы могут, то эскимос и подавно сможет», – с этой мыслью теперь каждый вечер засыпал Адам Майна.
Френсис сначала прилетела на Кинг-Айленд, предварительно побывав в Номе, где встретилась с Хью Дугласом. Поначалу шеф просил ее сразу же отправиться на Малый Диомид, но Френсис убедила его в том, что для пользы дела сперва надо встретиться с отцом и Джеймсом Мылроком.
Для придания большего веса миссии Хью Дуглас распорядился отправить Френсис Омиак на большом парадном вертостате, который без дела стоял после визита высоких гостей.
Ник Омиак встретил дочь на посадочной площадке. Потершись своим носом о ее нос по старому эскимосскому обычаю, он повел ее вверх, к домам. На единственной улице селения было безлюдно и тихо.
Северный ветер гнал поземку – для этого времени года было непривычно морозно. Френсис отворачивалась, а на глаза набегали слезы, выжимаемые холодом.
Когда она разделась в теплой передней уютного дома, отец оглядел ее располневшую фигуру и спросил:
– Когда это должно произойти?
– По моим расчетам, через два месяца.
– У врача была?
– Да, когда ездила по делам в Анкоридж.
– Наверное, еще раз не мешало бы посетить врача…
– Как управлюсь с делами, обязательно это сделаю, – обещала Френсис.
Мать стала еще более молчаливой и сильно поседела. Оставшись наедине с дочерью, она вдруг заплакала:
– Все рушится… Все в полной растерянности… Вчера отец тайком встречался с Джеймсом Мылроком… Соседи говорят, что нет худшей затеи, как с твоей помощью уговаривать иналикцев не возвращаться на свой остров.
– Это почему же? – с оттенком обиды спросила Френсис.
– Говорят, ты стала коммунисткой, – всхлипнула мать. – Ихнюю веру приняла, отреклась от бога.
– Это все ерунда! – отрезала Френсис.
– Но ведь дитя, которое ты носишь в себе, наполовину уже коммунист…
– Это мое дитя! – строго сказала Френсис. – И пока еще ни коммунист, ни кто-то еще.
Ей так хотелось посоветоваться с отцом и матерью, как начать важный и серьезный разговор со своими земляками, но поняла, что этого лучше не делать. В их глазах она еще оставалась маленькой девочкой, в лучшем случае вчерашней школьницей, чьи слова и мнение никем не воспринимались всерьез.
В первую ночь Френсис почти не спала, ворочаясь на своей кровати в тревожных размышлениях о том, как повести разговор. Уже под утро она пришла к мысли, что если кого и послушают ее земляки, то только Джеймса Мылрока, либо отца, или же старого Адама Майну. Они всегда были самыми уважаемыми и авторитетными людьми селения.
Утром, наскоро выпив чашку кофе, она отправилась в дом Мылрока.
Поземка усилилась, и было такое впечатление, что зима снова вернулась и отступила весна. На затянутом плотными облаками небе солнце почти не угадывалось. Селение поразило тишиной. Где-то вдали лениво лаяла одинокая собака, мелькнула фигура человека и скрылась. А ведь, по ее сведениям, не так уж много народу уехало в Иналик.
– Здравствуй, Френсис, – сказал Джеймс Мылрок, едва она переступила порог, жилища, где не была с той памятной ночи, когда сбежала к себе домой.
– Здравствуйте, дядя Джеймс, – поколебавшись в выборе обращения, сказала Френсис.
– Ты хорошо выглядишь, – Джеймс Мылрок помог раздеться, хотя этого и не полагалось делать по древним обычаям. Но Френсис теперь была не просто эскимосской девочкой, землячкой, а официальным представителем начальника Американской администрации строительства Интерконтинентального моста.
– Спасибо, – ответила Френсис. – Я ведь скоро должна рожать, откуда у меня хороший вид?
Она заметила, как болезненная гримаса прошла по лицу Джеймса Мылрока и пожалела о сказанном: ведь дитя в ее чреве могло быть его внуком или внучкой.
Большая светлая комната-гостиная была наполовину превращена в мастерскую. У широкого окна, обращенного на морской простор, во всю его ширь стоял стол-верстак с разного рода приспособлениями, тисочками, сверлами и токарным станочком. Все это обсыпано белой пудрой костяной муки, словно присыпано снегом. На отдельной полочке стояли готовые, но еще не отполированные фигурки. Они изображали охотников, возвращающихся с добычей, группу молодых ребят, натягивающих моржовую кожу для прыжков. Джеймс Мылрок славился как искусный резчик, и музеи охотно брали его изделия, платя за них большие деньги.
Некоторое время Френсис рассматривала костяные скульптуры, пока жена Мылрока наливала кофе.
Она не стала присутствовать при разговоре, и Френсис с некоторым облегчением уселась в предложенное хозяином кресло.
В комнате было тихо, во всем доме господствовала тяжелая, гнетущая тишина, словно просочившаяся снаружи и вошедшая вместе с Френсис через дверь.
Джеймс Мылрок, постаревший, еще более поседевший, сидел напротив, уронив на колени тяжелые, в шишковатых суставах, с четко обозначившимися венами, в беловатых шрамах, руки. Он тоже молчал, и его молчание было напряженным. Френсис, несмотря на сознание важности своей миссии, робела и чувствовала себя далеко не помощником начальника Американской администрации строительства Интерконтинентального моста, как полностью назывался ее титул.
– Я знаю, о чем ты хочешь говорить, – откашлявшись, произнес Джеймс Мылрок. – Но меня, ты знаешь, не надо убеждать в этом. И я знаю, что так же, как и я, думает твой отец. Ник Омиак. Но вот большинство наших земляков думает совсем иначе… Они хотят вернуться на Малый Диомид.
Джеймс Мылрок замолчал, потрогал рукой чашку кофе, поднял, но потом осторожно поставил на стол.
– Думаешь, и мне не хочется в Иналик? – с болью в голосе спросил Джеймс Мылрок. – Я теперь редко сплю ночами, все думаю, вспоминаю. Стоит закрыть глаза, как передо мной – наш островок, пролив и темная громада острова Ратманова… Как все это забыть? Раньше хоть время от времени я мог высаживаться на остров, а теперь и этого лишился: скажут, что вот и сам Джеймс Мылрок вернулся… Особенно тяжело весной. Вот скоро начнется моржовая охота, как я могу проплыть мимо родного Иналика?
Джеймс Мылрок замолк и сделал несколько глотков остывшего напитка.
Доверительный тон прибавил смелости и уверенности Френсис.
– А что же делать? – с отчаянием в голосе спросила она. – Вот меня послали уговаривать земляков вернуться на Кинг-Айленд, а как я могу это сделать, кто меня послушается?
– Ты говорила с отцом?
– Об этом еще нет.
– Жаль, – заметил Мылрок. – По-моему, у него одного есть разумная идея, толковое объяснение случившемуся.
– Но он мне ничего об этом не сказал, – повторила Френсис.
Джеймс Мылрок молча встал, включил переговорное устройство и позвал Ника Омиака.
Пока ждали отца, Френсис удалось допить кофе и собраться с мыслями.
Молчаливая жена Джеймса Мылрока безмолвно поставила на стол третью чашку и так же, не говоря ни слова, удалилась. Весь ее вид свидетельствовал о том, что она не жалует гостью, причинившую горе ее сыну, Перси.
– Френсис, – начал отец. – Я не хотел заранее тебе говорить, но, похоже, вместо того чтобы уговаривать своих земляков, тебе придется уговаривать свое начальство…
Френсис с недоумением уставилась на него.
– Сейчас поясню, – продолжал Ник Омиак.
Он, похоже, волновался: впервые с тех пор, как произошла вся эта история с неудачной свадьбой дочери, он вошел в дом Мылрока.
– Со всеми нами это случается каждую весну. Перед началом весенней охоты на моржей. В душе возникает беспокойство, тоска… В этот раз нашим землякам показалось, что это тоска по Иналику. Тоска по Иналику живет в душе каждого из нас, но к ней прибавилась еще и весенняя тоска. Вот люди и ринулись на Малый Диомид!
– Ты думаешь, что со временем они успокоятся и вернутся на Кинг-Айленд сами? – спросила Френсис.
– Я только хочу сказать, что сейчас самое худшее время уговаривать их вернуться. Надо подождать.
– Да, Френсис, – вступил в разговор Джеймс Мылрок. – Ты должна убедить свое начальство не предпринимать ничего такого до вскрытия пролива… А там видно будет.
Френсис шла вместе с отцом по пустынной улице Кинг-Айленда.
– Может быть, и удастся наших вернуть сюда, – задумчиво проговорил Ник Омиак, – но болячка все равно останется. Пока не вырастут дети, которые родятся здесь, на Кинг-Айленде, все будут рваться обратно на Малый Диомид.
– Я буду рожать на Чукотке.
– А почему не дома?
– Потому что отец моего ребенка там. Он меня ждет в тундре, в бригадном доме Папанто… Там так хорошо! Кругом, куда ни посмотри – заснеженная земля, холмы… Знаешь, там кое-где уже началось таяние снегов, родились первые телята. Встаешь утром, прислушаешься – капель звенит!
Ник Омиак вежливо послушал, а потом сказал:
– А моря все равно нет!
Френсис вздохнула: да, порой она чувствовала какое-то стеснение там, в бригадном тундровом доме. Может, и вправду это от того, что она островная жительница и привыкла всегда видеть и чувствовать вокруг безбрежный морской простор.
Переговорив с Хью Дугласом и убедив его в том, что возвращение эскимосов на Малый Диомид явление временное, Френсис собралась в Иналик.
– И вам бы тоже не мешало туда приехать, – сказала она отцу. – Тебе и Джеймсу Мылроку.
– Нет, об этом и речи не может быть! – резко ответил отец.
– Почему?
– Да потому, что неохота слушать: «Ага! И вы не выдержали! Вернулись в родной Иналик? То-то же! Нет, я не поеду в Иналик! В другое время. Но только не сейчас.
В Иналике Френсис почувствовала себя вернувшейся по-настоящему домой. Точно так же было три года назад, когда она сошла со старенького вертолета, совершившего посадку на льду между островами. Возвращение после долгой школьной зимы в Номе воистину было счастьем, которое усиливалось сознанием того, что больше не придется надолго уезжать из родного Иналика.
Служебный вертостат сделал посадку там же на льду. От домов побежали люди встретить гостью.
Первыми подошли Джон Ляпан и Адам Майна. Среди встречающих Френсис с удивлением заметила Перси. Он стоял поодаль, держа под мышкой голубую рисовальную папку, с которой он, похоже, не расставался.
Джон Аяпан понес сумку Френсис и сообщил последние иналикские новости:
– Приезжал представитель Администрации… Уехал, так ничего и не добившись. Вот Перси Мылрок обещает помочь. Говорит, что у него есть знакомый адвокат, который возьмется за наше дело. Может, нам еще и доведется выиграть, а?
Включив в доме отопление и свет, Джон Аяпан сказал:
– Это хорошо, что ты с нами. Все настоящие иналикцы возвращаются домой. Знаешь, у меня такое ощущение, что я два года пил и только протрезвел. А когда я трезвею, я так жадно начинаю жить, будто наверстываю потерянное в дурмане.
Вечером пришел Адам Майна. Он спросил, не нужна ли какая помощь, и, уходя, как бы между прочим заметил:
– Это хорошо, что ты приехала рожать в родное селение. Все настоящие эскимосские женщины так делают. Я всегда знал, что ты – настоящий человек.
Большинство иналикцев восприняли приезд Френсис как ее возвращение на родину. Каждый посчитал своим долгом прийти в дом, предложить помощь. Френсис была в полной растерянности. Как в такой обстановке вести речь о том, чтобы люди покинули Иналик?
По вечерам она разговаривала по видеофону с Петром-Амаей. Пожив несколько дней в Уэлене, он все же вернулся обратно в бригадный дом Папанто.
– Здесь остались твои вещи, – говорил с нежностью в голосе Петр-Амая. – Когда я смотрю на них, трогаю их, будто ты рядом или вышла ненадолго в соседнюю комнату. В большой гостиной на стенах включены твои любимые картины, звучит твоя любимая музыка, только тебя нет.
– Потерпи немного, я скоро вернусь, – шептала Френсис, и слезы катились по ее лицу.
– Ты не плачь, – через силу, сдерживая свои слезы, говорил Петр-Амая и старался улыбнуться. – Видишь?
Френсис засмеялась: Петр-Амая пытался стереть ее слезы с экрана видеофона.
– Ты почаще со мной разговаривай, – просил он.
– Хорошо…
Какая это была прекрасная весна! Прав был тысячу раз Джон Аяпан, которого раньше большинство иналикцев считало никчемным человеком: все вдруг словно протрезвели! Многие ремонтировали дома, откапывали из-под снега старые остовы байдар, намереваясь покрыть их свежей кожей, хотя на берегу еще стояли новенькие деревянные и пластиковые вельботы, приобретенные на компенсацию. Но те словно чужие, а вот эти старенькие, чиненые-перечиненые; все же свои.
