Текст книги "Интерконтинентальный мост"
Автор книги: Юрий Рытхэу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)
Глава шестая
Несмотря на сильный мороз, Петр-Амая держал порядочную скорость: ему не терпелось поскорее добраться до бригадного дома Папанто, увидеться с Френсис, которая все эти дни оставалась одна: оленевод с семьей откочевал к Колючинской губе и намеревался не ранее, чем через месяц, возвратиться в окрестности Уэлена, чтобы важенки могли отелиться в защищенных от пурги и ветра ложбинах, долинах рек и ручьев, сбегающих с окрестных сопок.
Петр-Амая туго затянул шнурок капюшона. Свободным оставалось лишь небольшое отверстие для глаз и дыхания. Опушка из росомашьего меха не индевела, и обзора для того, чтобы держать верное направление, было достаточно.
Снег за эти тихие безветренные дни еще больше уплотнился, и скольжение было далеко не идеальным, скорость уменьшалась, и Петр-Амая досадовал на невольную задержку. Но за замерзшей гладью озера Эле-Лылы вдруг откуда-то повеяло самым настоящим теплом, и Петр-Амая даже откинул капюшон. «Первое дыхание весны», – подумалось. Значит, температура воздуха пошла вверх, теплый ветер дошел до Чукотского полуострова.
Снегоход мягко повторял очертания холмистой тундры, сглаженной толстым слоем снега, и иногда движение становилось таким плавным, что напоминало ход лодки по спокойной воде уэленской лагуны.
Солнце поднималось все выше, и левой щекой Петр-Амая улавливал ощутимое тепло его лучей.
Хорошо сейчас отцу! Его снегоход плывет по белым склонам Юго-Восточных сопок, глаза ищут полузанесенные снегом ловушки и пасти с добычей. Идешь к ним, и сердце бьется в нетерпении: а вдруг там пусто или, на счастье, лежит пушистый комочек желанной добычи? Но самое главное – это вбирание в себя чистого, безграничного простора, воздуха, света и движения! И все это ничем не ограничено, кроме времени возвращения: можно двигаться в любом направлении, куда тебе захочется!
Френсис ждала на улице, на бугорке, наметенном у домика еще первой пургой, в самом начале зимы. Одетая в длинную камлейку с капюшоном, она напоминала старинные изображения на моржовых бивнях.
Когда Петр-Амая на малом ходу подвел снегоход к ее ногам, сердце его готово было выпрыгнуть из груди от волнения и нежности. Заглушив двигатель, он выскочил и принял в объятия Френсис.
– Я почему-то никогда тебя так не ждала, как теперь, – шептала она. – Будто первое свидание или после долгой-долгой разлуки. Не знаю, что со мной делалось в эти полтора дня!
– А тебе вредно волноваться! – с улыбкой сказал Петр-Амая.
– Я всячески старалась успокоить себя, – оправдывалась Френсис. – Слушала музыку, смотрела хорошие картины.
В доме у Папанто была собрана коллекция голографических копий лучших произведений живописи. В большой комнате можно включить скрытые проекторы, и стены ее оказывались увешанными картинами в роскошных золоченых рамах. Достоинство такой коллекции увеличивалось еще и тем, что ее можно было по желанию менять.
Вот и сейчас, войдя в гостиную, Петр-Амая заметил, что сегодня на стенах комнаты – Ренуар. Главное место занимали три картины: два портрета актрисы Жанны Самари и картина «Девушки у моря».
– Правда, прекрасно? – спросила Френсис, прижимаясь к Петру-Амае.
– Я всегда любил Ренуара, – сказал Петр-Амая, погладив по голове Френсис.
За обедом Петр-Амая рассказывал о том, чего не могла видеть Френсис на экране во время визита высоких гостей. Она искренне огорчилась, услышав о неожиданном недомогании своего патрона Хью Дугласа, и расхохоталась, узнав, что первую медицинскую помощь Шеф получил от самого Председателя Президиума Верховного Совета СССР!
– Как это хорошо, когда высокий государственный деятель умеет делать еще что-то человеческое, – заметила она задумчиво. – Наш президент любит вспоминать, что в молодости он работал в механической мастерской своего дяди.
– Ну, ваши президенты, в основном, были юристы, бизнесмены, ученые и даже киноартисты, – напомнил Петр-Амая.
– Нет, все-таки это хорошо, что ваш президент врач. Это вызывает доверие и уважение. В кухлянке и малахае он показался мне совсем простым человеком…
Потом Петр-Амая со слов матери поведал, как происходила трапеза в яранге.
– И они пытались обходиться одними охотничьими ножами? – с интересом спрашивала Френсис. – Должно быть, это было страшно забавно!
– Мама говорит, что еда им очень понравилась, и ваш президент даже велел записать несколько рецептов.
У временных обитателей бригадного дома вошло в привычку каждый вечер перед сном совершать небольшую прогулку по тундре, в окрестности, представляющие занесенную снегом долину небольшой речки.
– Когда у меня родится ребенок, – мечтала вслух Френсис, – мне бы хотелось жить в такой тишине.
– Ты и будешь жить здесь, пока наш сын не окрепнет, – ласково сказал Петр-Амая.
– Ты все-таки уверен, что будет сын?
– Ты же сама сказала!
– Да, врач в Анкоридже сказал мне, что будет сын… Но вот моя мать говорит, что нельзя быть уверенным, пока человек не появится на свет. И вообще, она считает, что это грешно – предсказывать, кто будет. Желать можно, но безмолвно, и не надо говорить о своем желании вслух, чтобы не рассердить богов.
– Каких богов?
– Ну, наших, эскимосских, – простодушно ответила Френсис, не заметив насмешки в вопросе.
– А потом, когда вырастет ребенок, окрепнет, можно и в Уэлен переселиться. В отцовский дом.
Скрип снега был громким и резким в тишине тундры, и голоса уходили и гасли совсем рядом.
Оба они, и Френсис, и Петр-Амая, инстинктивно избегали трудных вопросов: о своем неоформленном браке, будущем гражданстве новорожденного. Как-то зашел разговор об этом, и Френсис с неожиданным благоразумием посоветовала:
– Пусть время рассудит. Для нас главное одно: счастье и здоровье нашего будущего ребенка. Все остальное не так уж и важно.
Дни заметно становились длиннее. Весенняя пурга сменялась солнечными долгими днями, съедающими ночное время. Да и ночи от ослепительного снега и ясного неба казались светлыми, хотя полночного солнца еще не было: оно еще уходило за горизонт, но уже ненадолго.
Петр-Амая вставал рано и около часа бегал по берегу озера, наслаждаясь утренней свежестью, светом и воздухом. Если задувала пурга, он выходил обнаженный в ветер и снег и принимал, как он называл, «тундровый освежающий душ».
После плотного завтрака садились за работу, компонуя книгу, пытаясь расположить в логической последовательности огромный материал.
– А почему бы не издать «Энциклопедию Берингова пролива»? – как-то спросила Френсис.
– Книга по содержанию фактически и будет энциклопедией. Но такого рода издания обычно не читают. Их ставят на полку и лишь время от времени обращаются к ним за какой-нибудь справкой. А я хочу заставить людей прочитать эту книгу. Кстати, эта идея не новая. Ты знаешь книгу ЮНЕСКО «Северяне сами о себе»?
– Как же! Она есть даже в нашей кингайлендской библиотеке на английском и эскимосском языках.
– А она ведь по существу тоже энциклопедия, – сказал Петр-Амая. – Я прочитал в письмах Евгения Таю к Майклу Гопкинсу, как создавалась книга ЮНЕСКО. Там тоже была мысль сначала создать арктическую энциклопедию. Но Евгению Таю удалось убедить международную организацию издать именно книгу. На главных европейских языках и на главных северных – эскимосском, чукотском и саамском.
Обычно за работой Френсис вдруг останавливалась, отставляла в сторону бумаги и начинала пристально смотреть на Петра-Амаю, будто видела его впервые. Сначала Петр-Амая не замечал этого взгляда, погруженный в работу, или делал вид, что это не имеет к нему отношения. А потом, не выдержав, бросал работу и принимался целовать Френсис, шутливо говоря:
– я тебя взял сюда, чтобы ту мне помотала, а не мешала работать.
– А я тебе и помогаю, – лукаво говорила Френсис. – Я читала в одной книге, что любовь очень способствует творческой работе, а для поэтов даже является главным источником вдохновения.
– Ну, положим, я далеко не поэт, – с улыбкой отвечал Петр-Амая. – Но если честно признаться, то я счастлив наконец оказаться с тобой наедине. Утром, когда я просыпаюсь от солнца, я думаю о том, как хорошо бы нам с тобой всегда жить вот так вдвоем, чтобы никто не вмешивался в наше счастье, не портил его…
– Давай станем оленеводами! – вдруг предложила Френсис.
– У нас это не получится, – ответил Петр-Амая.
– Почему?
– Потому что из эскимосов хороших оленеводов не выходит.
– Ну тогда будем плохими оленеводами… Должны же быть где-то и плохие оленеводы?
На южных склонах сопок при низких лучах солнца уже можно было различить матовую поверхность, словно снег облили глазурью: это незаметно стаяли за долгий солнечный день первые, быть может, только еще доли миллиметра снегового покрова.
Иногда вечером смотрели какой-нибудь старый кинофильм или постановку, заряжая древний видеокассетный аппарат. Усаживались в кресла в гостиной, выключали картинную галерею и уносились в прошлое. Здесь были старинные кинофильмы, снятые по сценариям Евгения Таю и других чукотских авторов, документальные ленты, видеозаписи драматических спектаклей.
Теперь, конечно, немного смешно и даже досадно было видеть, каким примитивным и диким изображался эскимос или чукча до революции. В старой пьесе Сельповского, известного в прошлом веке советского поэта, председатель туземного Совета – Умка Белый Медведь – был выведен таким дремучим дикарем, что даже непонятно, как его могли терпеть собственные земляки. Или другое – инсценировка романа писателя того же времени «Белый шаман». Петр-Амая прекрасно знал, что никакого деления ни на белых, ни на черных шаманов в чукотском или эскимосском обществе не было. Петра-Амаю удивляло, что никто из чукчей и эскимосов не протестовал против такого искажения и истории, и подлинного национального облика народов.
– А может быть, им просто не давали возможности высказываться? – предположила Френсис.
– Да нет, – возражал Петр-Амая. – Такого в принципе не должно было быть. Может, они и есть, эти протесты и критические замечания, просто я не могу их найти.
Петр-Амая призывал себя не обращать внимания на странные, часто непонятные мелочи, которыми изобиловала прошлая жизнь, уговаривая себя, что не это главное. Но на самом деле смотрел эти фильмы именно из-за этих смешных, странных, порой уродливых несообразностей.
Одна вещь не переставала его удивлять: сознательное отравление человека алкоголем и табаком, при государственном производстве этих ядов!
Кстати, Френсис относилась к этому гораздо спокойнее.
– А чем лучше потребление так называемых психогенных препаратов? Что же касается спиртного, то в нашем обществе каждый волен поступать так, как ему хочется. Это свобода.
– Но ты вдумайся, Френсис, какая же это свобода? Вспомни своего дядю, Джона Аяпана!
– Человек сам для себя решает, как ему жить, – продолжала настаивать на своем Френсис. – И к трезвой жизни должен приходить собственным путем, уповая на себя и на бога. Как это сделал Джон Аяпан.
– А ты знаешь, Френсис, что именно в вашей стране впервые была сделана попытка в государственном масштабе избавиться от алкоголя?
– Я об этом не знала! – искренне удивилась Френсис.
– Были приняты строгие законы, – продолжал Петр-Амая, – но все кончилось довольно плачевно: полным признанием неспособности регулирования потребления алкоголя.
– Ну вот видишь! – торжествующе воскликнула Френсис.
– А в условиях социализма, – спокойно продолжал Петр-Амая, – это оказалось возможным… Хотя и не сразу. Я читал, что первое время противники сухого закона любили ссылаться именно на американскую неудачу.
Иногда после таких разговоров Френсис шутливо жаловалась:
– Я все больше и больше чувствую себя коммунисткой!
– Разве это плохо? – дразнил ее Петр-Амая.
– Но вы ведь не верите в бога!
Иногда со смешанным чувством Петр-Амая отмечал в душе: какой, в сущности, еще ребенок Френсис! Она смешила его своими ребячествами, порой он сердился на нее, но ненадолго. Главным чувством было чувство неубывающей любви и нежности. Хрупкая чаша, до краев наполненная трепетной жидкостью, из которой не хотелось пролить ни капли, – с таким ощущением жил Петр-Амая последние дни.
Однажды Френсис и Петр-Амая были разбужены ранним утром непривычным шумом за стенами бригадного дома. Чудилось, будто тяжелый ветер, медленно нарастая, приближается к дому, расширяясь и занимая все большее и большее пространство.
– Да это оленье стадо! – догадался Петр-Амая, соскакивая с постели. – Это идет Папанто!
Френсис сначала увидела серое движущееся пятно, а уже потом стала различать отдельных оленей, идущих краем долины на юго-восток.
От стада отделился ярко-оранжевый снегоход и бесшумно помчался к дому, вздымая за собой облачко снега.
Загорелый, улыбающийся Папанто носил на голове какую-то странную шапочку – с вырезом на самой макушке, но с ушами, аккуратно завязанными под подбородком. Френсис с удивлением уставилась на этот никогда не виденный ею головной убор. Папанто снял шапочку и протянул Френсис со словами;
– Это специальный оленеводческий головной убор с кондиционером. Ну, как вы тут живете?
– Без хозяев плохо, – ответил Петр-Амая. – Скучно.
– Но ты же хотел уединения! – напомнил Папанто. – Где ты можешь найти такое спокойствие, как не в чукотской тундре? Разве только на Луне?
– Нет, здесь нам и впрямь хорошо, – поспешил заверить хозяина Петр-Амая. – Френсис очень нравится.
– Можете оставаться у нас навсегда.
– Она уже мне об этом говорила, – Петр-Амая посмотрел на Френсис.
– Во всяком случае, первые месяцы после рождения ребенка я бы хотела прожить здесь.
– О чем разговор! – воскликнул Папанто. – Дом к вашим услугам!
Френсис впервые видела оленье стадо в такой непосредственной близости. Олени разводились и на Аляске; недалеко от Нома и на острове Святого Лаврентия паслись весьма большие оленьи стада. Но на Малом Диомиде оленей никогда не было.
Ярко-оранжевый снегоход бесшумно помчался по снежной целине. Ветер свистел в ушах, и самоскользящие полозья мягко шуршали по снегу. Еще на подходе к стаду уже по выбитому оленьими копытами и взрыхленному снегу чувствовалась близость множества животных, да и воздух стал иной, насыщенный незнакомыми запахами. Как и всякая жительница Арктики, Френсис обладала обостренным обонянием, и это часто служило причиной головных болей, когда ей приходилось бывать в больших городах.
Папанто направил снегоход вокруг стада, давая возможность гостье полюбоваться красивыми, статными животными. Многие олени, оторвавшись от снега, оглядывались и пристально смотрели на машину и людей. Глаза их были огромны и выразительны. В их черноте отражалась белая тундра и даже яркий снегоход, но еще более поразительным было выражение какой-то вселенской тоски, глубочайшей вечной печали. Долго смотреть в эту жуткую бездну было невозможно, и Френсис отвела взгляд.
Проделав круг, Папанто снизил скорость и повел снегоход прямо в стадо, заставляя оленей расступаться. Они недовольно похрюкивали, но затем снова принимались за свое дело: рыли копытами снег.
– Завтра буду отделять важенок, – сказал Папанто. – И поведу будущих матерей на южные склоны западных холмов. Там уже есть проталины.
Снегоход вскоре оказался внутри оленьего стада.
Животных как будто стало больше, и впечатление было такое, что оленье стадо бесконечно, заполняет все окрестное пространство до самого горизонта. Френсис почувствовала какое-то неосознанное беспокойство, стало неуютно. Может быть, из-за этого и не могли эскимосы стать настоящими оленеводами?
– А где же яранга? – спросил Петр-Амая.
– Она скоро должна пролететь мимо, – ответил Папанто, взглянув на часы. – Мы ее увидим. Кстати, там и моя жена. Она приглашает нас на обед.
– А что, разве яранги летают? – удивленно переспросила Френсис.
– Летают, – с улыбкой ответил Папанто. – Я заказал кран-вертостат. И он перенесет ярангу на новое место, туда, где мы проведем лето. Это совсем недалеко. Теперь мы так кочуем. Наверное, Петр-Амая уже рассказывал вам, как было раньше: снаряжали целый караван грузовых нарт, ловили и запрягали ездовых оленей, а потом начиналось многодневное путешествие по тундре.
– Наверное, это было прекрасно! – неожиданно для себя заметила Френсис.
– Может быть, – согласился Папанто. – Кстати, ездовые олени у меня есть. И легкие беговые нарты. После отела мы устраиваем празднество. Тогда я вас прокачу по последнему снегу на моих быстроногих оленях.
– Спасибо, – поблагодарила Френсис.
Когда снегоход вышел из оленьего окружения, Френсис невольно вздохнула с облегчением, и, заметив это, Папанто улыбнулся.
– А вон и наша яранга летит!
Под вертостатом, представляющим собой мощный летающий кран, на платформе, охваченной с четырех сторон тросами, медленно плыла над тундрой древняя оленеводческая яранга, перекочевывая на весенне-летнее пастбище. Это было удивительное зрелище – летящая над тундрой оленеводческая яранга, крытая стриженой оленьей шкурой, с торчащими из дымового отверстия концами старых, прокопченных березовых жердей.
– Красиво, – только и мог сказать Петр-Амая, провожая глазами проплывающий над головой вертостат с необычным грузом.
Тем временем Папанто соединился с женой.
– Мясо у меня сварилось, – сообщила она. – Поставила чайник. Может быть, что-нибудь еще нужно?
– Ничего, – ответил Папанто.
Пока ехали по тундре, вертостат опустил на предназначенное место ярангу, поднялся и взял курс на бухту Лаврентия, где располагалась база.
Жена Папанто встретила гостей у порога. Словно яранга не путешествовала, а все время стояла здесь, на высоком берегу речки. Лишь нетронутость снега да неубранные специальные блоки-захваты, виднеющиеся по углам постоянной площадки, на которой и стояла яранга, указывали на то, что ее только что поставили.
Пока гости осматривались в чоттагине, Папанто вынес меховой полог и расстелил его на девственно чистом снегу; весеннее солнце высушит каждую шерстинку, и вечером, внесенная снова в ярангу, спальня будет пахнуть свежим снегом и тундровым ветром.
За обедом Папанто рассказывал Френсис;
– Представьте, ведь оленеводство до наших дней в основном осталось прежним. Даже перед революцией – это было хозяйство одной патриархальной семьи. Такое стадо, как наше, пасли человек семь-пять. И кормилось в общей сложности около двадцати человек; члены трех-четырех семей.
– А что тут делать такому большому количеству людей? – удивилась Френсис.
– Тогда не было электрических снегоходов, специальной ветеринарной службы, – объяснил Папанто. – Теперь, чтобы произвести ветеринарный осмотр стада, я вызываю специалиста, и он примчится через час, от силы два… Кочевали только на оленьих нартах, никакой связи с внешним миром не имели, кроме редких поездок на побережье или в соседние стойбища. Представляете, кое-где в чукотской тундре о революции узнали лет через двадцать! Да и тундра в те годы была мало доступна. Знаете, когда по-настоящему советская власть пришла в чукотскую тундру? Вы и не поверите; во второй половине сороковых годов прошлого века, уже после Великой Отечественной войны. Но вот что удивительно; судя по газетным заметкам, статьям специалистов, начиная с шестидесятых годов, возникают разного рода проекты по новой организации оленеводства. Сначала решили заменить яранги на дома. На примитивных дизельных тягачах с металлическими гусеницами по тундре тащили деревянный домик, отличающийся от хорошей яранги только тем, что там было одно подслеповатое окошко да железная печка. А в остальном это было неудобное, холодное жилище; Но считалось передовым, и многие даже видели в этом будущее тундры; сотни тракторов с прицепными домиками, идущие вслед оленьему стаду…
– Когда вы полетите на вертостате над тундрой, обратите внимание на цвет растительности. В иных местах будто кто-то нанес бледную краску на зелень, – продолжал Папанто. – Словно инопланетяне оставили свои гигантские следы. Так вот – это следы гусениц вездеходов и тракторов, которыми рвали тундру в прошлом веке. Вон сколько прошло, почти сотня лет, а следы остались!
Френсис внимательно выслушала Папанто и спросила его жену;
– А дети у вас есть?
– Дочки наши в школе, в Уэлене, – ответила Тамара. – Но как только выпадает свободное время, спешат в тундру, к нам. Пробовали отправлять на экскурсии на материк, но долго они там не выдерживают; торопятся обратно. А уж осенью, когда здесь столько ягод, тепло и телята подрастают, – для них лучшего времени нет! Не уходят из оленьего стада, даже ночуют там, в палатке.
– Здесь, должно быть, детям хорошо, – задумчиво сказала Френсис.
– Будет у вас свой, – ласково произнесла Тамара, – можете с нами жить.
– А ведь раньше, – вступил в разговор Петр-Амая, – существовали так называемые летние пионерские лагеря. Иногда это даже были настоящие загородные дворцы, куда отвозили после школьных занятий детей. Там они жили по строгому расписанию. Причем часто бывало так; рядом в поле работали их родители, а здоровенные ребятишки лет по десять-пятнадцать били в барабаны, дули в трубы и с флагами ходили в так называемые походы, а по вечерам жгли костры и мечтали о коммунизме…
– Неужто так и было? – недоверчиво заметила Тамара. – Куда же смотрели родители?
– К счастью, такого рода лагерей было не так уж и много, – сказал Петр-Амая. – В большинстве районов дети все же приучались к настоящему труду. Они-то и построили коммунизм, а не те, кто отдыхал в роскошных пионерских лагерях…
Френсис не поняла и половины из этих разговоров.
Потом, вечером, она спорила с Петром-Амаей, доказывая ему, что это не так уж плохо, если дети живут в роскоши.
А он вспоминал студеные утра, когда так хотелось хотя бы еще на полчасика растянуть сладкий утренний сон. Но властный отцовский голос уже будил. Надо было выскакивать голым из дома в стужу, иногда в пургу. Это входило в систему физической подготовки уэленских мальчишек с шести-семилетнего возраста. И вообще, современное спартанское воспитание подрастающего поколения имело мало общего с тем, что было еще лет пятьдесят назад, когда считалось, что главная задача отцов и дедов – это обеспечить идущему на смену поколению «счастливое детство», под которым часто подразумевалась изнеженность, излишества в комфорте и полное забвение того, чем на самом деле будут заниматься эти мальчишки и девочки во взрослой жизни…
Задумываясь над будущим своего ребенка, Петр-Амая невольно вступал в спор с Френсис, которая почему-то опасалась того, что не успеет дитя появиться, как оно уже будет обладать ярко выраженным коммунистическим мировоззрением.
– Я хочу, чтобы наш ребенок одинаково любил и Америку, и Советский Союз, – говорила она.
– Но что-то все-таки будет милее. Хотя бы место рождения…
– Но только самую малость, – соглашалась Френсис. – Я верю, что у нашего ребенка будет такое большое сердце, что он будет любить все.
– Так же не может быть, чтобы человек одновременно был и коммунистом и капиталистом, – поддразнивал Петр-Амая.
– А почему бы и нет? А тот друг Маркса, Энгельс? Я в твоей библиотеке нашла книгу о жизни основателей коммунистического учения.
Петру-Амае трудно было спорить с Френсис, потому что иногда именно ее наивность оказывалась весьма острым и ловким оружием в полемике. И, кроме того, не хотелось огорчать ее.
Петр-Амая никогда не жил так полнокровно и наполненно. Просыпаясь среди ночи и прислушиваясь к сонному спокойному дыханию Френсис, он думал, что, наверное, в том и состоит настоящее счастье, чтобы быть рядом с любимой, делать любимую работу и наслаждаться тишиной и красотой природы.
Однако в последние дни, разговаривая по видеофону со своими земляками, Френсис все чаще становилась грустной.
Однажды вышел на связь и сам Хью Дуглас.
Шеф появился на экране видеофона как всегда ухоженный, гладко выбритый. После того, как Председатель Президиума Верховного Совета СССР оказал ему медицинскую помощь, о чем много и со вкусом писали американские газеты, у него еще более прибавилось уверенности в себе.
Хью Дуглас поинтересовался здоровьем своей помощницы, посетовал на то, что работы становится все больше, выразил зависть по поводу того, что Френсис живет в тишине и спокойствии тундры, велел беречь себя и передать привет Петру-Амае.
– Дорогая Френсис, – продолжал Хью Дуглас, – я оказался в довольно затруднительном положении. Дело в том, что твои земляки тайно живут на острове, который им не принадлежит. По соглашению с ними и с властями, с общиной Иналика, весь островок находится в распоряжении Американской администрации строительства Интерконтинентального моста. Как только уйдут льды, мы намерены устроить на берегу, как раз на том месте, где стоит поселок, новый причал…
– А что же со старым Иналиком? – тревожно спросила Френсис.
– Да с ним ничего нё будет! – заверил Хью Дуглас. – Речь идет о том, что охотники больше не смогут причаливать со своими байдарами и вельботами к месту, которое будет занято причалом… У меня большая надежда на вас. Поговорите, пожалуйста, с вашим отцом, с людьми. Может, они вас послушаются?
– Я попробую, – неуверенно пообещала Френсис.
– Надеюсь на ваше сотрудничество в этом деликатном деле, – сказал Хью Дуглас. – Я не хочу в данном случае обращаться к закону. Когда мы договаривались об уступке Малого Диомида, как будто никаких проблем не предполагалось. Я уважаю чувства ваших земляков, но, честно говоря, кое-чего не понимаю…
– Хорошо, хорошо, – поспешно еще раз пообещала Френсис.
В тот же вечер она вызвала по видеофону отца и долго с ним разговаривала. Петр-Амая на это время ушел из комнаты, но, когда он вернулся, он застал Френсис почти в слезах.
– Как бы мне самой не пришлось ехать в Иналик, – грустно произнесла она. – Отец сказал, что люди не слушаются его и не обращают никакого внимания на увещевания Мылрока. Они даже называют его предателем…
Чтобы развеять тоску Френсис, Петр-Амая часто возил ее в ярангу, в оленье стадо, катал по тундре на снегоходе, благо погода большей частью стояла солнечная и сравнительно теплая, хотя вокруг еще лежал нетронутый снег и реки и озера еще были покрыты толстым слоем льда. Пройдет не меньше двух месяцев, пока глазам не предстанут зримые признаки наступающего теплого времени: зеленая трава на первых проталинах, бурное таяние снегов и вскрытие рек.
И все же весна чувствовалась. Прежде всего она была в самом настроении природы, в солнечном свете, в цвете неба, в горизонте, ставшем далеким и ясным, открывшем затянутые зимней мглой и серыми облаками дальние зубчатые хребты.
Днем обычно Френсис была оживлена и радостна. Она как бы вбирала в себя весеннее настроение природы, пронизывалась солнечным светом и свежим ветром, спустившимся с дальних южных, уже теплых гор. Однако к вечеру, поговорив со своими родичами, она мрачнела и иногда часами сидела в большой гостиной, слушая музыку и созерцая старые, темные картины средневековых мастеров.
– Помнишь, – как-то спросила она Петра-Амаю, – ты мне рассказывал, что твои предки по эскимосской линии родом с мыса Дежнева, с Наукана, и их в старое время тоже насильно выселили?
Петр-Амая улыбнулся.
– Это правда, что мои предки из Наукана, но их не выселяли насильно, – ответил он. – Произошло это почти сто лет назад. Социализм в нашей стране только набирал силу. Многое делалось наугад, потому что строители новой жизни не только сами не имели опыта, но и не знали, каким на самом деле должно быть это будущее… Особенно сложно было с такими народами, как наш эскимосский или чукотский, которые ко времени революции только соприкоснулись с так называемой европейской цивилизацией… Социализм строился на самом деле далеко не гладко… Все было – и неудачи, и даже репрессии, почти авторитарные режимы, нарушения демократии, провалы в экономике, огромные расхождения между официальной пропагандой и Действительным положением дел… В начале пятидесятых годов прошлого столетия кто-то из приезжавших на Чукотку больших людей – так иной раз иронически называли руководителей из центральных районов или из областного центра – при посещении полуподземных жилищ Наукана решил, что так человек социализма не может жить… Видимо, этот человек был родом из России, потому что для него идеалом настоящего, достойного человека жилища была деревянная изба с большой печкой. И решено было строить для чукчей и эскимосов именно такие дома. А Наукан, как ты могла заметить, расположен на довольно крутом месте. При той примитивной технике возить кирпич и бревна – тогдашние главные строительные материалы – было довольно затруднительно. А раз решение одобрено правительством, надо его выполнять. И кто-то придумал очень остроумный выход: переселить науканцев на более удобные для строительства места. Но, вместо того чтобы выбрать новое место, расселили науканцев по нескольким чукотским селам. Часть попала в Уэлен, как мои предки, другие – их было большинство – в Нунямо, которое потом, в свою очередь, ликвидировали как бесперспективное село в конце семидесятых годов прошлого века. Некоторые семьи уехали в Лорино, в большие поселки, в город Анадырь, в бухту Провидения.
– Но разве так было, что все согласились переселиться? – спросила Френсис.
– Думаю, что единодушия не было, – после некоторого раздумья ответил Петр-Амая. – Хоть в газетах тех лет написали, что эскимосы с энтузиазмом встретили весть о переселении. Но тогда в газетах иначе и не писали. О реальных чувствах, пережитых нашими предками, можно только догадываться… У знаменитого певца тех лет Нутетеина есть песня-танец «Прощание с Науканом», которая дошла до наших дней. Это очень грустная песня. И еще: уроженка Наукана, эскимосская поэтесса Зоя Ненлюмкина первую свою книгу, изданную, кстати, сразу на эскимосском и русском языках, так и назвала «Птицы Наукана», и в ее стихах явственно слышна тоска по покинутой родине.
– Я просто не представляю, как можно уговорить моих земляков не посещать Малый Диомид, – беспомощно развела руками Френсис.
– Я понял, что речь идет не об эпизодических посещениях, а о том, что некоторые твои земляки возвратились насовсем в Иналик? – сказал Петр-Амая.
– Не думаю, что это так, – задумчиво произнесла Френсис. – Может быть, Хью Дуглас преувеличивает… Это слишком серьезно для нашего народа – пренебречь данным словом, отказаться от соглашения.
– А если любовь к родине сильнее? Особенно у стариков?
Френсис с сомнением посмотрела на Петра-Амаю.
– Но ведь старики – это такие же люди, как и все… Они тоже хотели хорошо жить. Мечтали о хороших домах со всеми удобствами, хотели вдоволь пресной воды, разных аппаратов и, главное, денег. Денег, чтобы все покупать, вкусно есть, не думая о том, что надо эту пищу добыть тяжким трудом на льду, в мороз, даже в бурю. Джеймс Мылрок так и говорил, когда рассказывал о будущей жизни; солнце впервые во всей красе взошло для людей Иналика. Может ли человек добровольно отказаться от лучшей жизни, от сытости и спокойствия?
