Текст книги "На пороге Галактики"
Автор книги: Юрий Леляков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)
Так… что узнал он в контакте? И в чём его реальная ценность? А впрочем, тогда уж – и многого, что публикуется как информация, полученная в контактах. Тоже – речь о чём-то космически великом, судьбоносном, касающемся высот духовности, упоминаются боги, пророки, ангелы, высшие планеты, вековые тайны земной истории – но всегда непонятно, как совместить это со знаниями самих землян, с той реальностью, что уже познана земной наукой? Хотя до сих пор у него была надежда, что когда-то он в своём контакте узнает больше – но что теперь? И к чему была сама эта решимость, и проверки её со стороны гуру, и зачем он вообще пришёл на собрание – чтобы в итоге ничего не узнать и не понять, как многие другие контактёры?
Или нет… Как – пришёл на собрание? Ведь контакт был только что, отсюда, из этой аудитории! Или началось в самом деле – как воспоминание о каком-то собрании… И только потом – странно совместилось с происходящим в данный момент, в университете… А – где и когда могло быть? Или всё это – каким-то непонятным образом – в самом деле было… здесь и сейчас?
И туг взгляд Кламонтова снова упал на страницу зачётки. И снова в памяти всплыло то смутное чувство, что уже было несколько минут назад (всего несколько? А кажется, как давно это было…) при виде той же страницы. Но теперь не было ни душевных сил, способных противостоять этому чувству, ни желания это делать. Напротив – что-то новое стало проявляться в сознании, требуя объяснения…
В самом деле – он остался, мало того, что без ответов на все вопросы, ещё и с такой зачёткой, что даже трудно представить, как объяснит это в деканате. Если и на контакт сослаться не сможет – они же тут, видите ли, «последовательные материалисты», в такое не верят. Вот и придумай теперь для них отдельно – причину ухода из университета, и отдельно – версию, что произошло с зачёткой. Ведь зачётка – лишь повод, толчок к принятию решения – а сама причина, глубоко продуманная, давно выношенная? Какую причину своего ухода он им представит?
То есть как – ухода? Кламонтов даже вздрогнул от этой мысли. Он, что, действительно принял такое решение?
И ведь, кажется – была такая мысль. Была – но теперь казалась какой-то далёкой, чужой, неестественной и несерьёзной – будто не он, а кто-то принял решение за него. Да и – какое решение? Уйти – куда? «По линии новых нетрадиционных исследований»? Но каких именно? Ведь таких путей много – и он сам ещё на распутье… И – как раз надеялся, что подскажут в контакте! Но не узнал и этого…
И – что в итоге контакта? Испорченная зачётка, могущая вызвать сомнения в его психическом здоровье? Ведь почерк этих записей – его, а не чей-то другой! И это – при инвалидности по неврологическому заболеванию! А от неврологии – один шаг до психиатрии… И – надо было столько лет преодолевать слабость здоровья, чтобы теперь предстать с такой зачёткой? Что уж не объяснить головокружением, приступами тошноты, отключением внимания, как было на уроках в школе… Да и в каком качестве что-то объяснять? Кто он теперь – не ученик, обманутый несостоятельными учителями, и даже не кающийся, но с достойной уважения нравственной позицией, грешник – а просто сумасшедший, неспособный отвечать за такую фopмy протеста (кстати – против чего именно?), на которую и не подумал бы пойти в здравом уме? Так, получается, решили Высшие? А если нет – зачем это, зачем так поступили с ним? Или для них важнее всего, чтобы он просто ушёл – всё равно куда? С «неоконченным высшим» – и ладно? А эти резатели лягушек настолько достойны презрения, что их мнением о себе как сумасшедшем можно попросту пренебречь?
Нет, что-то было не так. И – были же у него сомнения в их праве поступать подобным образом. Ещё до собственно контакта, в надежде на конкретные предложения, указания, по крайней мере – какую-то такую информацию, в сравнении с которой его учёба здесь теряет смысл. А что думать теперь, когда ему и ничего не посоветовали, и никаких сомнений не разрешили? И вообще – как-то странно и неестественно всё было. Не осталось чувства значительного события в судьбе – не говоря уж о посвящении, избранничестве – просто пронеслось и уже ушло, улетучилось что-то непонятное. И в самом деле – что?
Какое-то давнее воспоминание, так ярко и отчётливо проявившееся на фоне его странного состояния? Но – где и когда было само то событие? Или – как он мог здесь и сейчас идти на контакт с непонятно где и когда бывшего собрания? А «экзамен»? С ним теперь как быть? Раньше (опять же до собственно контакта) он мог думать – какое-то знамение, знак судьбы – но что теперь? Знамение чего или испытание на предмет чего – если всё кончилось ничем? И вся полученная информация – обрывки легенд и мифов, следы недоступных тайн, изложенные характерной для литературы о контактах полунаучно-полумистической лексикой: духовные галактики, духовные гены, светлая растительная и чёрная животная энергетика, чёрная цивилизация Сатаны, высшая цивилизация с планеты у невидимой звезды скопления Плеяд…
Плеяд? Еще не вполне осознав догадку, Кламонтов мысленно повторил это название. Ну да, они так сказали… Но Плеяды – звёзды молодые! Там даже не завершилась конденсация протопланетных облаков! Так откуда цивилизации, да ещё высшие?
Несколько мгновений Кламонтов сидел за партой, ошеломлённо собираясь с мыслями. «Шаровое скопление Плеяд…» Но как, ведь шаровое скопление – объект совсем иного возраста и происхождения, чем рассеянное! Они состоят из самых старых звёзд, это – древнейшая подсистема Галактики! Рассеянные же, наоборот – не успевшие распасться группы молодых звёзд! И это знает он, земной студент… Но как сразу мог не обратить внимание? Хотя конечно – такой момент, начало контакта. «Вы видите не все звёзды нашего скопления»… Но Высшие не могли, не должны были так ошибиться – об их родной звезде! Значит…
Значит – что? В самом деле – как понимать такое?
Но это же – и не бред, не плод больного воображения! Он с кем-то говорил, ощущал присутствие! Да и опять же «экзамен»… Если не видения, посланные Высшими как предупреждение, чтобы он изменил свой жизненный путь – что же это тогда? А решение покинуть университет? И ведь готов был уже согласиться на «неоконченное высшее» – и уйти, не зная куда, лишь бы уйти! И опять же, если не под влиянием контакта с «Высшими» – то под влиянием чего? Хотя, по правде говоря, из-за педпрактики и лягушек и сам думал об этом. (Вот именно – не сейчас же впервые узнал о педпрактике.) Но почему Высшие не посоветовали ничего конкретно? Тем более, что…
Вот именно! На самом деле лягушек режут другие – кто не могут, как он, сослаться на недостаточную точность движений и риск зарезать лягушку зря, испортив препарат, который будет негоден для лабораторной работы! А каяться, чувствовать себя виноватым – ему? Но тогда – в чём именно? Что приходится присутствовать при этом – чтобы как-то числилось участие в работе? Или наоборот – что, не умея резать сам, неполноценен как биолог и занимает чужое место? Но разве каким-то обманом поступил он учиться, разве сам признал себя «практически здоровым» для учёбы здесь? И он не собирался оперировать – он полагал работать на томографе, энцефалографе – во всяком случае, на оборудовании, применение которого не обязательно связано с хирургическим вмешательством! А на точность движений, способность к тонкой ручной работе их тут вовсе специально не проверяли! И вдруг – такое чувство вины и раскаяния, будто он то ли учится здесь не по праву, то ли – изверг, учёный-маньяк. Хотя несбыточность и опасность тех давних планов и так осознана им самим, без какого бы то ни было контакта. Тем более, сейчас в контакте об этом речь не шла…
И – как понимать всё происшедшее? Ведь если это не был, не мог быть контакт с представителями высшей цивилизации из скопления Плеяд – как они себя назвали – то что же это? Откуда пришла к нему эта отрывочная информация с требованием поголовного вегетарианства во искупление греха Адама? Кого он почти ни о чём не успел спросить? От кого ожидал помощи землянам в предотвращении мировых катаклизмов? Откуда – сама мысль, что это – испытание, предостережение, а возможно – и посвящение в тайну? И… как же тот, настоящий экзамен? Началось-то – с подготовки к экзамену…
«Время! – вдруг сообразил Кламонтов после нескольких мгновений растерянно-напряжённого оцепенения. – Надо, посмотреть, сколько времени!»
И он даже успел сделать движение левой рукой, намереваясь отогнуть рукав правой – как снова что-то неуловимо изменилась, и смутная тревога попыталась остановить его.
«Не смотри на часы, – вновь прозвучало в глубине сознания уже куда более мощно и грозно, чем прежде. – Иначе ты запустишь часовой механизм сокрушения Вселенной.»
Внезапный испуг заставил Кламонтова отдёрнуть руку. Но прежде, чем он успел это сделать, невольным движением всё-таки сдвинул рукав, часы на мгновение открылись – и озноб пробежал по телу Кламонтова: на часах было… 23. 95!
«Ну вот, ты и запустил механизм, – бесстрастно констатировал „внутренний голос“. – Теперь только пять минут – и всё…»
– Это, что, серьёзно? – вырвалось у Кламонтова так неожиданно громко, что он сам вздрогнул, испугавшись своего крика. Хотя, кажется, только самого крика – реально страха в сознании не было. Да и не могло же это быть всерьёз…
«Ты ещё можешь спасти Вселенную, – продолжал беззвучный голос в мозгу. – Найди в зачётке страницу „Дипломная работа“. Нашёл?»
Какие-то мгновения Кламонтов ещё колебался, потом схватил зачётку и дрожащими руками бросился листать её. «Нет, но это же бред, – как-то механически повторял он про себя при этом. – Этого никак не может быть на самом деле…»
«Ну вот, а теперь пиши там нецензурное слово. Любое. Только быстро!»
Рука Кламонтова с карандашом замерла над зачёткой. Он не мог заставить себя поверить в то, что услышал. Но и не верить было трудно – ведь это только в первый момент показалось, что страха не было. А на самом деле – страх и пришёл как раз в момент его крика, когда до него дошло, что происходит. И вместе с тем было так дико, несоизмеримо, чудовищно: одно нецензурное слово в зачётке – и судьба целой Вселенной. А в памяти вдруг замелькали страницы книг, журналов, газет, где приходилось читать что-либо о конце света. Могли ли все писавшие о таком лгать или заблуждаться?
«Ну, что же ты? От тебя зависит судьба Мироздания?»
«Джон Киль… „НЛО: операция „Троянский конь“… – вдруг вспомнилось Кламонтову имя автора и название книги, насколько он знал, как раз о таких контактах. – Ну да, точно… Значит, это и есть чёрная цивилизация Сатаны, или как там её… Ну, и что делать? Срочно бежать в деканат, предупредить!“
Кламонтов единым рывком схватил с парты всё, что на ней было – зачётку, карандаш, лист бумаги, взятый им для подготовки к экзамену („Или я не брал этот лист?“ – смутно мелькнуло сомнение), и хотел было рвануться к выходу, но не удержавшись на затёкших от долгого сидения за партой ногах, наверняка упал бы, если бы не успел, выбросив вперёд руку, ухватиться за край передней парты и лечь грудью на её крышку. Гром сердца гулко отдавался в ушах. Перед глазами застыло переплетение веток с набухшими почками за окном. (И… что – им уже не раскрыться? Из-за того, что он не напишет в зачётке нецензурное слово? Нет, но разве может это быть правдой?)
„Ой, что это я? Куда собрался бежать, зачем? Что бы я сказал в деканате? О контакте с чёрной цивилизацией, об этих угрозах? Но почему – им, при чём тут они? Уж это точно воспримут как бред…“
Да, верно, так он мог бы скорее всего сойти за сумасшедшего. Вот что было бы, поддайся он мгновенному импульсу… Но всё-таки – что делать? Как разобраться в происходящем, как отличить реальность от бреда в таком состоянии?
А… если это не бред? Если Мирозданию действительно угрожает гибель? И виновен будет именно он, Хельмут Кламонтов?
Приступ тоскливого ужаса, смешанного с ощущением, что он покинут, оставлен всеми наедине с невыносимой тяжестью возможной вины, вдруг почти физически навалился на него, словно тугими обручами сдавив голову и грудь. И – чувство собственной слабости, беззащитности, будто прорвав в сознании какие-то шлюзы, хлынуло неудержимым потоком, сметая все преграды, выстроенные привычным здравым смыслом, укоренившимися стереотипами, условностями, инерцией мышления. Потребность в ком-то, кто хоть как-то мог бы объяснить происходящее, или даже лучше – был бы выше всяких обстоятельств и мог защитить его от чего-то непоправимого, непередаваемо ужасного и чудовищно непонятного – вдруг оказалась для него важнее всяких логических построений, внутренне связных и непротиворечивых теорий. Только бы он, Кламонтов, не был виновен в столь чудовищно тяжком грехе, только бы не был покинут Высшими – он готов на всё, готов принять от них любую миссию, какой бы нелепой или даже позорной она ему ни казалась…
Но… неужели это действительно так? Одно нецензурное слово в зачётке решит судьбу Вселенной? А если наоборот? И именно это слово вызовет мировую катастрофу – чего, возможно, и добивается чёрная цивилизация Сатаны? И где же Высшие? Почему в такой момент он остался один, без их совета и поддержки? И что теперь делать?
„Ты сам этого хотел. Ты слишком много возомнил о себе – и эта твоя гордыня, твоё самомнение замкнуло на тебя судьбу Вселенной…“
И вот в сознании – сломленном, смятом иррациональным ужасом – казалось, готов был рухнуть последний рубеж всего прежнего жизненного опыта, и рука с карандашом снова потянулась к зачётке. Тем более – всё равно предстояло покинуть университет, не доучившись – и уже неважно, по какой конкретно причине. К тому же вдруг мелькнула мысль (хотя не кощунственная ли?), что карандашную запись можно будет просто стереть… Но тут-то он понял: он не знает, что именно писать в зачётке. Она же теперь оформлялась исключительно на государственном языке – а он на нём ни одного нецензурного слова не знал…
„Быстро в коридор! Спросить кого-нибудь, срочно! Или нет, подожди.… Спросить… о чём?“
Кламонтов сам не успел понять, как вдруг оказался в коридоре. Но коридор был безлюден – и лишь одна его сумка по-прежнему стояла на подоконнике. Да ещё поодаль, на подоконнике другого окна, стоял портфель старосты, из которого торчали прутья метлы (при виде которых совсем некстати вдруг вспомнилось что-то про маршальский жезл в ранце у солдата)… Нет – а если бы ему тут кто-то встретился? Неужели в самом деле остановил бы его, начав спрашивать, какие слова на языке „коренной нации“ являются нецензурными? И тут же, в его присутствии, вписал одно из названных слов в зачётку?
Но – и не один же он в учебном корпусе! И – ему так нужна чья-то помощь, совет, поддержка! А вокруг – никого… Может быть, в аудиториях?
Кламонтов подбежал к ближайшей двери, рванул на себя – и застыл на месте. Он даже не успел подумать, что ожидал там увидеть – но от того, что увидел, мысли и чувства будто столкнулись в нем с почти ощутимым ударом. В аудитории, как ни в чём не бывало, проходил экзамен – за столом сидел философ, а напротив, за первой партой – староста их группы.
– Так от кого происходит земное человечество? – спросил философ.
– От Адама и Лилит… – дрогнувшим голосом ответил староста, поспешно пряча в рукав шпаргалку.
У Кламонтова от слов старосты перехватила дыхание, и всё поплыло перед глазами. Он судорожно схватился за дверную ручку, чтобы не упасть.
– Только я вот чего никак не пойму, – неуверенно продолжал староста. – На вступительных экзаменах мне тоже попален билет с вопросом о происхождении человека! И я ответил, что человек происходит от обезьяны – как полагалось тогда, по той школьной программе. II этот мой ответ был оценен на четвёрку… А теперь я не понимаю: был я тогда в принципе прав или нет?
– Да вы, что, действительно разницы не понимаете? – возмутился философ. – Ведь то – эволюционная теория, и только, а это – священная история! Это – основополагающее!
– Нет – а для себя-то я как должен представлять? Что человек происходит от обезьяны, по эволюционной теории – или от Адама и Лилит, согласно священной истории?
– Вот это да! – поражённо воскликнул философ. – И как же вы дошли до четвёртого… или до какого там… до пятого курса, если не понимаете этого? Вам, что, ещё на первом курсе не объяснили, что наука трансцендентальным образом сходится с религией, и слабым человеческим умом этого не понять? И это вообще не может быть предметом дискуссий, потому что это – предмет веры?»
– Ну, так… а что мы тогда вообще здесь изучаем? И как понимать все доказательства эволюции живой материи – если надо верить, что всё было сотворено одномоментно, и сразу – в готовом виде?
– Послушайте, – зашипел от гнева декан (а он откуда взялся?), присаживаясь на первую парту соседнего ряда, – представления о генах, хромосомах, клетках и тому подобном были введены исключительно для нужд медицинской и сельскохозяйственной практики! Ну, наблюдаются они под микроскопом – ну и что с того, что, наблюдаются? Да, всё выглядит так, как если бы они действительно были – но их неисповедимым образом нет на самом деле! Потому что иначе нам пришлось бы усомниться в священных, непререкаемых истинах, и, тем самым совершить святотатство, признав истинной наблюдаемую грубую реальность! Вот потому и существуют две разных истины: вузовская квазинаучная и общегражданская мифологическая!
– Так что же это получается? – не сдавался староста. – Цель науки – изучать заведомо ложный, иллюзорный мир для нужд чистой практики? И только-то?
– А вы чего хотели? – возмущённо размахивая руками, приблизился к преподавательскому столу ещё и завкафедрой физиологии, он же – научный руководитель Кламонтова. – Вы, что, не понимаете, что кощунствуете, пытаясь презреть священное, преступить основы?
– Но почему? – в голосе старосты прорвалась отчаянная решимость, и… Кламонтов вдруг понял, что слышит из аудитории голос вовсе не старосты, а…свой собственный! – Почему оно – священное? Почему – непререкаемое? Почему то, что подтверждается практикой – то ложно, а то, что просто кем-то когда-то сказано – то свято?
«Ах, вот ты как… А время-то идёт…»
Уже почти в полуобморочном состоянии Кламонтов захлопнул дверь и застыл, прислонившись к стене. В груди его будто что-то похолодело, а потом стало проваливаться внутрь. Хотя, кажется, декан не успел его увидеть… Но неужели всё это говорил он, а не староста? Он вёл разговор за старосту его голосом, и только потом – своим? (И он сейчас в состоянии думать о таком?) И аудитория – та самая, из которой, он раньше вышел, и которая тогда была пуста… Что, в самом деле, происходит? Или… что завладело его разумом, восприятием? И как с этим справиться, как разобраться, что это такое, и что теперь делать? И сможет ли он что-то сделать с этим сам, без посторонней помощи?
– Нет… – отчаянно, почти со стоном, вырвалось у Кламонтова. – Я помню, кто я на самом деле… Я – Хельмут Кламонтов, студент-заочник 5-го курса биологического факультета. Специализируюсь на кафедре физколлоидной физиологии человека и лягушек…
– А может, неорганической философии декана и метлы? – спросил староста, проходя мимо него сквозь стену в аудиторию. И снова – в ту caмyю, из которой не выходил…
«Может… – возникло у Кламонтова какое-то растерянно-отрешённое согласие – но лишь на мгновение, а затем с прежней силой вернулось чувство ненормальности, противоестественности происходящего. – Ой, нет… Как же это… Откуда он знает, о чём я думал, что видел? Или я схожу с ума? Нет, скорее в деканат… Загнали меня своей зубрёжкой – вот пусть и вызывают сюда психиатра. А уж он нецензурные слова на государственном языке должен знать…»
«А ты чего хотел? – вдруг снова раздался „внутренний голос“. – Чуда? Уж не такого ли?»
И тут же коридор перед Кламонтовым превратился в какую-то полутёмную комнату, похожую на аудиторию, только вместо парт стояли ряды низких металлических столиков, должно быть, раскалённых – под каждым, почти касаясь его, мерцали языки пламени. И однако – по этим столиком, спустив штаны и связав верёвками ноги, прыгали на соответствующих частях тела (или скорее левитировали – ведь прыгать так одним усилием мышц вряд ли возможно)… студенты его группы, но почему-то все – наголо обритые, с едва ли не унитазными цепочками на шее и странными татуировками на лбу.
– … Два тигра в ухе у дракона – правитель собирает войско… – забормотал неподалёку уже знакомый по кошмару с доской-экраном заунывно-утробный голос. – Вырвешь живот из носа – будет раскаяние… От вора головой отрубили палача – будет бесславный поход…
«Но что это? – пронеслось где-то на втором (или даже третьем-четвёртом) плане сознания. – Какая-то пародия – на что, на кого? Каких-то йогов? Шаолинь? „Книгу перемен“? И – зачем? К чему сейчас?»
«А может быть, ты хотел такого чуда?»
Кламонтов почему-то невольно (он как будто не хотел это делать), шагнул вперёд – и сразу отшатнулся, едва успев заметить, что всё вокруг снова мгновенно изменилось. И, хотя он опять был в привычном ему коридоре – сам коридор едва ли не из-под ног обрывался с высоты примерно третьего этажа в пространство над какими-то заснеженными развалинами, сквозь которые пробивалась жёсткая сухая трава. И там, на развалинах, сидели с хмурыми выражениями лиц почему-то совершенно голые преподаватели…
«А это что? – снова пронеслось на дальнем плане сознания – успев, однако, смешаться и со страхом высоты, и с удивлением, как он отсюда видел эти хмурые лица, и с сомнением, верил ли он вообще, что эта высота – как и вся эта картина – столь реальна… – Опять какая-то пародия? Не последователи же это Порфирия Иванова на самом деле…»
«Или ты думал, что это будет вот так?» – снова спросил «внутренний голос».
На этот раз появилась вовсе крохотная каморка, едва освещённая языками пламени под огромным дымящимся котлом – над которым склонились, что-то помешивая стеклянными пипетками, наполовину скрытое завесой паутины и одетые в лохмотья преподаватели неорганическое и физколлоидной химии…
– … Если высушить мозг сычуга, – снова забормотал утробный голос, – и добавить к нему пыль из ковра, писк комара, и звон топора, и старый башмак, и растолочь в поролон, и вложить в него гроздья спелого чеснока, то узнаешь точно, настанут ли завтра десять лет…
– Да нет же, нет! – вырвалось в отчаянии у Кламонтова, снова сделавшего невольный шаг вперёд, в сторону видения. Он даже не успел подумать, ожидал ли он, что оно окажется чем-то реальным и ощутимым, или надеялся пройти насквозь как пустое место – но только оно само исчезло, и открылся всё тот же привычный университетский коридор.
«Скорее в деканат… – мысленно повторил, как заклинание, Кламонтов. – Какой ужас… С кем же я связался… Скорее в деканат…»
И снова он не заметил, как оказался быстро идущим по коридору, уже сворачивая за угол – и тут же, за поворотом, угодил прямо в толпу студентов. Странно – коридор, до поворота пустой, здесь оказался полон ими, держащими учебники и конспекты, будто они ещё собирались что-то сдавать. Но с появлением Кламонтова взоры, как по команде, обратились к нему… А что он мог сказать – не понимая, что происходит? И даже – мог ли быть уверен, что это – действительно его однокурсники? Ведь в странной аудитории с рядами металлических парт он видел как будто тоже их… И ему, кажется, только и оставалось пробираться сквозь толпу к деканату, кое-как лавируя между ними. А откуда-то из глубин подсознания уже рвалось наружу что-то такое, чему было страшно и дать ход, и не дать, и пустить это в сознание, и не пустить. И даже непонятно – что страшнее…
– Эй, Хельмут, а правда, что по каким-то новым нетрадиционным воззрениям катод – Каин, а анод – Авель? – вдруг донеслось откуда-то снова так же «призрачно», как звучали те голоса перед «экзаменом».
– И что не то Юпитер, не то комета Галлея останавливалась над Бермудским треугольником, куда пришли волхвы яко посуху? – спросил другой голос.
– А правда, что СПИД и Чернобыль – это факторы эволюции новой, шестой расы землян? Или это кара за грехи людские? Что скажешь? – добавил ещё кто-то.
– Да что вы спрашиваете, видите – он ищет какого-то чуда… Может, оно там, за дверью?
Какое-то мучительное раздвоение овладело в эти мгновения Кламонтовым: горькое, тягостное недоумение – где же Высшие, почему они терпят это шутовство, пародию на контакты с ними же, глумление над надеждами землян приобщиться к их мудрости – и одновременно отчаянное желание, чтобы его наконец оставили в покое, поняли, что он больше ничего не хочет от них. И он даже сам не знал, от кого это «них» – никакой образ ему не представлялся, было лишь ощущение кого-то или чего-то постороннего, непонятного, глубоко чуждого, ничего не намеренного объяснять и неизвестно чего ожидающего, но будто распирающего напряжением изнутри – и он даже не знал, как противостоять этому, защититься от всевозрастающего напряжения, чувствуя лишь, что если он сейчас, срочно, не успеет добраться до деканата прежде, чем это напряжение достигнет какого-то критического уровня – в самом деле может случиться нечто ужасное…
И вдруг он оказался уже перед самой дверью деканата. И на двери – прямо на уровне его глаз – висела табличка, которой он здесь раньше никогда не видел. С одним-единственным словом: «Ремонт»…
Коротко и ясно… Одно слово разом перечеркнуло всё. Ведь это была последняя надежда в хаосе безумия и невозможности понять, что происходит. И деканат тоже оказался, не тем, чем должен быть. Где, чего ещё искать?
Силы вдруг оставили Кламонтова. Силы и, а напряжение осталось – пустое напряжение обречённости. И он опять не заметил, как совсем уж безвольно сел на пол, прислонившись к двери, которую незачем было открывать…
Какие-то люди с удивлёнными лицами обступили Кламонтова. Студенты, преподаватели? Не всё ли теперь равно… Он сделал, что мог – и проиграл, даже не зная, кому или чему…
Нет… А – эти люди? Если ужасное может случиться со всеми? И он – сдастся, даже не попытавшись никого ни о чём предупредить?
Ужас, бессильный гнев, протест, мольба о помощи заполнили сознание Кламонтова. Он понял, что всё еще может, более того – должен сопротивляться. Но если бы еще хоть кто-то помог – по крайней мере, протянул руку, чтобы хоть прикосновение ощущалось в этом бредовом кошмаре…
– Помогите подняться, кто-нибудь… – не узнав своего голоса, произнёс Кламонтов, с трудом поднимая руку.
Она прошла сквозь руку стоявшего рядом студента, как пустое место, а тот и не заметил этого. Или даже не так – в следующее мгновение тот студент и сам растаял, слившись с полумраком коридора. А впрочем – и коридора уже не было. Была смутно знакомая комната, где он сидел на полу, прислонившись к стене, были обступившие его полукругом тоже смутно знакомые люди, и среди них – один, кого Кламонтов не мог не узнать сразу. Тот самый гуру… И комната – та самая… Но – почему? Каким образом?
– Ну, что скажешь теперь, студент? – с нескрываемым презрением произнёс гуру. – Игра окончена. Теперь все видели, каков ты есть.
Кламонтов застал в оцепенении, совсем уже ничего не понимая. О чём это он, какая игра? Какие «все» его видели и где?
– Ну вот, а теперь ты расскажешь, зачем ты на самом деле пришёл сюда, – продолжал гуру. – И кто тебя подослал.
– Куда – сюда? – вновь трудноузнаваемым голосом вырвалось у Кламонтова едва ли не помимо воли. – Я шёл в университет, сдавать экзамен…
– Ты хотел разоблачить меня, посадить в калошу, так? – будто не слыша, продолжал гуру. – Ты хотел смутить моих людей, которым со мной хорошо, потому что я даю им то, чего не может дать вся ваша наука? Хотел доказать им, что знаешь то, чего я не знаю?
– Нет… Я же говорю – я был в университете. И даже не понимаю, почему я сейчас здесь…
– Как это ты не понимаешь? – явно притворно удивился гуру. – Ты сам пришёл. Все видели.
Но… как? Да, пришёл – теперь он вспомнил. И говорил о чём-то с этим гуру в присутствии этих людей. Кажется, пытался что-то выяснить о происхождении клеточного ядра, фотосинтеза, глобиновых генов с позиций разных эзотерических доктрин и нетрадиционных гипотез… Но – не сейчас, а в тот раз! И пришёл – точно не затем, чтобы выставить его невеждой перед учениками…
– И как ты тут принимал экзамен – видели, – продолжал гуру. – И как спасал Вселенную. И как сам искал спасения в деканате…
И снова, как уже когда-то однажды (когда?), волна дурноты прошла через тело Кламонтова. Гуру откуда-то знал, всё, что с ним произошло. Но – откуда?
И тут же Кламонтов понял – или ему показалось, что понял… Но – как? Неужели гуру хотел сказать – что он с тех пор не покидал этой комнаты? Что всё время с того собрания он находился здесь? Вернее – оно… даже не кончилось, это – его продолжение? А всё увиденное и пережитое? По словам гуру – только игра? Непонятно каким образом, но – игра… За которой они все как-то наблюдали – зная, что это игра, и ничего больше? Нет, не может быть…
Или – может? Если… всё это на самом деле только гипноз? Внушённые видения, не более? Ведь так получается со слов гуру…
Непонятно, откуда ещё после всего мог взяться такой заряд эмоций – но волна жгучего гнева, горечи, отчаяния вновь захлестнула Кламонтова. Неужели так и есть? И это его под гипнозом спровоцировали на раскаяние по поводу лягушачьей живодёрни – к чему он причастен наверняка менее других – и этим подтолкнули покинуть университет, да ещё заставили поверить в контакт с инопланетянами? А на самом деле он всё время был здесь, и эти люди слышали его ответы – философу, декану, мнимым Махатмам с Плеяд? Наблюдая – как он под этим внушением искал объяснения происходящему, помощи, совета, как поступить? Что для них – были лишь игрой… И это он нашёл там, где искал мудрости… И он же виноват, что якобы хотел подорвать авторитет гуру?
Нет, но как же так… Ведь там, куда он пришёл – была не секта, а научная организация нетрадиционного направления! Академия Сознания Силы… Или нет, Академия Силы Сознания… Но во всяком случае, мог ли ожидать – что научной дискуссией, в академии, нанесёт ущерб чьему-то сектантскому авторитету? И услышит в ответ это самое: «Я даю им то, чего не может дать вся ваша наука»? Или… он и сейчас видит что-то ненастоящее? И это вовсе не тот гуру и не его ученики? Но разобраться надо! Тем более – если его считают виновным в чём-то…
– Куда я пришёл? – собственный голос опять прозвучал глухо и неузнаваемо. – Ведь если вы – это действительно вы… то есть, если вы – на самом деле те, кем мне сейчас кажетесь… то я думал, что у вас тут – академия эзотерических знаний! А если нет – тогда я вообще не понимаю, где я и почему…
