Текст книги "На пороге Галактики"
Автор книги: Юрий Леляков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
– Вот как? А если у нас тут и есть академия эзотерических знаний? Тогда – как? Ты хочешь всего сразу, но не хочешь отказаться даже от малого?
– Но почему надо отказаться? Почему? – вырвалось у Кламонтова во внезапном порыве отчаяния. – Вы можете объяснить это на уровне знаний современного студента?
– А чего стоят твои знания студента, если ты сам пришёл сюда? Чего стоит вся твоя наука, если она даже не объяснит тебе, что это сейчас с тобой было?
– Но… – у Кламонтова будто уже, как и тогда, в «контакте», сорвался какой-то внутренний тормоз. – Да, я – просто студент. Но это же вас представляют в прессе как мудрецов, пророков, посвящённых в высшие тайны, высшую духовность новой эпохи! К вам рекомендуют идти за тем, чего не знают и не могут дать нам наши преподаватели! Так откуда я мог знать, что вы не готовы к разговору на уровне знаний студента, откуда мог знать, чего именно не знаете вы? И что же тогда пишут о ваших посвящениях, сверхспособностях, тайнах, контактах с иными мирами? Неужели вот это и есть ваши контакты? Ну, или… – Кламонтов вдруг подумал о том, что на обострение идти не следует. Ведь надо ещё как-то выйти отсюда… – Ну хорошо, пусть это была только пародия – на Шаолинь, на последователей Порфирия Иванова, на средневековых алхимиков… И всё это, значит, годится только на посмешище? Но что же тогда правильно и достойно уважения? Я, что, должен буквально принять то, что услышал насчёт вегетарианства и планеты Трон – и отбросить ради этого всё, что знал раньше?
– Ты думаешь, ты один такой умный, да? Все, кто не лезли со своим мнением, а покорно принимали сказанное мудрыми, как оно есть – глупее тебя а ты – умный? («Студент должен сначала понять, что уже сделано в науке до него, а не бросаться сразу на штурм вершин», – вдруг вспомнилось Кламонтову.)
– Я так не говорил… Но как быть со всеми данными науки, собранными человечеством за тысячелетия, с теориями, которые подтверждаются практикой? Ведь разве и это – не достижения мудрых? – Кламонтов вдруг понял, что уже не знает, зачем говорит здесь это. Надо просто уходить…
– А Чернобыль, а СПИД, а озонная дыра? Это всё – не от твоей науки? Это не вы так пытались переделать мир? Ну, a вот интересно – выход из этой комнаты ты сможешь найти со всей своей наукой, или как? – в голосе гуру Кламонтов уловил даже какие-то истерические нотки. – Вот посмотри: где тут дверь? (Ученики по знаку гуру отступили в сторону, открывая Кламонтову обзор.) Ну? Ты видишь её? Или как ты намерен выйти отсюда?
Кламонтов почему-то даже не очень удивился – как будто ожидал подобного. Но двери на месте, через которое, как он помнил, вошёл в комнату, в самом деле не было – одна глухая стена. Как и на месте окна, бывшего ранее справа. Так что даже непонятно – откуда в комнату проникал свет…
– Ну, и как ты намерен выйти? – повторил гуру. – Что тебе скажет твоя наука об этом?
– Наверно, что это – опять гипноз, – ответил Кламонтов. – А выйти – так же, как вы вошли. Вы же все каким-то образом попали сюда… А вообще – к чему эти игры? Давайте начистоту… Да, теперь я вижу – мне нечего делать у вас. Но никто меня к вам специально не подсылал. Я просто не знал, что у вас тут – секретное учреждение, куда не может запросто прийти любой, что у вас есть враги, которые могут к вам кого-то подослать… О вас же пишут как об учёных, психотерапевтах, предсказателях, к которым может прийти кто угодно. А нет… Значит – я оказался тут просто по ошибке. Н никаких ваших тайн я, по правде говоря, не узнал. Так что можете отнестись к этому просто как к недоразумению. Или – как к аномальному явлению, которое произошло совсем не по воле ваших врагов… – не зная, почему, добавил Кламонтов.
– Ты, человек с улицы, думаешь, что можешь придумать какое угодно аномальное явление? Это мы знаем, какие она бывают… – при этих словах: гуру вдруг раздались злорадные смешки – и Кламонтов впервые с тревогой подумал: каков же на самом деле духовный уровень людей, среди которых он оказался? И тут же стало происходить странное. Как будто его бдительность всего на мгновение ослабла – и сразу, воспользовавшись этой оплошностью, в него вошло что-то чужое. И вот уже всё вокруг стало окутываться мраком, а сам он наполнялся какой-то пустотой, тело становилось будто чужим – и голос гуру звучал из глубин какой-то нереальности, но сил и желания сопротивляться не было. – А ты ничего не знаешь. Ты пуст, ты – никто…
3
Искры духа
Сознание явилось не сразу. Вначале сознания не было.
Вначале были образы без мыслей, эмоции без чётких форм. Страшные, ужасающие неизъяснимой жутью…
Была колоссальная, непредставимо огромных размеров, вихревая воронка – в бешеном кружении не то что материи, а как бы даже и самого пространства она влекла вещество целого мира в огромной, неизмеримой бесконечной пустоте по всё скручивающейся спирали. И казалось, этому кружению не было начала и никогда не будет конца. Оно просто было, просто длилось – вечное, не знающее пределов…
Но где-то там – внизу или в центре (чего?) – была и иная сила. И спустя времена, о которых неведомо, сколь велики они в вечности, это казавшееся нескончаемым кружение замедлилось и остановилось.
И спустя еще никем и никак не измеренные времена – вновь было движение. Но уже – по бесконечной, нигде не сворачивающей, и как бы ниоткуда никуда не ведущей прямой. Движение не в чём-то, не относительно чего-то – а просто движение, ни в чём и никуда…
Или не совсем так… Ведь вокруг (чего?) всё же было безмерное сумрачное пространство – казалось, до самых теряющихся где-то в неведомых далях пределов (если эти пределы у него были) полное угрозой разрушения, гибели всего, что бы ни оказалось в нём. Будто – само какое-то первичное, инфернальное зло обитало здесь…
Но потом была ещё какая-то граница – и она была пройдена. Но – что от чего отделяла эта граница? Мир настоящих, зримых образов – от мира без форм и теней?
И где-то там снова было огромное пространство – но в том, другом пространстве по другую сторону границы уже была твердь (или то, что выглядело как твердь) с местами тускло-оранжево светящейся каменистой поверхностью и огромным непроглядным небом над ней, на котором не было ни облаков, ни звёзд – лишь ровный глубокий, неопредёленно тёмного цвета, фон бездны и бесконечности.
И снова было движение – уже через это пространство, которому, казалось, тоже (и пространству, и движению) не было ни начала, ни конца. Поверхность медленно плыла внизу – то ли вдалеке, то ли рядом, ведь сравнить было не с чем – одни её детали сменялись другими, и это будто тянулось из вечности в вечность – без конца, без цели, без смысла…
И однако, какое-то сознание всё же было здесь. И – был поиск каких-то смыслов, ответов на что-то. Поиск – начало которого также казалось теряющимся в непроглядной дали времён, когда ещё лишь отдельные первичные элементы Мироздания искали путей соединиться по своему сродству во что-то сложное, стать недостающими частями каких-то будущих образов, смыслов, идей, намерений, целей – и было лишь ощущение (у кого?), что о том, к чему всё это направлено, о неком едином общем смысле, знает лишь какое-то огромное, непредставимо великое, безличное Нечто…
Но нет – теперь это был поиск смыслов уже не безличными сущностями. И даже – не кем-то одним. Тут явно присутствовало иное сознание. И – был диалог между ними, совместный поиск чего-то…
…Или – опять же нет. Ведь не было и чувства диалога (у кого не было?). Ответы просто шли сами собой как бы из глубины… сознания того, второго? Но ведь сознание – иллюзия…
… «Ты помнишь, кто ты?»
«Нет… Никого нет… Не о ком спрашивать. Существует лишь Единый, все прочие суть иллюзия…»
«Но есть ли у тебя чувство, что ты существуешь? Ощущение самого себя?»
«Такое чувство ложно. Всякое сознание – иллюзия. Всякая личность – иллюзия. Всякий, кому кажется, что он ощущает себя – иллюзия…»
«А есть ли у тебя цель? И какова она?»
«Цели нет. Возможна лишь цель Единого. Бессмыслен вопрос о целях тех, кто сами суть иллюзия…»
«Была ли у тебя цель прежде?»
«Была, когда я ещё не знал, что ни в чём нет смысла…»
«И какова была твоя цель прежде? Чего ты хотел, к чему стремился, чего искал?»
«Мудрости. Совершенства…» – будто ещё какой-то след новых, нарождающихся, пока неотчётливых смыслов едва всколыхнул то нечто (или всё-таки то сознание?), из глубин которого шли ответы.
«Для одного себя?»
«Нет… Для мира… Совершенства, которое сделало бы лучше сам этот мир и жизнь в нём…»
«И чего ты хочешь теперь?»
«Я не знаю, чего я должен хотеть. Прежде я полагал, что знаю, в чём благо этого мира – но теперь понял: я не могу знать этого.»
«И что ты обрёл взамен утраченного?»
«Ничего. Пустоту…»
«И ты удовлетворён этим? Или всё-таки хочешь иного?»
«Не знаю… Есть лишь пустота, всё прочее – иллюзия. И я не знаю, чего вообще можно хотеть – и чего должен хотеть именно я…»
«А сам ты не знаешь, чего хочешь? И больше у тебя нет никаких желаний, никакой программы, никакого пути?»
«Я знаю, что должен хотеть избавления… Освобождения… Восхождения… – всплыла уже откуда-то новая мысль вопреки той, прежней. – Но я не знаю – освобождения от чего? Или восхождения к чему?»
«Но освобождения от чего хотел бы ты сам?»
«Не знаю… Я должен освободиться от чего-то на пути восхождения, но не понимаю – от чего. Я должен сбросить тяжесть какого-то несовершенства, но не понимаю – в чём оно…»
«Но что мешает тебе быть совершенным? Как ты сам чувствуешь это?»
«Не знаю… Не могу понять, что во мне есть такого, от чего надо освободиться…»
«То есть сам ты не ощущаешь такой потребности – в освобождении от чего-то? Ты просто полагаешь, что в тебе есть нечто несовершенное – но не хочешь избавиться от чего-то конкретно? Но тогда скажи: а что ты хотел бы обрести на этом пути восхождения?»
«Я не знаю, к обретению чего мне следует стремиться. Я знаю только, что я должен войти в высшее состояние сознания, ведь пока я нахожусь в низшем. Вот всё, что я об этом знаю.»
«И как ты представляешь себе это высшее состояние?»
«Не знаю. Пока не знаю. Ведь надо войти в него, чтобы представить его себе.»
«То есть ты стремишься к тому, чего сам не представляешь? И это не кажется тебе странным? И ты не боишься утратить что-то важное, без чего ты сам себя просто не мыслишь – и не обрести взамен ничего хотя бы равноценного, не говоря уж о высшем?»
«Не знаю. Я не могу понять, что я должен утратить, чтобы что обрести.»
«Но тогда, возможно – несовершенство, к избавлению от которого ты стремишься, заключено не в тебе, а вне тебя? И это – как раз то самое, что не удовлетворяло тебя в этом мире?»
«Я не знаю, что в этом мире должно не удовлетворять меня. Прежде я полагал, что знаю это, и я хотел внести в этот мир большее совершенство, но теперь понял: так я мог лишь внести в этот мир большее зло. А всё – потому, что я думал, будто он единственно существующий, и мне не остаётся ничего другого, как только пытаться усовершенствовать его. Но теперь я знаю, что он – лишь один из многих, и притом – низший…»
«И ты больше не хочешь в нём быть? Хочешь его покинуть?»
«Нет, не так… Я как будто хочу не этого… Но почему-то я должен желать его покинуть, искать конечного спасения от возврата в него… Почему? Может быть, ты знаешь?»
(Ответный вопрос… Но откуда? Кто мог его задать, если всякое сознание – иллюзия?)
«То есть у тебя нет личных, внутренних причин хотеть окончательно покинуть этот мир? Нет именно твоего такого желания?»
«Я не знаю, что я теряю, держась за возможность вернуться в этот мир – и не знаю, что я теряю и что обретаю, если бы решился покинуть его навсегда. Никто не объяснил мне этого.»
«Но ты больше не хочешь идти путём совершенствования этого мира?»
«Я сам не понимаю, почему не должен этого хотеть. Но всюду утверждается, что этот мир – низший, и всякое сколько-нибудь духовно поднявшееся существо навсегда покидает его, отправляясь в иные, высшие миры… Так что здесь в принципе нечего совершенствовать – надо просто самому подниматься выше…»
«И сам ты теперь тоже думаешь так?»
«Нет… Я просто не понимаю, почему это так, и почему я должен так думать…»
«Но ты действительно знаешь что-то об иных, высших и более совершенных мирах?»
«Нет, сам – не знаю. Знаю только, что есть такие миры, и есть те, кто знают о них. Но не знаю, что мне делать теперь в этом мире. Теперь, когда я понял, что он – не единственный, который надо вести к единственно возможному совершенству, а один из многих, среди которых у него – своё место… Не знаю, что и как мне следует изменить в себе, какие качества раскрывать, к каким состояниям духа стремиться. Не знаю, что я должен постичь сверх обычного ума обитателей этого мира, от чего отказаться, что должно потерять для меня всякий смысл, всякую привлекательность. Не знаю, чьего покровительства я должен искать, спасения от чего…»
«Давай попробуем разобраться. Ты действительно чувствуешь себя не в силах решить какие-то проблемы, и хочешь, чтобы кто-то решил их за тебя? Или это – чувство собственной слабости вообще?»
«Ни то, ни другое. И если бы я мог быть уверен, что моих знаний и духовного опыта достаточно для решения проблем этого мира… Но…» – и тут впервые за весь этот обмен информацией мысль оборвалась, зашла в тупик, не найдя продолжения.
«Но тебе кажется, что без чьего-то посредничества ты не сможешь обрести мудрость, избавиться от пороков, подняться на более высокий духовный уровень? И объяснить, от чего тебе следует очищаться и к чему восходить, тоже должен посредник, так как твои знания и духовный опыт ничем здесь не помогут?»
«Не совсем так. Я не ищу просто лидерства, покровительства над собой. Но дело в том, что с моим малым знанием и опытом я едва не попытался изменить многое в этом мире. И то, что я совершил бы, могло быть ужасно…»
«Но твоя ли в этом вина? Или, может быть – того, кто дал тебе лишь иллюзию обладания знаниями, не дав самих знаний?»
«А разве возможной жертве незрелых, духовно убогих попыток грубого вторжения в человеческую природу было бы легче от того, кто конкретно в чём виноват? Разве ужасное менее ужасно от того, кто и каких последствий не предвидел?»
«Но тогда скажи: вот ты говоришь о вторжении в человеческую природу – а каким ты хотел бы видеть человека этого мира? И что конкретно изменить в его природе?»
«Я имел в виду свободу от пороков, унаследованных от дикой природы, от страданий, обусловленных телесным несовершенством. И более того – я пошёл бы дальше, по пути становления человека как существа, менее зависимого от биосферы конкретной планеты и более приспособленного к разным средам обитания. И уж, конечно – по возможности менее вредоносно влияющим на любую из этих сред. То есть – более чистым и совершенным как физически, так и духовно…»
«И чем же это плохо? Хотя я понимаю – страшно представить возможные последствия неудач на этом пути. Но разве плоха сама идея?»
«Но я хотел приступить к её практическому осуществлению, так о многом не имея понятия – и даже не представляя себе, что это реально существует, что это надо знать. И что это постигается только через личное ученичество.»
«Но что же это такое? Чего именно ты не знал?»
«Я говорю о Высшей Реальности. О том, в постижении чего бессильна обычная мудрость этого мира.»
«И ты твёрдо уверен в этих своих словах?»
«Нет, не вполне… – признание далось (кому?) непросто… – Но дело в том, что я боялся поступиться личной свободой, и потому хотел разрешить все проблемы, не поступая в ученичество ни к кому из мудрых, которым открыто высшее. И так я едва не вступил на ужасный путь…»
«Но чем он ужасен? Неведением? Нежеланием терять себя в обмен на какие-то тайны? Но как бы ты стал решать какие-то проблемы – если бы не ты сам, а кто-то во всём распоряжался тобой?»
«Да, и у меня были такие сомнения. Но как же тогда подняться на тот уровень, который даёт право постижения высших тайн?»
«Но я никак не могу понять: о каком уровне ты говоришь? И – о недостатке каких именно знаний? Или может быть, ты полагаешь, что тебе недостаёт каких-то нравственных качеств?»
На этот раз вопрос остался без ответа. Должно быть – там, откуда исходили прежние, такой информации не было…
«Но тогда представь: вот допустим, тебе удалось создать новые, более совершенные телесные оболочки, и в них уже обитают человеческие души. Было бы у тебя чувство, что за это они отныне – в вечном неоплатном долгу перед тобой как создателем, и потому любой произвол о твоей стороны должен быть покорно ими принят?»
«Нет… Я же не собирался создавать ни бесправного раба, ни тем более – зомби, тело без души, которое кто угодно сможет подчинить себе и использовать кому-то во вред. Моей целью было именно – более совершенное тело для свободной, полноправной, высокодуховной, самосознающей личности. Но я столького не знал… Я доверился не тем… Мне дали знания о Высшем…» – мысль вдруг почти ощутимо заметалась в тупике противоречий.
«Но вот скажи: мог бы ты, к примеру, вложить в них сразу по нескольку взаимоисключающих программ – чтобы они постоянно ощущали какую-то вину перед тобой из-за невозможности соответствовать внутренне противоречивому идеалу? Или – программы, запрещающие пользоваться приспособлениями, прямо предусмотренными в их конструкции? Например: крылья – и стыд уподобляться птице, солнечная батарея – и требование подзаряжаться только от розетки?»
«Нет, конечно… Но я хочу сказать совсем не о том…» – внезапное чувство приближения к запретному пределу не дало оформиться ответной мысли.
«Или навязать им – телесно, а в чём-то и духовно иным разумным существам, чем ты – своё отношение ко всему и свои представления обо всём? Или даже внушить им, что всё, чем живут они, что имеет для них значение – ложное и низшее, и им надо, отбросив это, пуститься на поиски чего-то иного, что, возможно, ничем их не привлекает или просто им непонятно?»
«Нет! Конечно, нет! И я не понимаю, почему ты спрашиваешь о таком…» – тревога становилась всё сильнее. В самом деле – почему? Ведь он (кто?) действительно не считал себя способным на такое…
«Или потребовать соблюдения каких-то унижающих достоинство личности ритуалов, запретов – поскольку иначе они якобы не спасутся или не очистятся от какого-то греха или несовершенства, якобы изначально присущего их природе? И что вина за сам этот грех или несовершенство и за все возможные последствия тоже каким-то мистическим образом лежит на них самих, но никак не на тебе?»
«Нет…» – он (кто?) хотел что-то ответить – но мысль будто застыла в ужасе перед какой-то преградой, которую страшно было не то что пытаться преодолеть, но даже приблизиться к ней.
«Или, наконец – потребовать от одного из них принести другого в жертву как знак личной верности тебе? И может быть, даже только в последний момент остановить его – чтобы он почувствовал, как низок он и как велик ты?»…
Обрыв… Вихрь мыслей, эмоций, в котором смешалось всё. Запретное прорвалось в сознание…
(Так, значит… сознание – не иллюзия?)
…И снова были какие-то – то ли большие, то ли малые времена, полные огромным напряжением, выплеском смыслов. Уже – как бы облечённых в плоть идей, образов, проблем конкретного мира… Но тут само время будто замкнулось в кольцо – как плазмида, отделившаяся от бактериальной хромосомы – и оно поплыло прочь, и остался лишь след – чего-то большого, страшного. Какого-то ужаса, борьбы…
…И вот ещё мгновения (или целая вечность?) – и снова он (кто?) стоял у знакомой двери, но коридора не было – вместо него в проёме с вибрирующим грохотом проносилась серая стена, вдоль которой, как в тоннеле метро, тянулись толстые чёрные кабели. И это тоже длилось всего мгновения, затем стена за дверью стала постепенно замедлять ход – и в ней открылось помещение, тускло озарённое мерцанием пламени. И, как только контуры дверных проёмов аудитории и этого помещения совпали – пол под ногами мягко дрогнул, движение замерло, и вибрация прекратилась. И он понял: когда-то он уже видел подобное. Ряды раскалённых металлических столиков, по которым удивительно синхронно (и каким способом!) прыгали знакомые ему люди, сопровождая каждый прыжок хоровым выкриком нецензурного слова (надо признать, подходящего по фонетике. А он его куда-то не вписал…), далёкий голос, бормочущий что-то про тигров и драконов… Хотя, кажется, в тот раз не было двоих (сразу возникли ассоциации – «философ» и «зоолог»), которые в ближнем к двери углу комнаты усердно бинтовали стонущего третьего (он так же ассоциировался со словом «староста»)…
– … Веры в тебе мало, вот ты и грохнулся, – сказал философ.
– Веры… – всхлипывающе повторил староста. – Да какой такой веры, во что? Я вообще зачем сюда пришёл? Нам высшую мудрость обещали… И сколько я уже состою вместе с вами в учениках, упражняюсь непонятно в чём и зачем, и повторяю галиматью про тигров и драконов… А там – давно мог получить диплом, работать по специальности. И хоть бы кто-то объяснил: ну что я смогу дать человечеству, прыгая на заду в замкнутой общине? И что постигну сам для себя? Хотя я согласен – тренировкой можно достичь многого, но вот вопрос – зачем? Если это – давайте начистоту – и вовсе не тайны биополя, и не восточные единоборства? И нам не объясняют ничего толком, и для практической жизни оно ни к чему?
– А духовная самореализация? – возразил зоолог, с треском отрывая бинт. – Что, скажешь, и в этом плане оно тебе ничего не дало? Ты вспомни – каким ты сюда пришёл, какая суета тебя всерьёз волновала – работа, учёба…
– Да я уже и не понимаю, какой такой самореализации мне не хватало! Был, кажется, нормальным человеком, совсем не в разладе с самим собой… Знал, как мне жить, что делать…
– Так это тебе только казалось, – ответил философ. – А как поймёшь, что это не так – значит, в самом деле чего-то духовно достиг. Ну я, например, тоже мог там сейчас преподавать философию – и что?
– А тут – что? Ушли из города, из университета, и торчим где-то в горах… И ладно ещё – повезло со здоровьем, можем выполнять эти трюки, через которые будто бы постигается высшая мудрость – а например, какой-нибудь инвалид с детства? Ну, не сможет он встать на голову, рубить кирпичи ребром ладони или вот так прыгать через всю комнату, как мы – и он уже недостоин высшей мудрости, она для него закрыта? Уж если несовершенен физически – так не подняться ему и духовно? А там в университете учатся и такие…
– А ты думал, тут тебе институт европейского образца по изучению биополя? – возразил зоолог уже не так уверенно. – И, может быть, он даже научные труды издаёт? Нет, тут надо быть достойным высшей мудрости…
– Так я повторяю вопрос: инвалид с детства – недостоин? Или инвалид афганский войны – недостоин? Ну, и что за высшая мудрость, если так решается, кто чего достоин? И я ради этого ушёл оттуда, где мог стать учёным – чтобы стать здесь экстрасенсом! А в цирковые акробаты, в десантники или в монастырь я идти не собирался! Мне говорили, тут нетрадиционными для европейской науки методами овладевают координацией плотного и тонкого тел, изучают биополе – вот я и пришёл сюда! И ничего не изучаю, только повторяю веками отработанные трюки, и жду непонятно какой и в чём самореализации! Ну пусть те, для кого это – высшая мудрость Востока, сами идут сюда и так овладевают тайнами биополя… А мне, городскому человеку 20-го века, это зачем? Если тут – я же говорю – и не наука в европейском понимании, и не восточная философия, да и сверхспособностей я в себе никаких не раскрыл?..
…«Да что это такое? – будто очнулся он, провожая взглядом уходящую за обрез комнату. – Что всё это значит?..»
«Похоже – то самое личное ученичество, о котором ты говорил…»
«Но… туда идут, собственно, не затем, чтобы научиться поражать толпу эффектными чудесами! Для этого действительно есть цирковой иллюзион! – прозвучал ответ, увы, неуверенно. – А туда идут ищущие Истину!»
«И обязательно – через отрыв от цивилизации и превращение где-то в отдалённой обители в какого-то воина, охотника, фокусника, артиста, физкультурника, прислужника в храме, аскета-отшельника? А уж потом, мол, когда-то поймёшь, что и зачем с тобой делали? Нет – а если поймёшь, что с тобой делали не то, вели тебя не туда, совсем не то раскрыли, и не дали ответов, которых ты искал?»
«Но… те, кого я видел… Они… координацией плотного и тонкого тел хоть в какой-то мере овладели?» – вырвалось как будто некстати. Ведь хотел спросить что-то другое…
…И вдруг он понял: он снова видел аудиторию с доской-экраном. Только на нём была уже не та, что прежде (а впрочем, какой была та?), но тоже знакомая картина – голые преподаватели на заснеженных развалинах. А здесь, в аудитории, перед экраном вели какой-то спор зоолог, философ и несколько студентов его подгруппы…
– … И это вы были среди них? – философ раздражённо ткнул пальцем в экран, отчего тот мигнул, но через долю секунды вспыхнул вновь. – И после этого ещё требуете восстановить вас в университете? Но как же вы, человек с высшим образованием, преподаватель, могли пойти в такую секту? Вы, что, не знали, что они там живут в глухой тайге фактически на подножном корму? А вот это, – философ снова ткнул в экран, который в ответ снова мигнул, – так выглядит у них посвящение в какую-то там вторую ступень! И обеты потом, говорят, принимают такие, что вообще сказать стыдно! И после этого – опять допустить вас к преподаванию в вузе?
– Нет, а вы вспомните, что сами говорили о них раньше! – ответил зоолог, одетый в латаную рясу неопредёленного цвета, возможно, когда-то бывшую обычным белым лабораторным халатом. – Разве не вы тоже принимали их за последователей каких-то индийских или тибетских йогов? Аскетизм, покаяние, отказ от привязанностей материального мира, какие-то не то альтернативные, не то высшие пути познания, и тому подобное! Вот занесло вас, бывших рабоче-крестьянских идеологов! А мы и тут вам поначалу поверили!
– Да что вы мне такое приписываете? – переспросил философ, отступая назад. (И уже в его голосе не чувствовалось прежней уверенности.) – Не говорил я этого…
– А правда – толком вы ничего не говорили! Вам нечего сказать в ответ на все эти призывы обходиться без того, другого, третьего, отказаться от техники, от всего искусственного – ибо всё нужное человеку и так дано ему в природе!
– А что мне вам говорить? Вы будто сами не понимаете, что всё это – язычество и дьявольская гордыня, и ничего такого человек в себе не раскроет! Не дано ему этого!
– Нет, а что же тогда дано? И что я должен понимать сам, чтобы не угодить в секту, которая почему-то охраняется по-концлагерному, но узнаёшь об этом только там, на месте?
– А чего вы ищете, когда всё и так уже есть? Сказано же вам ещё в древности: кто из вас, заботясь, прибавит себе вершок росту? – вдруг будто совсем не к месту изрёк философ. – Вот чего стоит вся созданная людьми цивилизация!
– Ну и не держитесь тогда за неё! Идите и сами голодайте в такой секте! Но только без претензий к тем, кто уже попробовал и убедился, что это ему не подходит!
– Нет, а правда – до каких пор надо освобождаться от достижений: цивилизации? – спросил кто-то из студентов. – От телевидения, компьютерных сетей, музеев, библиотек – где предел? И что тогда останется духовным содержанием нашей жизни? Будем просто как животные в дикой природе – или как? И это – идеал для нас, разумных существ?
– А насчёт вершка… – неуверенно начал другой. – Так это же, наверно – не о том. Не так буквально… Тут какая-то метафора, иносказание… В буквальном-то смысле современная медицина может и прибавить, если надо…
– Смири гордыню, грешник! – философ сделал знак рукой – и по обе стороны от него будто выросли еще двое студентов, в форме, похожей на омоновскую, но с кадилами вместо дубинок. – Если ты сомневаешься в буквальном смысле священных истин – так это же статья… («…Чёрт, забыл, какая… – именно так, „в скобках“, договорил философ. – Нет, чёрт забыл, а я не забыл. Статья „58-ять“…»)
– А вы, значит, всегда правы? – не дал договорить третий студент. – Что бы вы ни брались толковать или обосновывать, как бы ни отрицали очевидное – вы всегда правы? Ну, а вот интересно – штаны вы носите в буквальном смысле, или как? Или тоже – в каком-то иносказательном? А штаны-то вам не даны от природы! Ну, и кто из вас, не заботясь, обойдётся без штанов? Вот как эти, на экране? Хотя и экран не дан от природы…
Философ как-то сразу остолбенел и несколько мгновений обалдело озирался – а затем, решившись, неуверенными движениями стал расстёгивать пиджак…
…«Но что это? – вновь рванулось уже из этого видения его сознание (да, точно, сознание – не иллюзия), полупробудившись в какую-то серую пустоту. – Как это понимать?»
«Но ты же говорил о каком-то освобождении… Хотя вот именно – от чего освобождаться? И ради чего? Не потеряешь ли ты так больше, чем обретёшь? Да и что в идеале, какова конечная цель? Витание бесплотного духа над развалинами материальной цивилизации? Или просто возвращение в круговорот взаимопожирания существ, не обладающих разумом? И почему обязательно – одно в ущерб другому: техника – экстрасенсорике, материальное – духовному, точное знание – вере? Почему не стремиться к какой-то гармонии, почему надо, утверждая одно, отрицать другое?»
«Нет, но вот это… Что оно такое? Откуда берётся… или… где происходит? Что я видел?..»
…Но – теперь он видел уже другое. Вернее – это была та же аудитория, обретшая привычный вид, и в ней шли занятия. Вот только за столом почему-то восседал тот гуру. (Хотя… какой – «тот»?)
– … От вас уходит ваша самость… – произнёс гуру размеренно-полусонным голосом. – И вы – уже не вы, и мир – не этот мир… Всё – ни в чём, и ничто – во всём… Что есть, того нет, и что было – того не было… Вы кажетесь себе… Мир кажется никому… Он – ваш вымысел… Вы – свой вымысел… Все за всё в ответе, и никто – ни за что…Вы парите на грани бытия и сознания…
«Нет, но я уже где-то слышал такое…» – вдруг вспомнилось ему.
И тут донёсшееся откуда-то громкое кваканье прервало полутранс, навеянный гипнотическим голосом гуру. И он (кто?) увидел на первой парте слева лягушку, должно быть, вскочившую через открытое окно. Но странно – никто никак не реагировал на её появление. Только гуру, поняв её намерения, вздрогнул и брезгливо отодвинулся, но поздно – лягушка была уже на столе. И тут он – куда и девалась отрешённость – вдруг резко вскочил, опрокинув стул – и… превратился в уборщицу со шваброй в руках.
– Ах, откуда ж ты такая взялась? Ах, что ж ты людям спать-то не даёшь? – уборщица бросилась за лягушкой прямо по партам, чудом не задевая шваброй почему-то неподвижных, как статуи, студентов. – Чтоб сон разума не рождал чудовищ, да? И люди стали слишком умными, и ни во что не верили, и думали, что им всё можно, нет больше никаких высших тайн и никакой морали? А, стой, не уйдёшь! А, получай! А… – лягушка выскочила в коридор, уборщица – за ней, швабра задела дверь, и грохот на мгновение заглушил крик – …зараза!..
