Текст книги "На пороге Галактики"

Автор книги: Юрий Леляков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

6
Мудрость абсурда

– Ну вот, все и в сборе, – сказал Селиверстов, пропуская Кламонтова в квартиру. – Ждали только тебя. И пока ждали, я успел рассказать про тот случай с черепами и светящейся рожей. Да, и накануне я ещё успел попробовать провести со всеми по дополнительному сеансу гипноза, – добавил он, закрывая за Кламонтовым дверь, – но практически безрезультатно. То есть – ничего сверх того, что и так уже есть в записях.

– В каких записях? – не понял Кламонтов. Ни о каких записях вчера речь не шла.

– Ах да, я вчера забыл сказать… Когда я ещё только познакомился с ними со всеми – а это, случайно или не случайно, но было с разницей всего в каких-то несколько дней – так вот, мы сразу решили записать рассказы об этих случаях на видеокассету. Правда, моего рассказа там нет – ну, помнишь, что я об этом думал, так что с остальным никак не связывал. А там, казалось – действительно контакты, послания с какими-то предупреждениями, моральным подтекстом – как это вообще принято представлять. И вот потому, наверно, сами записи сделаны в таком ключе… Ну, ты сам услышишь.

Пока Селиверстов говорил это, они прошли тёмный коридор в оказавшуюся неожиданно высокой (дом старой постройки) комнату, где их ждали все трое. Тубанова Кламонтов узнал сразу – он сидел рядом с телевизором, держа в руках пульт дистанционного управления. Ещё двое расположились на диване у противоположной стены. Оба были на вид l6-17 лет, с почти одинаковыми длинными светлыми волосами – но одеты были по-разному. Один, с совсем по-детски мягкими и плавными чертами лица, и одет был во что-то похожее на школьную спортивную форму, другой, с чуть удлинённым таким же детским лицом, был в серых брюках и темно-коричневом свитере. Кламонтов его как будто видел впервые – но во внешности первого, одетого по-спортивному, почудилось что-то знакомое, да и тот сам будто узнал Кламонтова. Неужели и они могли где-то встречаться прежде?

– Ну вот и Кламонтов, – представил его Селиверстов, – Так, а ты, Хельмут, с Тубановым уже знаком…

– Да мы же и так назовём себя в записи, – мрачно, будто в ожидании неприятного, прервал тот, кто показался Кламонтову знакомым. – Так что давай сразу и начнём, – обратился он уже к Тубанову. – Ну, если это должно что-то прояснить. А разговоры – потом. Сначала вспомним – как всё было…

Тубанов произвёл переключение на пульте, который держал в руке – и почти сразу, через несколько секунд (так показалось Кламонтову) экран телевизора осветился, затем на нём появилось изображение ковра над диваном в этой же комнате, но тут же смазалось, резко уйдя в сторону, и лишь спустя мгновение установилось вновь. И там на диван перед ковром как раз усаживался тот, кто предложил включить запись. Но там он был даже без рубашки, в одних плавках.

– Штатив не был закреплён, что ли… – объяснил Селиверстов, жестом предлагая Кламонтову сесть рядом с собой на этот же диван.

– … Я – Сергей Борисович Мерционов, – донеслось со стороны телевизора. Это было уже начало рассказа в записи. Но голос был незнаком, и фамилия ни о чём не говорила Кламонтову. – 18 октября 1974 года рождения, выпускник средней школы № 56 выпуска 1991 гола, ну а на данный момент, когда делается эта запись – пока что, увы, только абитуриент-неудачник физического факультета в 1992-м, – и это Мерционов произнёс со странным воодушевлением, не подходящим к такому факту. – Но речь в данной записи пойдёт совсем не об этом. Эта запись делается как свидетельство о происшедших со мной событиях из разряда «аномальных», – Мерционов умолк на мгновение, будто собираясь с мыслями. – Но только я сразу хочу сказать: как и с чего они начинались, я точно не помню. Во всяком случае – более-менее уверенные воспоминания начинаются у меня с того момента, когда я будто бы у себя дома рано утром смотрел какую-то, как мне сперва показалось, пародийно-сатирическую телепередачу в форме выпуска новостей. Причём повторяю, начала её я не помню – помню только, как она уже шла, а я сидел и смотрел. И сюжеты сначала были такие: соревнования по подделке загранпаспортов, перевыборы покойниками кладбищенского сторожа, раздача депутатам в парламента талонов на водку, потом ещё – интервью с каким-то военным, который с целью пресечения слухов об НЛО рассекречивал программу, по которой с какого-то полигона запускались мусорные вёдра – причём было показано, как они летят, и сказало, что в итоге ни одно из них не достигло цели… Но потом, дальше, пошёл уже совсем не юмор – да и съёмки были с такими натуралистическими подробностями… И как будто бы рубили головы осуждённым за бунт в какой-то колонии строгого режима, и бои гладиаторов на стадионе в Лужниках, и потом ещё – такое, что я даже не знаю, как тут сказать… – Мерционов на экране снова запнулся. – Хотя чего уж там… Раз начал – надо продолжать. И в конце концов, о чём же всё это – если не о землянах… Ну так вот – «прыжки в ширину». Спортсмен разгоняется, потом с распростёртыми руками и ногами летит прямо на огромное, параболически сужающееся окровавленное лезвие – и чьи половины дальше проскользят по этим параболам, за тем и более высокое место – естественно, посмертное. А зрители – беснуются, орут, делают ставки на спортсменов-смертников, кто-то тащит куда-то за руки половины трупов… Ну и, скажу честно, пока я более-менее пришёл в себя после этого ужаса – так ещё что-то пропустил, и там дальше шёл уже как бы прогноз погоды: «в Карабахе местами бомбардировка, временами обстрел»… И я, кажется, хотел ещё сразу заглянуть в телепрограмму, посмотреть, что это идёт и по какому каналу… – Мерционов снова сделал паузу, что-то припоминая. – Да, хотел, но не посмотрел – так как вдруг вспомнил, что мне уже пора в школу…

«Но неужели такая передача могла быть на самом деле? Да ещё – ранним утром? Или это… опять то же самое?»

– … На часах-то было ровно 7,– продолжал Мерционов на экране, – а у нас начало занятий, как я вдруг вспомнил – в 7. 35. Ведь школа – тесная, старая, трём сменам иначе никак не уложиться. И я, так и не найдя в телепрограмме эту передачу, быстро собрался… И кстати, даже не помню, как выключил телевизор, да и завтракал ли вообще, помню только, что собрался – и в школу. И только уже там, на месте, вдруг сообразил, что на первый урок мог бы и не бежать – ведь это физкультура, а у меня от неё освобождение. Ну а так, если уж пришёл – то всё равно даже освобождённому надо сидеть в спортзале на скамейке, и чтобы тоже в спортивной форме, да ещё чтобы у всего класса она была одного цвета…И это всё я тоже вдруг сообразил только там – как будто не знал этого раньше. Хотя вместе с тем было чувство, что с этой формой вообще всё как-то странно – ну, как будто я сам толком не помню, есть она у меня или нет… И вот значит, дальше помню, как сижу я там на уроке физкультуры в спортзале в одних плавках – потому что, во всяком случае, там при мне никакой спортивной формы, не оказалось, а в обычной школьной туда входить нельзя, её надо оставлять в раздевалке – и от начала урока прошло вроде бы совсем немного времени, и вдруг – крик: физкультурную раздевалку обокрали! Ну, тут уж все сразу побежали проверять свои вещи – и что оказалось: ни у кого из портфелей ничего не украли, у всех пропала только школьная форма. И как-то так вышло, что едва все успели в этом удостовериться, как тут же сразу – звонок уже на второй урок, и надо идти туда, кто в чём остался. Вот и пошли: все в спортивной форме, а я – в плавках, да ещё двое тоже освобождённых от физкультуры – в каком-то латаном нижнем белье. А что было делать – ни у кого больше ничего не осталось… И вот второй урок – английский язык. Все достают из портфелей учебники для 10-го класса, а я – для 6-го. Не понимаю, в чём дело, начинаю рыться в портфеле, наконец нашёл ещё один – для 7-го, а для 10-го – нет. А учитель это увидел, забрал у меня оба учебника – и стал читать из них вслух первые попавшиеся фразы, требуя, чтобы я их ему тут же переводил. И вот урок тянется – а я всё стою и перевожу. И чувствую, что просто уже не выдерживаю такого темпа, не успеваю за ним, и говорю наугад что попало – а сзади все слушают и смеются. Например помню, по тексту из истории автомобилей у меня получилось такое: «Тело положили на колёса, а ещё могут взять вас.» И на это он почему-то так обиделся, будто речь действительно шла о его персоне, однако продолжает – и я продолжаю, а он меня eщё поправляет: по его мнению, там дальше в другом тексте должно быть что-то про «полицейского в чине деревни», про «чёрного кузнеца, который жил поперёк дороги» – всего уж и не помню. Вот разве только – завершающий шедевр: «Жена положила тяжёлую сосиску кверху носом на, но она никак не отставала от»…

«Но и я помню из учебников какие-то такие тексты… – вспомнил Кламонтов, – И тот гуру мог иметь их со школы…»

– … А сам думаю: вот кончится урок, приду я в учительскую, и спрошу, имеет ли он вообще право так поступать – тем более, после того, как весь наш класс только что обокрали, – продолжал Мерционов на экране. – Но дальше было так: едва раздался звонок, в класс тут же вошёл учитель физики и заявил, что на следующем уроке мы будем собирать в спортзале ускоритель элементарных частиц – такая будто бы у нас по программе лабораторная работа. Ну а я сразу подумал – шутка, но тоже пошёл вместе со всеми. А там, смотрю, уже действительно из грузовика, стоящего во дворе школы, все таскают втроём какие-то огромные детали, которые одному не поднять, и что-то в спешке из них собирают – ведь надо успеть за один урок! А одни свою деталь не удержали, она упала, придавила других… – у Мepциoновa на экране вырвался какой-то судорожный вздох. – Причём всё было совершенно натурально – крики, хруст костей… Ну, и тоже – пока я пришёл в себя от увиденного, так тут смотрю, уже стоит машина «скорой помощи», и к ней на носилках несут самого учителя, а он тем временем здоровое рукой – вторая забинтована – ставит всем двойки в классный журнал: ведь то, что должны были собрать, так и не собрали. А все остальные, смотрю, реагируют так, будто ничего особенного не произошло! Так, небольшая неприятность… И даже помню, я им ещё пытался доказывать, что такой лабораторной работы у нас вообще нет в учебнике – а они на меня же и смотрели как на ненормального. Правда, я и был тогда как в тумане – ну сами понимаете, после такого… А потом в спортзал вдруг явился учитель химии, повёл нас всех почему-то в склад кабинета военной подготовки и сказал: разбирайте противогазы, будем получать иприт. Ну, тут уж я не выдержал и спросил напрямую: да вы, что, спятили тут все? А он мне тут же поставил в журнал двойку и вместе с остальными пошёл в химический кабинет. Тогда я, помню, сразу побежал в учительскую, хотел сказать там, что они все сошли с ума…

«Как, и это сходится? – удивлённо подумал Кламонтов. – У меня же была точно такая мысль! И вообще как похоже… Неужели…»

– … а там и учительская оказалась крест-накрест забита досками, и оба выхода из школы заперты на ключ. И вот, пока я стоял у одного из этих запертых выходов, думал, что же мне делать, пока наконец вспомнил, что из школы есть ещё один, запасной выход, пока побежал туда, смотрю – а там уже опять стоит «скорая помощь», и через тот выход опять выносят пострадавших, в том числе и учителя химии. Ну, тут я уже сказал тому, кто назвался фельдшером «скорой помощи», что подозреваю массовый психоз, на что он мне ответил, что сообщит куда надо, а пока чтобы я не подавал вида, что что-то подозреваю, и оставался вместе со всеми – и я пошёл с остальными на пятый урок, на математику. Там мы занимались какой-то «трисекцией куба удвоением угла» посредством геометрических построений, о которых я помню только, что они сразу показались мне полным бредом, потом на шестом уроке, по истории, слушали тоже что-то совершенно дикое – как не то колхозников, не то сотрудников спецслужб на политинформациях причащали трупным жиром, а мочу и кал каких-то чиновников добавляли в пиво и окатывали этим пивом боеголовки стратегических ракет при каком-то гадании… Да я, собственно, во всё это и не вникал, мне было просто не до того – я ждал возвращения «скорой помощи» с психиатром за оставшимися. И в общем, урок истории закончился тем, что это, дескать, нам была изложена низшая, нечестивая история – но зато на следующем, седьмом уроке, вместо военной подготовки нам будет дана какая-то «высшая истина». Да, а ученики, я обратил внимание, понемногу расходились, на каждом следующем уроке их оставалось меньше, чем было на предыдущем – но как я их удержу? Мне же сказали: ждать и виду не подавать. Ну и вот так к седьмому уроку нас осталось всего трое – ожидающих, что это будет за «высшая истина». Я сначала думал – какая-то религиозная… Хотя вообще уже, честно скажу, совсем не понимал, что происходит. И вот прозвенел звонок, в класс вошёл наш военрук – но правда, в каком-то странном, как бы судейском или жреческом облачении – и стал говорить нам что-то о том, что человек есть червь и прах, сам по себе различить добро и зло не способен, и потому всё за него решает – кто бы вы думали? Фюрер! А я как-то сразу и не подумал, что это он – всерьёз… Но потом вдруг смотрю – а эта мантия или ряса на нём действительно что-то уж очень стала напоминать фашистский мундир. А он, словно и не замечая этого, тем временем приводит нам примеры благочестия и греха. Ну и вот – пример благочестия: одному смиренному подданному фюрера показалось, что кто-то из членов его семьи в разговоре посмел усомниться в непогрешимости фюрера, тот донёс на него в гестапо, там ему сказали: «Не тебе решать, быдло, сами разберёмся» – и он остался доволен тем, что по крайней мере сам не согрешил, не утаил возможного святотатства. А пример греха – такой: на военном объекте начался пожар, а там оставался только один часовой, он пытался, как мог, погасить пламя, но безуспешно, наконец решил бежать – и правда, казалось бы, зачем бессмысленно гибнуть? – но туг из бункера раздался голос: «Ты нарушил присягу, да будешь ты проклят!» – и его поразила ракета. И вообще добра и зла, сказал военрук, как таковых нет, есть лишь воля фюрера и воля самого человека – а если с человеком что-то случается, он должен так понимать, что это фюрер испытывает его на верность себе. Но всё равно, я так и не понял, что и в каких случаях человек должен делать, чтобы это не могло быть понято как грех и святотатство – ведь логику фюрера, как тут же сказал военрук, человеку понять не дано… И вообще, я к тому моменту уже не знал, что думать обо всём этом – просто массовый психоз, или действительно фашистский переворот, или, учитывая превращение рясы в мундир – что-то и того хуже, совсем непонятное и страшное? Но надо же было как-то выяснить, что происходит! И вот я решаюсь – и конечно, с мыслью, что я даже не знаю, чем и насколько я тем самым рискую – спрашиваю: вот вы говорите, человеку не дано то, не дано другое – ну, а сами-то вы – человек? И если да – то как вы можете учить чему-то других людей? А если нет – то кто же вы тогда? Но вот что он мне на это ответил, да и вообще что было дальше – не помню. Как будто память выключилась где-то в этой точке…

«Однако и не глупо же… – почему-то подумал Кламонтов. – Совсем даже не глупо. Хотя и не очень понятно, что тут в каком смысле. Или… это не то, что я думаю? Не тот же гуру, не такой же гипноз?»

– … А потом очнулся я, как мне показалось, там же, в классе за партой, – продолжал Мерционов на экране после недолгой паузы. – И помню, как-то сразу увидел рядом с партой свой портфель, распахнутый настежь и почему-то совершенно пустой – и свои наручные часы, а на них – то ли те же 7. 35, то ли 19. 35. Так что даже непонятно было, вечер это или утро… Правда – видно было по освещению за окном, что Солнце низко над горизонтом, но я не мог понять – восходит оно или садится. И только потом уже вдруг до меня стало доходить, что во всей окружающей обстановке что-то не так. Смотрю: парта, за которой я сижу – сломанная, с покосившейся крышкой, к тому же вообще единственная на весь класс – а так он совсем пустой, нет даже доски, окна выбиты… Но даже это ещё дошло до меня как-то спросонья… А потом, не помню уже с какой мыслью, вышел в коридор, смотрю – а там окна первого этажа все в потёках извести и краски, стоят стремянки, вёдра с застывшим раствором, паутина, пыль, строительный мусор… Но по крайней мере перед уроком истории ничего же этого не было! И только тут я вдруг сообразил: часы-то у меня с календарём – а какое на нём число? Смотрю – воскресенье, 18 августа. Значит – выходной, да к тому же ещё и каникулы, до занятий – целых две недели. А зачем же я тогда в школу ходил?..

«Да, действительно…» – едва не вырвалось вслух у Кламонтова, не ожидавшего такого поворота.

– … Тем более, что только тут я, представьте, и спохватился: я же школу-то уже окончил – и как раз перед тем, как вот это её старое здание закрыли на ремонт! А новое пока что, в середине августа, ещё не открывалось, да и делать мне там было уже нечего… Но, с другой стороны, было же всё это – те уроки, кража в раздевалке, военрук в рясе с такой «высшей истиной»! Я же всё это помню, как наяву! А даже если, допустим, и не было ничего этого – то как я оказался в одних плавках и со старым школьным портфелем в бывшем школьном здании, закрытом на ремонт? Да, a тут смотрю, ещё и спортзал разобран, за окнами, которые раньше выходили туда из коридора – просто голубое небо, и к тому же видно, что у запасного выхода всё так перекопано, что машине «скорой помощи» туда было бы никак не подъехать, ведь даже просто пройти там – и то проблема! Ну, и тут уж, конечно, на ум стало приходить всякое – о параллельных мирах, пространственно-временных парадоксах, каких-то иных реальностях. И главное, пытаюсь вспомнить, что и как было раньше, до той телепередачи – например, как ложился спать накануне, как ужинал – и не могу. Как будто и не было совсем никакого вечера, предшествующего этому утру… Нет, даже не знаю, как передать, что это – когда о таком приходится думать наяву и в практическом плане. И ты даже не уверен – вот если пойдёшь, к примеру, домой – то будет ли там на месте твоя квартира, а в ней – твои родители, или и там уже всё не так, как ты ожидаешь… А идти куда-то всё равно надо было – не оставаться же там, в этих развалинах. Тем более, смотрю – дальше вроде бы знакомая улица, прохожие – словом, внешне всё как обычно. И совершенно не подумал, как же я сам буду выглядеть для этих прохожих… Хотя наверно у меня было не всё в порядке с памятью – если я даже не усомнился в дате на часах. А caм тот день я воспринял как тёплый благодаря той же особенности моего организма, что и у Порфирия Иванова. Не настолько, правда, выраженной, как у него – но в какой-то мере…

«Вот почему он так легко одет, – понял Кламонтов. – И там, на экране – без рубашки…»

– Taк что только уже на улице, когда я увидел на деревьях редкие, последние жёлтые листья, я вдруг вспомнил, что на самом деле это уже ноябрь – и что в ноябре при таком положении Солнца над горизонтом никак не может быть ни 7. 35, ни 19. 35. Да, а часы у меня вообще-то стояли, так что на них по-прежнему было столько же. И вот – реакция прохожих… Хотя не знаю, стоит ли говорить здесь – об этом. Ведь тут – собственно, не было ничего «аномального». Тут другое – то, какими скотами оказываются иногда люди, которые считают себя нормальными, едва только кто-то покажется им странным. И хоть бы один задумался – в чём дело, что со мной произошло? Хотя один-то, кажется, и пытался вступиться за меня, но и то – как за сумасшедшего, а уж остальные… Да, вот бы о чём сделать запись – и потом демонстрировать их детям, их коллегам по работе – чтобы те знали, что они собой представляют. И особенно – как они сами бросились оттуда чуть ли не по головам друг друга, когда я с отчаяния крикнул, что у меня в портфеле граната, и я её взорву, если от меня не отстанут – а то они мне в самом буквальном смысле не дали бы прохода. Тем более, учтите же моё состояние в тот момент, когда я так и не мог понять, что происходит – и то, что мне ещё сколько надо было идти до своего дома… В общем получилось точно как в одной из фраз того перевода: «Взрыв выдавил толпу вместе с домом и дверью». Действительно несколько из них застряли в какой-то двери – и ни туда, ни назад. Не знаю уж, как их потом вытаскивали… Ну а я так и пошёл дальше, и ко мне потом по дороге другие прохожие уже не цеплялись – только удивлённо оглядывались. Но всё равно даже до дома дойти не дали – на полпути откуда-то сзади вдруг выскочили двое и повалили меня на траву. Оказалось, омоновцы – им уже кто-то из тех успел донести про гранату. Надо же, хватило чьего-то обезьяньего интеллекта… Ну и, естественно, гранаты они у меня не нашли – но зато мне пришлось там же, на месте, рассказывать всю эту историю – и не знаю уж, во что они поверили, а во что – нет, но только потом уже, как раз к концу моего рассказа, откуда-то действительно подъехала машина «скорой помощи» с психиатром. И мне пришлось тут же пересказывать всё это уже ему, он тоже отнёсся к этому как-то странно, долго добивался от меня, понимаю ли я, что на самом деле такого быть не может, а я отвечал, что да, с одной стороны вроде бы понимаю, но с другой стороны, мы сейчас и в газетах читаем o многом таком, чего, как думали раньше, быть не может, не сошлись мы с ним и насчёт учения Порфирия Иванова – он почему-то стал мне доказывать, что это чуть ли не насилие над человеческой природой, попытки раскрыть что-то такое, чему в ней нет места – и я со своей стороны ничего не сумел ему объяснить. Ну и в общем, официально диагностирован оказался какой-то «реактивный: психоз» – чего я уж сейчас-то, когда вроде бы признана реальность аномальных явлений, никак не мог ожидать. Да, вот такое, оказывается, отношение, когда дойдёт до дела… Ну, что ещё сказать… – Мерционов на экране снова сделал паузу. – Как я потом узнал от родителей, они помнят, что я в тот день уходил куда-то из дому – но кажется, просто на прогулку по городу, и уж во всяком случае никакого портфеля у меня с собой не было. А дальше начинаются загадки – потому что и сам тот портфель вообще не мой школьный, так что я даже не знаю, откуда он взялся, и куда девалась одежда, в которой я уходил из дому – так и не удалось выяснить, хотя мы искали её по всей этой бывшей школе, и как часы могли быть остановлены в 7. 35. 18 августа, тоже осталось непонятно – если на самом деле я очнулся за той партой где-то в 17-м часу 10 ноября 1991 года… И никакой подобной телепередачи в программе на тот день не было – и вообще всё, что я помню начиная с того утра – оно какое-то… ну, как отдельное от реального времени, что ли… Как будто то утро было уже после середины дня, после того, как я где-то около 14 часов вышел в город на прогулку – и с того момента больше ничего не помню, кроме того, о чём уже рассказал. И даже когда впоследствии я обращался к специалисту по нетрадиционной медицине с тем, чтобы, возможно, восстановить недостающие воспоминания посредством гипноза – тоже удалось выяснить, да и то без твёрдой уверенности, только то, что в тот день я будто бы встречал в городе какого-то незнакомого мне человека, и тот приглашал меня на собрание какой-то организации, как я понял, религиозно-миссионерского направления – но при чём тут это… Тем более, вряд ли оно и было именно тогда – я же в тот день зачем-то выходил из дома и утром, причём это тоже помню плохо. Ну вот, наверно, и всё, что я могу рассказать, – Мерционов почти одновременно там, на экране, и здесь, в комнате, сделал взмах рукой, и по этому знаку Тубанов остановил запись.

«Итак, встреча на улице… – с внезапным возбуждением подумал Кламонтов. – И приглашение на собрание какой-то организации. Но я такого не помню. Я читал о тех в газете… Хотя тоже странно – как нашёл их, как попал к ним? Сколько вчера ни пересматривал те газеты – нигде нет их адреса. Но я помню, как пришёл на собрание, как оно начиналось, как пытался завести разговор. Правда – помню странно. Только вышел из дома – и уже там, в промежутке – будто провал…»

– И вчерашний гипноз ничего к этому не прибавил, – заговорил Мерционов уже здесь, в комнате, как бы продолжая свой рассказ в записи. – Как будто в памяти поставлен какой-то блок. Ну и вот вы видели – с каким настроением я всё это говорил. Конечно – как оно тогда, сразу, воспринималось… Думал, если уж с человеком происходит такое – значит, он как-то отмечен свыше, его о чём-то предупреждают, куда-то ведут, дают знак… Это потом уже я стал ощущать после этого случая какой-то излом в жизни, как будто в меня вошло что-то чужое. Чувство какой-то неуверенности в себе, страх, что я могу принести кому-то вред, несчастье, причём возможно, даже самыми невинными своими действиями – как закрыл дверь, какой предмет куда поставил… А иногда – даже мысли, что я вообще должен отказаться от всех благ цивилизации и вступить на путь какого-то жертвенного служения, аскетизма и неприкаянности – а то, мол, с такой особенностью организма «нормальным» всё равно не будешь… Но тут, знаете, и вообще… – уже возбуждённо заговорил он после паузы. – Ну сами подумайте – чем эта моя особенность мешала бы мне полноценно учиться или работать? Конечно – при нормальном отношении к ней окружающих? И вообще, казалось бы, что тут такого, ведь если в организме то ли вырабатывается слишком много тепла, то ли он из-за слишком хорошей теплоизоляции с трудом его отдаёт – это в любом случае чисто физиологическая особенность, и уж никак не патология психики! И что, это так трудно понять – не как патологию, а как разновидность нормы, пусть и редкую? Трудно понять, что кому-то по чисто медицинским показаниям нельзя перегреваться – хотя сами в баню в шу6e тоже не ходят? И вот они со своей наглой тупостью «точно знают», что такого на самом деле быть не может – и потом, у них же всякая одежда что-то означает: туда не надень то, сюда – это… А я просто не в состоянии этому соответствовать. И вообще, кто поймёт, каково это, когда сначала сам не можешь понять, чем ты непохож на других, и интуитивно пытаешься быть «нормальным» – даже если чувствуешь дискомфорт или просто теряешь здоровье – а потом, когда так больше не можешь и уже понял, в чём дело – так оно становится даже не просто твоей тайной, а каким-то стыдом, позором, о котором не знаешь, как рассказать даже самым близким людям? А рискнёшь рассказать – так и начинается: ты, мол, понимаешь, что это ненормально, неестественно, и тому подобное? А что я, спрашивается, должен понимать, да и что с этого понимания, если тут особое свойство организма? Это же всё равно, что ставить вопрос так: не извращение ли, скажем – вьющиеся чёрные волосы, не святотатство ли – давление крови 110 на 70? Но нет – это нормально, привычно, к этому так не цепляются. И совсем другое дело – редкая, уникальная особенность. Тут уж буквально чувствуешь на себе какие-то дикие, постыдные подозрения, на которые не знаешь, как ответить. И даже что сидишь на уроках не в обычной школьной фopмe, а в спортивной – вот так у меня было с этой формой на самом деле – и то кого-то раздражает: вот, мол, освобождённый от физкультуры – а выглядит таким крепким и спортивным. Как будто, если здоровый подросток – так уже что-то должен им всем. А дети-инвалиды, дети-мутанты, дети с редкими, уникальными проблемами – это вообще только оскорбление их собственного военного детства, афганской юности… Хотя чем вообще современный школьник трогает это их прошлое? Почему он должен быть унижен и оплёван тем, что сам чего-то не пережил, или оно было бы ему не по силам? Как будто он от этого – уже чуть ли не какой-то изменник, отступник, что ли. А уж если заподозрят что-то сексуальное… А что им стоит? Жуют же они все эти проблемы – гомосексуализма, токсикомании – и даже не подавятся. А теперь ещё – слухи о вампирах, чёрных мaгax… И тоже, кому-то – забава, экзотика, а ты постоянно жди и думай, как тебе в случае чего доказать, что ты сам не извращенец, не наркоман, не вампир…

– Спокойно, не надо так, – Селиверстов легко коснулся сцепленных рук Мерционова, которые тот сжал чуть не до хруста. – Мы же всё понимаем…

– Вот и представьте, чего я сразу ожидал от системы Иванова и тех, кто называет себя его последователями, – продолжал Мерционов. – Я же так понял, что это не просто чудачество, и даже не просто оздоровительная система – а ещё и своего рода йога, путь духовного восхождения. Тут и раскрытие сверхспособностей, и духовное очищение – да и сама организация, что тоже немаловажно. А то – посмели бы эти школьные хамы вот так «воспитывать» члена какого-то всеми признанного ордена или ложи? Особенно – когда говорится, что все эти йоги, респы, риши и саддху очень скоро станут для нас самым обычным зрелищем на улицах наших городов! Ну а как стал вникать подробнее… ну, в то, что знающие вроде бы люди представили мне как самую что ни на есть достоверную систему Иванова – так что оказалось? И как я сам пытался заставить себя поверить в то, что читаю, принять это – и всё равно не мог понять: ну почему это я, горожанин, должен занять какое-то «место в природе», почему я с моим ещё растущим организмом должен по двое суток голодать, почему должен практиковать ещё какие-то «контрастные обливания»: горячей водой и сразу после неё – холодной? А это совсем не то, что постепенная адаптация к холоду – тут уже сердечный рефлекс срабатывает. Но вот говорят же: система универсальная, никаких противопоказаний нет. Язвенники, туберкулёзники, сердечники – все так исцеляются, все так духовно восходят. Вот и я однажды рискнул попробовать – так хорошо хоть, что сердце вообще не остановилось. И как в школе на уроках меня мутило от суточного голодания, а дома приходилось скрывать от родителей, что не завтракал и не обедал – тоже до сих пор не могу забыть. И главное – что это я должен был в себе так раскрывать? То, что во мне и так уже есть, безо всех этих обливаний и голоданий? Но видимо, так устал быть одиночкой, которого никто не желает понимать, а тут – всё же организация… Хотя как я сразу не понял, что организации-то этой на самом деле вовсе нет! Да ещё в литературе подзуживают: чем больше над тобой смеются, чем меньше тебя понимают, тем ближе ты к истине, путь изгоя – путь праведника! Вот человек и запутывается всё больше, уже сам не зная, восходит он таким-то путём или нисходит, и кто он теперь для общества – просто спортсмен, святой или дурак… А мог же и так подумать: вот говорят – их, последователей Иванова, в одном только нашем городе уже сотни – но где на его улицах сотни людей, чья одежда – вернее, её отсутствие – свидетельствовало бы об этом? И даже как пришёл наконец по адресу, который мне дали, так что там оказалось: просто на чьей-то частной квартире собирается группа людей, числом не более дюжины, которые оформили обыкновенное моржевание и голодание в своеобразную религию, да ещё и спортсмены от такой религии – кто кого переголодает. Кто 45 часов постится, кто 50 – чего, как я потом узнал, и у самого Иванова нет. И тексты цитируют какие-то явно средневековые, хотя сам Иванов жил в нашем, 20-м веке – так что тут уж точно не то… А потом – трясутся в переполненном автобусе, потеют в пальто на подкладке, пока доедут до какого-то пруда… Да, и ещё подробность: они же и в задержании малой нужды тоже так соревнуются – кто дольше. А там на берегу пруда стоит какой-то списанный катер – так вот они все по очереди заходят туда, справляют там малую нужду, потом раздеваются, оставляют там же, на катере, свою одежду, и после этого ныряют в прорубь. А потом – надевают снова свои штаны, шубы, шапки и уходят. И остаётся только катер – с их малой нуждой, которая медленно подтекает в пруд. Вот вам и вся йога, и вся духовность. Но для них самих это – святое, они готовы стоять за это буквально насмерть – и попробуй им возразить! И думаете, я хоть понял – в чём они, собственно, последователи Иванова, почему себя так называют? Просто используют известное имя – так же, как те, кто толкуют невесть кого под видом Нострадамуса, числят в магистрах каких-то лож Бойля и Ньютона, произвольно выводят родословные одних богов от других, а учёных и полководцев разных стран – от каких-то своих вельмож? Сейчас же такого хватает – и кто от чьего имени только не говорит… А сопоставляешь – не сходится. Но никого другого я больше уже не искал – хватило с меня и этих… А в общем-то – почему человек не может жить так, как для него естественно, почему должен искать морального оправдания своим особенностям в каких-то мистических учениях, орденах, обетах, или создавать под них своё новое учение или орден, делая их частью какой-то новой йоги или культа – просто чтобы самому не быть изгоем общества? А потом этот культ уже сам по себе развивается дальше – и втягивает в свою орбиту людей с совсем иными особенностями и проблемами! И получается: или ты – обыкновенный, и тогда всё просто и ясно, или, если так не можешь, то иди туда, где не ты, а кто-то будет решать, в чём и насколько тебе быть «не как все»… И главное – путей, соответствующих именно твоим особенностям, ты скорее всего не найдёшь – наоборот, везде надо проходить какую-то ломку, преодолевать стыд. Сперва наобещают чего-то возвышенного, захватывающего, а потом как дойдёт до дела, начинается: какие-то суточные голодания, сексуальные практики, моча, клизмы… Или например – комплексы упражнений, которые надо выполнять каждое утро в течение трёх лет, не прерываясь ни на день, иначе – всё насмарку. Так кто-то, говорят, уже с ума сошёл на этой почве – его caмолёт сел не в том городе, а раздеваться донага в зале ожидания аэропорта, чтобы выполнить упражнения, он не решился. Зато якобы проклял авиадиспетчера и метеослужбу – а ведь от их безошибочной работы сами понимаете что зависит. Хотя трудно сказать, имеет ли реальную силу это его проклятие… Но зачем же дёргать людей подобными рекомендациями, да ещё якобы в плане дальнейшей космической эволюции человечества? Как будто непонятно, каково современному человеку при его реальном ритме жизни зависеть от этих многочасовых упражнений, клизм, голоданий! Или почему, если всё это так серьёзно – насчёт какой-то новой эпохи, раскрытия в себе каких-то новых свойств – на практике никто не собирается приспосабливать к этому ни устройство жизни, ни устройство общества? И всё исходит непонятно от кого, откуда и почему, и никто ни за что толком не отвечает. Взбудоражили общество какой-то новой эпохой, шестой расой, космической жатвой – а конкретной информации нигде толком не получишь. Поверил кому-то одному, а назавтра у других читаешь, что – это ложный, гибельный путь, кощунство, гордыня, что это – от Сатаны, а потом ещё где-то и о тех – то же самое, и все они в своей вере правы, и все угрожают, что ты погубишь душу, если не примешь их веру, их путь – а я что должен делать? Ну, неправ я – а кто прав? Не так я должен был на всё это реагировать – а как? Обратить всё в шутку? А как же моя личная особенность? Мне, что, игнорировать и её – и жить так, будто её нет, будто я – «обыкновенный»? Но я же так просто не могу! А потом такое отношение: поверил – ну и дурак! А поступать в вуз – так тоже… Поступает «обыкновенный» – и это нормально, это в порядке вещей, но тут же поступает человек в чём-то необычный, и сразу – болезненная подозрительность: а зачем тебе это? А справишься ли? А нет ли тут какого-то обмана? Так что если сразу не претендуешь на преимущество перед остальными в чём-то ином – получается, уже не по праву хочешь занять место «нормального». Зато потом «нормальный» схватит тройку – и ничего, он же просто «нормальный», и только, но представьте тройку у претендента на гениальность! При том, что и гением можно быть только строго по учебной программе, и необычным, уникальным – только так, как «положено»! Вот и веришь, и ждёшь, что где-то всё же тебя поймут, дадут какой-то знак, укажут путь… Ну, и вот вам знак… Вместо чёткого, конкретного ответа, как мне быть, что делать – загадка на загадке. И попробуй пойми: если это, например, сатира на современную школу – то при чём тут я, который к тому времени и так уже её окончил? Или исчезновение одежды… Moгy я понять его как знак решиться перейти вообще на одни плавки? Или наоборот: вообще можешь – но вот что тогда будет? А это же для меня не игра, это – реальная жизнь! Тем более – знаете какая ещё встреча была у меня совсем недавно? Тоже какой-то незнакомый человек подошёл на улице, напомнил про тот случай – а потом говорит: мы же тогда хотели тебе помочь, зачем ты соврал про гранату? Но я же помню – они потешались надо мной как над сумасшедшим! – Мерционов с шумом выдохнул воздух. – И как мне теперь это понимать?