Текст книги "На пороге Галактики"
Автор книги: Юрий Леляков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
8
Остров реальности
Кламонтов не помнил, о чём думал перед пробуждением – но кажется, он давно уже лежал в полудремоте и о чём-то думал, прежде чем проснуться окончательно. Или, во всяком случае – вспоминал сон, отдельные фрагменты которого снова проплывали в сознании. Вспоминал, с трудом заставляя себя верить, что это только сон – ведь там всё было особенно, необычно реально… И только потом, ещё спросонья, он попытался свесить правую ногу, чтобы встать с кровати – и упёрся в стену. Но прежде, чем этот странный факт дошёл до его сознания, он успел ещё притянуть руку туда, где на стуле должна была висеть одежда – и рука легла на холодную гладкую поверхность. И только тут, почувствовав неладное, он заставил себя проснуться и открыть глаза…
Он лежал на нижней полке вагонного купе. Вагон медленно двигался, мягко вздрагивая на стыках – должно быть, поезд то ли притормаживал, подъезжая к какой-то станции, то ли едва отошёл от неё… Несколько раз через всё купе проползли причудливо меняющие форму на углах переборок пятна света от фонарей за окном – и наступила темнота. Лишь через дверную щель из коридора пробивался слабый мертвенный свет – да каким-то образом снаружи доносился звук, похожий на гулкий свист ветра в кронах ещё не распустившихся в эту первую апрельскую ночь деревьев.
«Приснится же такое… – подумал Кламонтов. – Да ещё – так, в подробностях. Чтобы я даже теперь отчётливо помнил это… И всё равно – только сон. По дороге домой с обычной университетской сессии…»
Ну да, вот именно – это только сне, он жил, работал и учился в одном городе! И – не были здесь, наяву, как-то разрешены им все эти вопросы: насчёт лягушек, педпрактики, духовных исканий, академотпуска… И не было смысла гадать – что и чем именно навеяно во сне, главное – это и была реакция его организма и подсознания на чудовищную физическую, нервную и моральную усталость от рабочих и учебных нагрузок, домашней обстановки, отсутствия всяких определённых перспектив (как – с таким уровнем подготовки в строящейся рыночной экономике, так и – в плане тех же духовных исканий) – что, всё вместе взятое, и сложилось в невероятно яркий и сложный сон. И – не было здесь, наяву, у него и таких знакомых как во сне – которым мог бы довериться, получить совет, услышать мнение…
…«То есть как? – встряхнула Кламонтова эта мысль. – Значит, и они все – только мой сон?»
Да, это был удар… От которого – уже действительно что-то оборвалось в душе. (Да, в той части его существа, которая как бы не имела определённого телесного соответствия…) Он успел так привыкнуть к ним – его собеседникам в этом долгом и сложном сне, так многое доверить им из своего сокровенного, и даже так много узнал от них самих – и вот они оказались… лишь образами его сна? И здесь, в реальности, он уже не сможет встретить их снова – они ей не принадлежат, их в ней попросту нет? (И хотя, с другой стороны, трудно было поверить и в это – но как иначе объяснить факт, что после всего этого он не ушёл наяву из той квартиры, а проснулся в поезде, в пути домой из другого города, куда ездил по своим студенческим делам?..)
«Нет, подожди… – ещё сквозь это потрясение спохватился Кламонтов. – Что за ерунда… Как я могу ехать с сессии – в академотпуске? Или – в академотпуске я тоже был во сне? А наяву… Что сдавал – вчера, накануне? А – что-то должен был сдавать в последний день сессии… Но нет… Я не помню, чтобы сдавал вчера экзамен!»
От этой внезапной мысли сон вмиг как рукой сняло. Буквально в холодном поту Кламонтов вскочил и сел у окна, сам не заметив, как получилось это движение. За окном в предутреннем сумраке бежали чёрные силуэты деревьев – которые из-за разной их высоты казались какoй-тo одной, то стремительно возносящейся вверх, то так же резко спадающей вниз, сплошной стеной – и сквозь неё, однако, временами мерцали редкие далёкие огоньки, тоже вдруг смутно напомнивши о чём-то из сна. Ах да – рассказ Ареева…
Нет, но – как же так? Ведь и забыть об экзамене и сесть в поезд, не сдав его, он наверняка не мог! Тем более, поезд отправлялся вечером – и (если уж допустить такую почти невероятную возможность) весь день он должен был ощущать дискомфорт, чувствуя: не сделал чего-то важного! Но и такого вчера не было… Хотя… вот именно – что было вчера? И… почему он вдруг понял – что не помнит никаких вчерашних событий? (И тоже – как в записях на кассете из сна…)
Спустя несколько мгновений первое замешательство прошло – и Кламонтов стал пытаться припомнить события вчерашнего дня в обратном порядке… «Значит, так… Раз я здесь – определённо вечером садился в вагон. А до того? Наверно – ждал на вокзале. Куда, скорее всего, и ехал в трамвае… А ненормальное состояние – просто усталость? Тем более – помню, как шёл вблизи учебного корпуса… Хотя – в обратную сторону? Не от учебного корпуса – а к нему? Забыл что-то и возвращался? Возможно. И всё-таки странно – одни обрывки… Да, а – что было у нас там вечером? Экзамены обычно сдаём утром… Просто занятия? Но какие? И – как какой, собственно, паре? Шестой, седьмой? Даже это не помню… Ну, а… хоть что должны были сдавать на этой сессии? Какой предмет заканчивали изучать? Философию – в смысле, исторический материализм? Нет, то – на четвёртом курсе. Политэкономию социализма? И это было – год спустя, на пятом. Последний раз вообще в истории… Ах да – и вот же когда впервые узнал о педпрактике! Прямо в коридоре завкафедрой проговорился, обсуждая что-то со старостой. А так – официально объявили только на летней сессии, к концу пятого курса… Нет, а… на каком я сейчас? Если… пятый уже был, а шестой – вообще последний? И на нём – самой мартовской сессии уже нет? Только – те осенние контрольные, январская сессия, какие-то обзорные лекции в апреле или мае – и выпускные экзамены? Но мне и до этого далеко… Значит, я всё-таки в академотпуске? Ушёл после пятого кypca? А то иначе не получается… И помню наяву – как подавал заявление, декан уговаривал меня – но я уже решил… Нет, но если так… откуда и куда еду? Или… Нет, подожди… Зачётка! – сквозь внезапный испуг сообразил Кламонтов. – Если что-то сдавал – должна быть запись!..»
Но он вдруг понял: и в самой окружающей обстановке что-то кажется ему странным. Причём это было хоть смутное – но физическое ощущение… Да – рука, сразу облокотившаяся как будто на подушку… лежала на чём-то кожаном! Что, собственно, и было всё время, пока он тут спал, у него под головой – и он принимал это за подушку! И только сейчас его рука опознала на ощупь… сумку, с которой он ходил на занятия! Снова – точно как в рассказе Тубанова во сне… (Да, Тубанов… Как жаль, что – только сон…) И до такой усталости он довёл себя за подготовкой к экзамену? А вот у какому – и надо было посмотреть в сумке, вернее – в лежавшей там зачётке…
И снова с опозданием до Кламонтова дошло – что он уже лихорадочно дёргал застёжку сумки, пытаясь открыть, но и боясь просто оторвать. Но вот застёжка открылась, Кламонтов сунул руку внутрь – и ощутил там… другую сумку, поменьше. Да – с ней он на самом деле ходил на занятия, ведь та, большая, была дорожной сумкой… Но… как одна могла оказаться внутри другой и уместиться там – если обычно обе бывали заполнены до отказа?
Однако, едва попытавшись приподнять меньшую сумку – Кламонтов одним движением извлёк её из большой, дорожной так, будто она была пуста. Едва успев удивиться этому, он рефлекторно пошарил рукой в первой сумке, как будто поняв, что пуста и она – перевернул и встряхнул над столиком, раскрыв вторую сумку – так же обшарил и перевернул её, затем стал проверять боковые карманы обеих сумок, но напрасно – обе были пусты. Зачётка, конспекты, книги из университетской библиотеки, паспорт – всё отсутствовало. И даже его одежда… А в самом деле – где брюки и куртка? Куда он их положил?
Но в этот момент фонарь снаружи на каком-то переезде на несколько секунд ярко осветил всё купе – и Кламонтов успел, обежав его взглядом, убедиться: оно вообще было странным. Ни верхних полок, ни каких-то крючков, откидных сеток или трубчатых креплений для одежды – ни даже намёка, что всё это было… Поверхность переборок казалась совершенно гладкой, без малейших следов наличия в прошлом подобных приспособлений. И оставалось разве что попытаться найти свои вещи и одежду в ёмкостях для багажа, которые, кажется, были на привычных местах: две – под нижними полками, и одна – наверху, над дверью. Хотя всё равно странно: он не помнил даже, как раздевался тут перед сном, куда клал одежду…
Ещё не вполне понимая, что происходит, Кламонтов не без труда – опереться было не на что, к тому же как раз поезд прибавил скорость, и вагон стало сильнее трясти из стороны в сторону – поднялся и, встав на полку, а затем перенеся левую ногу на полку напротив (где, как только сейчас заметил, не было постели, так что ехал в купе он один), несколько раз обвёл рукой пространство ниши над дверью, коснувшись дальней стенки – но там было пусто. Тогда он так же не без труда снова сел на полку и свесил руку вниз, пытаясь найти на полу хотя бы обувь, которую наверняка не мог сунуть в багажный ящик – разве что в узкое пространство между ним и стенкой вагона. Но и там не оказалось никаких его вещей – и он (а что уже было делать?), встав босыми ногами на слегка прохладный пол, не без труда откинул неожиданно тяжёлую полку, сунул руку в багажный ящик – и убедился, что там тоже пусто.
И снова – как где-то там, во сне – ознобная волна дурноты пробежала по телу Кламонтова.… И он – боясь поверить в то, что уже как будто понял умом – eщё paз вдоль и поперёк обшарил руками непроглядную темень багажного ящика, касаясь дна, затем, повернувшись, рывком откинул почему-то совсем не тяжёлую полку напротив, так же несколько раз провёл рyкoй в пространстве багажного ящика под ней, и между ним и стенкой вагона, и снова под столиком, всё более теряя остатки надежды найти хоть какие-то вещи, опустил свою полку, переставив сумки на столик, начал искать и под матрасом, и в постели, надеясь найти хотя бы одежду, сорвал с матраса простыню и встряхнул в воздухе, будто ожидая, что одежда откуда-то выпадет – но тщетно. Он обыскал всё купе, больше искать было негде – и, кроме двух пустых сумок и одежды, в которой спал, при нём больше ничего не осталось…
«Обокрали… Но когда? Разве я не всё время спал на полке – чтобы кто-то мог поднять, пока меня не было? Ах да, я не помню… Но правда – почему? Меня… действительно усыпили чем-то психотропным? И, забрав вещи – уложили на полку? Отсюда – провал в памяти и этот сон? И только? Хотя…»
Кламонтов спохватился, что почти точно повторяет ход собственных мыслей во сне. Ведь и там думал: не могло ли происходящее быть результатом массового психотропного воздействия? И вообще – как странно перекликался сон с реальностью… Пробуждение в вагоне, кража одежды – от которой остались лишь плавки и футболка, похожие на школьную спортивную форму… Да и – сами дискуссии, выяснения (там же, во сне), что и сколь реально в событиях, о которых во сне же шла речь, или которые там же «происходили ранее»… А сама сложность, многогранность, многоплановость, даже какая-то многоидейность сна – неужели лишь результат действия психотропного препарата? Тем более – многого, что он помнил оттуда, наверняка не было прежде в самой его памяти, и вряд ли могло быть даже плодом подсознательной фантазии. Нет, что-то не так просто – и возможно, не обошлось-таки без паранормального. (И тоже как жаль: не спросишь Селиверстова – здесь, наяву! А – он же там знал столько всего, о чём сам Кламонтов понятия не имел…)
«И правда. Непонятно… Сон – о том, что не знал раньше даже как фантастику. Да, вот и чудеса, паранормальное – когда об этом некого спросить. И даже некогда думать, ведь надо – о том, как быть дальше. А тут и с памятью не всё ладно… Не помню, что сдавал, как садился в поезд, на каком я курсе, брал ли академотпуск… И – исчезли все вещи и документы, нет даже денег, чтобы… Хотя – зачем? И так еду домой, в свой город… Или… я его уже проехал? А то и выходить мне – под утро…»
Эта мысль заставила Кламонтова по-настоящему похолодеть от испуга. Неужели мало, что его обокрали, оставив с двумя пустыми сумками и странным провалом в памяти на вчерашние события – он ещё мог проехать свою остановку? Без денег и документов, так что и ехать назад не на что? И – где в таком случае выходить, и тогда уж – какое производя впечатление? Не хватало ещё, чтобы – как Мерционов в случае с мнимой гранатой опять же из сна… Хотя, с другой стороны – при подъезде к станции назначения его наверняка попытался бы разбудить проводник, а этого тоже не было – так что скорее он ещё не доехал… Или… там, где могли обокрасть пассажира – и с проводником могло быть не всё в порядке? И трудно сообразить, что объяснять проводнику… (Да, вот так гибрид из ситуаций, в которых там, во сне, оказывались Тубанов и Ареев. И воры, обокравшие его, могли быть ещё здесь, в вагоне, но и поезд продолжал путь – так что безопаснее: выйти в коридор, искать проводника, пытаться что-то ему объяснить – или пока остаться здесь в ожидании… чего? Своей станции? Или – уже всё равно какой из последующих? А если раньше кто-то попытается войти в купе? Нет, правильно решил тогда Тубанов – ждать рискованно, надо действовать…)
С этой мыслью Кламонтов наконец решился – правда, только легко и осторожно коснуться ручки и толкнуть, чтобы проверить, было ли купе заперто изнутри на защёлку. Но в этот момент вагон особенно сильно тряхнуло – и дверь с вибрирующим металлическим рокотом отъехала в сторону. Кламонтов вздрогнул от испуга – но деваться было некуда, и он после мгновенных колебаний шагнул в коридор…
Свежий ветер ворвался в купе вместе с грохотом колёс на стыках, обдав тело тугой волной предутреннего холода – но Кламонтов сразу как-то и не заметил этого, стоя в тёмном коридоре и захлёбываясь от порывов, налетающих сквозь открытое окно, за которым едва синел занимающийся рассвет, отмеченный неожиданно чёткой линией горизонта. И даже не сразу понял он – что это, должно быть, выступившие от ветра слёзы, как линзы, компенсировали утраченную остроту зрения… В самом же вагоне – было так темно, что с трудом удавалось различить чёрные зияющие прямоугольники соседних купе. Да, странно – не было даже привычного по многим предыдущим поездкам тусклого ночного освещения, что в сочетании с этим рядом открытых купе производило впечатление пустоты и заброшенности, будто здесь вовсе не было никаких других пассажиров – и даже проводника…
Казалось… Или…действительно? Тем более – сам вагон был какой-то странный… И хотя попал же он как-то в состав поезда, где каждый вагон имеет номер и в каждый продаются билеты на опредёленное количество мест – и кто-то наверняка готовил его к отправке, проверяя техническое состояние – но не в том ли и дело, что сразу всё могло быть в порядке, а произошло что-то по дороге, пока Кламонтов, спал?
Ещё какие-то мгновения Кламонтов колебался (как тогда во сне, увидев зачётку снова на пapтe – вдруг вспомнилось ему) – а затем, решившись, подошёл к ближайшему справа купе и заглянул в него. Оно оказалось таким же двухместным – и, насколько смог разглядеть, тоже пустым, причём не было и матрасов, которые Кламонтов привык видеть свёрнутыми на незанятых вагонных полках.
Совсем сбитый с толку и ещё более встревоженный, Кламонтов прошёл дальше – и остановился у купе проводника. Оно тоже было открыто и пусто. Распахнутые секции стенного шкафа непроглядно чернели в темноте. Кламонтов даже не решился зайти внутрь – и, отступив, задел левым локтем что-то тонкое и лёгкое, подавшееся в сторону и с металлическим щелчком захлопнувшееся. Обернувшись, он увидел дверцу отсека, где обычно в вагонах располагался котёл для нагрева воды, но тут(судя по отблеску слабого утреннего света на её поверхности) непривычной – не изогнутой, а плоской формы.
Не зная, что и подумать, Кламонтов прошёл по сузившемуся коридору мимо санузла (во всяком случае – места, где он обычно бывал в вагонах) и, осторожно тронув ручку, неожиданно легко открыл дверь. И хотя тут он сообразил, что вообще не имел плана действий на случай встречи с кем-то – тамбур тоже оказался пуст. Стремительно уносящиеся в сумрак столбы и рельсы в торцевом окне тамбура сразу дали понять, что ехал он в хвостовом вагоне – иначе увидел бы (или тогда уж угадал в темноте) лишь внутренность стыковочного узла, ведущего в соседний вагон.
«Да, странно, и даже очень. Будто за весь рейс проводник не ночевал в купе – и сейчас его нет в вагоне. И я тут действительно – один. После такого сна… Хотя… – Кламонтов решил снова попробовать собраться с мыслями. – Это я видел только три купе – два пассажирских и служебное – а их ещё восемь… И что делать? Пойти посмотреть в тех купе? Но зачем, что я скажу? Если это – такие же пассажиры, как я? Или хуже – могут быть те самые воры… Нет, здесь искать нечего! – решил Кламонтов. – Надо пойти в другой вагон, а уж там проводник должен быть. Или хоть посмотрю – что вообще делается…»
Удивляясь краем сознания, почему не ощущает при этих мыслях сколько-нибудь явной тревоги, Кламонтов вернулся, немного не доходя до изгиба коридора – и выглянул из-за скошенной переборки, отделявшей купе проводника. Коридор был всё так же тёмен и пуст. Кламонтов быстрыми шагами добрался до своего купе, боком скользнул туда – и, схватив обе сумки, почему-то застыл в напряжении. Поезд, не сбавляя скорости, мчался по бескрайней чёрной предутренней равнине с редкими огоньками вдали, и в открытое окно коридора врывался грохот колёс на стыках…
Постояв несколько секунд, Кламонтов наконец решился шагнуть из купе – а там уже ноги будто сами понесли его в сторону противоположного тамбура. В открытые двери других купе он теперь старался не смотреть – хотя краем глаза как будто замечал, что все они пусты. Правда, последнее оказалось закрыто – но он уже принял решение, и ему оставалось только пройти два тамбура и стыковочный узел, чтобы оказаться в соседнем вагоне. Переложив сумки в одну руку, он открыл дверь первого тамбура – который, как сразу увидел через окно в двери, тоже был пуст. Следующая дверь – во второй, переходный тамбур – была непрозрачной, увидеть, что делалось там, Кламонтов не мог. Но опять-таки деваться было некуда – и он, встав напротив двери второго санузла, где обычно в вагонах бывал ящик для мусора, снова осторожно и не без опасения тронул дверную ручку. И вновь, несмотря на видимую массивность, дверь стала неожиданно легко открываться, но Кламонтов решил сперва просто выглянуть в щель – и увидел такое, от чего в первый момент перехватило дыхание. Вернее, он не сразу понял, что видит – так было неожиданно…
Вагона впереди не было. Вместо него в окне переднего стыковочного узла, как в лобовом стекле автомобиля, мчался навстречу и стремительно уходил под днище вагона рельсовый путь… В первую секунду Кламонтов был просто удивлён этим никогда ранее не виданным зрелищем – и только потом до него дошло главное: вагон двигался сам, без локомотива! Уже довольно долго – и вовсе не по инерции! Наоборот, он сам собой набрал такой разгон, что, кажется, мог обогнать скорый поезд! И это уже не во сне, не в гипнозе – наяву!..
Ещё несколько мгновений Кламонтов не мог прийти в себя от увиденного – а потом вдруг, сам не понимая зачем, бросился обратно к купе – но тут же остановился у расписания. Ах да, кажется, он и хотел посмотреть…
И он уже по привычке хотел приблизиться вплотную – но с удивлением понял, что видит каждую строку с того места, где стоял. Правда, и самих строк было как-то немного, и это тоже казалось странным – но он не успел ни подумать о чём-то ещё, ни прочесть хоть одну строку – как вдруг…
Какую-то ещё не успевшую оформиться мысль словно оборвал зaзвучaвший с удвоенной силой грохот колёс – и в этом удвоенном грохоте тьма вдруг резко сгустилась почти до полной невидимости, но уже в следующее мгновение вспыхнула ярким светом и… прямо сквозь коридор вагона и двери купе замелькали жёлтые скамьи пригородного дизель-поезда с редкими предутренними пассажирами, затем дверь купе словно вытянулась на мгновение в длинную ярко-зелёную пластиковую переборку, и снова – уже, казалось, в целый вагонный салон, и оборвалась во тьму, и затем всё это повторилось ещё дважды – и наконец как-то через всю ширину вагона мелькнул стремительно удаляющийся в сумрак хвост дизель-поезда, сквозь который, как что-то нематериальное, только что прошёл этот странный отдельный вагон, в котором ехал он, Кламонтов…
Кламонтову стало так нестерпимо жутко, что он едва подавил в груди крик ужаса – но неизвестно же ещё было, кто и как мог откликнуться на крик, и уже второй импульс страха, порождённый мыслью об этом, будто догнал первый, не дав раскрыть рта…
«Но… как это? Или… действительно так сходят с ума? Или просто я не совсем проснулся? – лишь спустя мгновения заметались мысли (да, снова – как на „экзамене“ во сне). – Или всё-таки аномальное явление?..»
И не сразу до оглушённого всем увиденным Кламонтова вдруг дошло – что его неподвижно застывший взгляд так и остался устремлён на висящее между окнами в коридоре расписание поезда № 207/208 Черновцы – Минск, да притом ещё неполное – только посередине листа значилось несколько станций, от Киверец до Ковеля. И эта часть расписания была отделена сверху и снизу ярко-красными, такого оттенка, что казались светящимися в темноте, полосами от гораздо больших по площади пустых полей…
«Но… как… Черновцы – Минск? – снова заметались мысли. – Я, что, вообще сел не в тот поезд? Но куда смотрел проводник? Ах да, тут его нет… Хотя – кто тогда впустил меня в вагон, кто проверял билеты при посадке? И почему Черновцы – Минск, как возможно? Разве этот поезд проходит там, где я садился? А… вот именно – где я садился? И куда, собственно, еду? Вернее – куда должен был ехать? То есть вроде бы ясно, что домой – но откуда? Не с сессии же, в самом деле, если я в академотпуске… Но главное – домой так точно не попадаю. И где выходить? В Ковеле? Всё-таки большая станция… Или на любой ближайшей – пусть маленькая, зато меньше свидетелей? Хотя – что на маленькой, делать дальше, что кому объяснять? Нет – на большой, как Ковель. Правда, будет уж точно как в рассказах из сна. Но разве у меня есть другой выход?..»
А, пока проносились эти мысли – перед глазами стояло расписание, от которого он так и не отвёл взгляд. И снова он не сразу понял – что ещё в расписании казалось ему странным… В самом деле, как мог он отчётливо видеть его в такой темноте? Ведь это снаружи небо немного посветлело – но расписание он видел против света, между окнами, где было по-прежнему темно. И однако, на нём так выделялись эти красные полосы, отделявшие часть расписания – да и сам лист казался слабо освещённым… тускло-зеленоватом светом?!
Страшная догадка мелькнула у Кламонтова…
И уже само тело как-то среагировало прежде сознания – он, снова не понимая, что делает, бросился обратно в купе, выпустил из рук сумки, склонился над столиком, запустил под него руку – и на каком-то заднем плане сознания понял, что даже больше удивился бы, не окажись там этого ребристого по ободу и холодного на ощупь колёсика с рукояткой для вращения…
– Материализатор… – сдавленно, судорожно вырвалось у Кламонтова. – Значит, всё-таки…
И в тот же момент словно вспыхнуло в памяти – как он уже стоял когда-то раньше в переднем тамбуре вагона, ошеломлённо глядя на уносящиеся под днище рельсы – и так же бросился обратно в купе, и там обратил внимание на необычную, полузабытую остроту зрения, глядя в зеркало на внутренней стороне двери, где и увидел себя примерно 16-летним – хотя вообще мало изменился с тех пор… И уже после этого снова стоял в тамбуре – и его душили слёзы раскаяния… в чёем? Он не успел подумать – а в сознании снова вспыхнул фрагмент, потом – ещё и ещё… Будто искровой разряд вспыхивал и гас, выхватывая отрывок за отрывком напряжённых размышлений, споров – тоже в каком-то вагоне…
… – Да вы же не представляете, до чего я додумался! – в вырвавшемся из глубин памяти крике вины и отчаяния Кламонтов узнал свой голос. – Человек несовершенен – значит, человека надо отменить! И пусть на Земле вместо него живёт какое-то иное разумное существо, созданное заново с нуля и строго по плану! И причём, я же хотел объяснить все феномены разума, исходя из одной только физиологии мозга! Казалось, достаточно повторить её в полупроводниках – и всё, готов новый человек, чистый и совершенный! А почему? Потому что есть партия, которая ещё в начале столетия что-то неопровержимо доказала на веки вечные! А я верил им, и я уважал закон! И не мог представить себя подпольным знахарем в конфликте с государственной властью, борющейся за утверждение высшей исторической правды во всём мире! А тут ещё… Поколение, которое в очередной раз не поставило весь мир с ног на голову – это вообще не поколение! Старшие – ветераны войны, целины, БАМа – вот и нам надо провернуть что-то такое! А то если просто живёшь, учишься, работаешь – ты уже как бы дезертир со всемирного фронта борьбы за всеобщее счастье! Надо жить надрывом, бросаться на амбразуры, кого-то свергать, что-то взрывать, и тут же строить на руинах что-то своё, новое – иначе ты достоин только презрения! И что-то придумать, в чём-то усомниться – нельзя, можно только на всех парах переть напролом, и никаких компромиссов ни с кем и ни с чем, иначе ты – трус и предатель! Так же нас воспитывали в школе? Ну вот, а теперь я – тут, перед вами… (Но – кому это было сказано? Кто стоял в тамбуре рядом с ним?) Пусть не сознательный злодей, но – интеллектуальный грешник… И даже вряд ли полностью прощённый, скорее – просто обезвреженный… И вряд ли ради меня самого – мало ли есть кающихся грешников – а именно чтобы я не совершил какого-то большого зла, Высший Разум даёт мне теперь другой шанс…
– Ну, а мы? – ответил тот, второй. – Что же, тогда и мы все тут – грешники?..
…– Но я же говорю: признать реальность души означало – предать великую борьбу нищих всего мира! Потому что под сиюминутные политические задачи обязательно должен быть подведён чугунный фундамент догм обо всём сущем, и чьи-то конкретные исторические права должны следовать буквально изо всего! Изо всех воззрений по всем вопросам! Вот и получалось, что чуть ты только усомнился в каком-то научном вопросе – и уже встал на другую сторону в этой борьбе! Усомнился как учёный, исследователь – и ты уже враг в идеологии, в политике!
– Нет, подожди, а сам-то ты в чём виноват? (Знакомый голос. Но чей?) Ты просто верил в то, что тебе говорили…
…– Значит, пусть так и будет этот стыд не контролируемых разумом эмоций? И никто и нигде не понимает тех, у кого нестандартные проблемы с его телом? И что, не лучше, если продолжение рода не содержит в себе ничего постыдного?
– Нет, но что бы так получилось? Протез человека, тело без души? Или неприкаянный космический скиталец, у которого нет своей родной планеты? Да, он не умрёт за пять минут без воздуха, это верно… И запасную руку со склада взять можно – но потом же её мышцы и составы без обмена веществ обратятся в прах гораздо быстрее, чем стареет рука нынешнего, биологического человека! А если предусмотреть возможность роста такого тела из своего рода эмбриона – опять же понадобятся сложнейшие молекулярные структуры, которые будут обеспечивать и регулировать этот рост, да и что с ними делать потом, когда рост закончен? Останутся всё-таки обеспечивать обмен веществ? Но тогда это будет снова биологическая жизнь, которая и так уже есть! Тем более, за десятки лет мы и не сумеем создать её заново более совершенной, чем та, что сложилась в природе за миллиарды лет эволюции! А уж учитывая факты регенерации после телесеансов – тем более, чего искать на таких путях, и ради чего?..
…– Вот я и говорю – мы со своей самоуверенностью целую мифологию будущего придумали в нашей фантастике! Типы цивилизаций, кораблей, планет, какие-то выдуманные галактические законы, иерархии… А теперь на Земле стали являться реальные НЛОнавты – и нам осталось только в галактический детский сад ходить с этой нашей самоуверенностью…
… – Нет, а если бы это привело к появлению ещё каких-то иных, не человеческих душ? И что тогда? Разве мы имеем какое-то право так экспериментировать с жизнью, с разумом, со Вселенной? Да ещё и претендовать на население нами или нашими порождениями каких-то других планет?
– Нет, подожди – а им экспериментировать можно? Например – с теми же телесеансами? Ведь и это, по сути – эксперимент над людьми! Но у них как бы есть на это санкция свыше, а у нас её нет? И кстати, они хоть достоверны, эти факты регенерации, о которых ты говорил?
– Ну, а как бы я там, в университете, изучал регенерации? Мне, что, пришлось бы отрезать собакам хвосты, а потом как-то отращивать им новые? Так, как вообще изучает живую материю эта бездуховная количественно-учётная наука? А сама медицина – которая лезет ножами, щипцами, иглами и крючьями в то, что при достаточном уровне духовности излечивается внушением – и главное, что уже умели делать в древности?..
…– То есть технический прогресс – это всё-таки плохо? Ну, а что тогда хорошо? Караванные тропы с костями у пересохших колодцев вместо железных дорог, бригады монастырских переписчиков вместо ксерокса, сплетни заморских купцов вместо телевидения? Ведь так же это было – в те времена якобы более высокой духовности?
– Нет, но я же не отрицаю технический прогресс вообще. Я только говорю: что-то приобретая, мы неизбежно что-то теряем. И сам видишь – там, где раньше справлялся один шаман или знахарь, теперь всё поделили не десятки специальностей – и человека гоняют по кабинетам поликлиники, а там даже не всегда могут поставить диагноз. Хотя транспорт и связь позволили людям Земли лучше узнать друг друга, это верно – но то, что человечество забыло древнею психотерапию… Ну вот сравни: любой шаолиньский монах в любой момент готов провести боевой приём! И у любого знахаря его сила и опыт всегда при себе! А эти в мединституте специально держат физика – потому что врач вообще должен знать физику, но врач же и не в состоянии преподавать её студентам? И вообще что получается, если преподавателю достаточно знать один-два предмета – а студент сдаёт их полсотни? Хотя потом как преподаватель и он обязан знать всего два! И что такое перед тем же знахарем этот специалист с бумажкой об образовании?
– Нет, а он, этот древний знахарь, точно умел лечить всё то же самое, что и они сейчас? И вообще – они со своими тайнами не перехитрили ли сами себя? (Странно, но голос, произнёсший это, казался погожим на голос Мерционова во сне.) Владели этими тайнами всего два или три посвящённых на всё племя – и вот случись им умереть раньше, чем они найдут себе достойных преемников, как всё это терялось, и надо было начинать всё заново с нуля! А теперь, когда знание стало общедоступным, оно уже так не теряется!
