Текст книги "На пороге Галактики"
Автор книги: Юрий Леляков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
«Точно… И этот утробный голос…» – Кламонтову показалось, что разрешились последние сомнения. Ведь Ареев в записи так похоже передал интонации того голоса из его, Кламонтова, видений…
– … И вот – шестой этаж, экономический факультет. На стенах – графики роста каких-то показателей, но больше – абсолютно ничего, нет даже мебели в помещениях, только нищие сидят в коридоре и просят милостыню. А на седьмой этаж, на геологический факультет, и вовсе никак не пройти – там прямо у лестничной площадки в полу коридора огромный провал вниз, на экономический…
«Да, в своеобразном остроумии не откажешь… – подумал Кламонтов, почему-то вспомнив реальную пустую комнату, где проходил „контакт“. – Но что дальше? Сколько ещё таких „факультетов“ и чем это кончится? Да и учебных корпусов такой высоты у нас на самом деле нет…»
– … И вот мы стоим, не знаем, куда идти дальше – и вдруг откуда-то снизу, наверно, с биологического факультета – какой-то буквально душераздирающий крик: «Чуму прорвало!» – продолжал Ареев на экране. – И тут, конечно, сразу общий ужас, паника… Все побежали навepx, на географический факультет, мимо карт с территориальными претензиями ко всем соседним республикам ближнего и дальнего зарубежья – и даже, кажется, к Аргентине, Канаде и Австралии – добежали до лестницы в другом крыле здания, через неё выбрались на крышу, думали, там дальше будет пожарная лестница вниз – но нет… И вот все мечутся по крыше, не знают, что делать – а внизу уже видно, как подъезжают спецмашины: пожарная, милицейская, «скорая помощь», почему-то тут же – и мусорная машина, и катафалк. А снизу, постепенно скрывая их все, прямо на нас ползёт такое огромное густое белое облако – и от него на крыше негде спрятаться и никакой защиты…
Ареев на экране сделал паузу. Чувствовалось, что этот эпизод дался ему нелегко. И Кламонтову стало не по себе. Он вспомнил рассказы о том, как на химическом факультете в ходе лабораторных работ случались отравления, пожары, взрывы… А сколь безопасна учёба на их факультете? Тем более – вот он, уже пятикурсник, по сути ещё не видел их факультета как научного учреждения, не бывал во многих помещениях, не знал, куда ведут некоторые почему-то почти всегда запертые двери и коридоры. А там же наверняка ведутся работы – с ядами, инфекцией, мутагенами… Да ещё – та человеческая душа в сумрачном астральном коридоре. Не жертва ли лабораторной работы?..
– Ну а дальше… – Ареев на экране запнулся на мгновение. – Тоже, как и в предыдущих случаях – какой-то обрыв. И помню уже только, как я очнулся в каком-то помещении, похожем на больничную палату, и там было три человека в каких-то странных рясах. И вот они мне заявили, что у меня – какая-то «болезнь духа», и я, чтобы исцелиться от неё, должен повторять по три тысячи раз в сутки одно заклинание и ещё тысячу раз – другое, и всё это время не есть и не пить ничего, кроме воды, причём даже не спрашивая, на какой срок это рассчитано. То есть, как видите, о чуме речь уже не шла. Ну, а я в первую очередь хотел узнать, что было дальше там, на крыше, и как я попал оттуда в эту палату, и что вообще стало с остальными… И вот я стал пытаться выяснить всё это, и к тому же сразу объяснить, что сам не чувствую себя больным – и ведь действительно не чувствовал – а они мне только и отвечали: это, мол, пока ты не очистился от грехов, тебе кажется, что ты здоров телом и духом, а как станешь выздоравливать – будешь чувствовать, что болен…
«Но и это уже где-то было… – вспомнил Кламонтов, – Ах да, философ с зоологом в моём сне. Кто уверен, что знает свой путь – дурак, а кто нет – тот мудр…»
– … Тогда я спросил: от чего мне следует очиститься? – продолжал с экрана Ареев. – А они в ответ: ты, что, считаешь себя безгрешным? А я им: ну а если не считаю – то от чего? А они: от гордыни от самости, иначе для тебя будут закрыты высшие состояния, которых может достичь только чистый дух. Ну а я и спрашиваю: как мне его себе представить, этот чистый дух? А то, говорю, везде в эзотерической литературе мне встречается что-то о чистом, освобождённом духе, но всё так неясно, что я не возьму в толк, о чём речь. И уж тут-то, думал, наконец смогу точно это узнать… И что оказалось: биополе не есть дух, эмоции не есть дух, интеллект не есть дух, воля не есть дух, и даже самосознание человека, его Я, тоже не есть дух – тем более, что это как раз и есть самость! Ну так в конце концов, спросил я их тогда – что же есть дух и в чём разница между личностью и самостью? А они отвечают: такой вопрос как раз и есть проявление самости, человек без самости его бы так не поставил. Так что же, спрашиваю я их тогда – высших состояний способен достичь только тот, у кого нет ощущения себя как личности, и в этом смысле он – чистый дух? Но какой мне смысл стремиться к тому, что уже по определению несовместимо со мной как личностью? А то, если я стремлюсь к чему-то, хочу чего-то достичь – то именно я как личность, а что может быть нужно отсутствию личности, отсутствию самосознания? И кто или что вообще достигает этих высших состояний, если их в принципе не способен достичь никто? То есть вернее, как раз «никто» мог бы, но проблема в том, что не может никакой «кто»? Ну, и вот дальше – опять ничего не помню… И только могу сказать, что мне в этом разговоре каждый следующий вопрос давался труднее – как будто был в них какой-то риск или что-то постыдное…
«Точно… Как и мне в „контакте“, и Мерционову на уроке с военруком, Тубанову в зале с трибуналом. Как бы и стыдно уточнять то, что должен знать сам, и тем более – что-то требовать, отстаивать…»
– … А потом снова очнулся я уже, помню, под стук вагонных колёс, – продолжал Ареев. – Смотрю – лежу в купе вагона на нижней полке, по переборке ползёт пятно света от фонаря за окном… И как-то не сразу даже спохватился: почему это я в поезде? А как же университет? И эта не то больница, не то монастырь? А потом вдруг смотрю – в купе я не один. На полке напротив сидит ещё кто-то, только его плохо видно в темноте. И что странно – кажется, будто откуда-то знакомый, но не могу сообразить, кто это такой. И вдруг он, этот человек, начинает рассказывать мне какую-то совсем уж невероятную историю – как будто я попал в какой-то заколдованный вагон, который сам собой подцепляется к разным поездам, принимает на борт некоторых людей оттуда, и развозит их по разным точкам пространства-времени и даже иным реальностям – смотря по тяжести их грехов и степени искренности раскаяния в них…
И вновь что-то смутно знакомое всколыхнулись в памяти Кламонтова при этих словах Ареева. Ведь и что-то подобное он тоже знал. Но откуда?..
– … Причём он буквально так и сказал: кого – в мезозой, кого – в 18-й век, кого – в альтернативную историю, где было то, чего не было здесь. И даже приводил примеры альтернативных историй, где ему пришлось кого-то высаживать: ядерную бомбардировку Корейского халифата, казнь башкирского халифа, по которому не знаю в каком смысле кто-то проехался на какой-то каменной лошади, восстание декабристов – но не то, которое мы знаем, а другое – в каком-то Нумидийском Конотопе… И вот я так понял, где кому-то из пассажиров предназначено выходить – его самого каким-то образом выносит из вагона наружу, а вот кто попытается выйти не на своей станции… Ну, тут я не совсем понял – то ли какая-то сила не выпускает его из вагона, то ли, как только поезд тронется, он снова оказывается внутри. Но дело в том, что вагону нужен проводник – и им становится пассажир с особенно трудной или отягощённой грехами судьбой, на дальнейшее определение которой бывают нужны месяцы, если не годы. Обычные пассажиры, проехав в этом вагоне какие-то часы или сутки, потом где-то выходят – а он всё ездит, наблюдает разное реальности за окном, слушает рассказы пассажиров об их судьбах, размышляет над своей – и ждёт, как она решится. И вот он, сказал мне тот человек, и есть такой проводник. Будто бы он ещё в годы ранней перестройки нашёл в этом вагоне убежище от преследований за веру и с тех пор так в нём и ездил… Да, и ещё он сказал, там есть так называемый материализатор – и даже дал мне попробовать его на ощупь. Это было такое колёсико под столиком в купе – которое, как он мне сказал, если вращать его по часовой стрелкё, материализует продукты питания для пассажиров вагона – снаружи-то ничего внести нельзя, вагон принимает только самих пассажиров и ничего больше – а если против часовой стрелки, то – одежду, соответствующую той реальности, где кому-то предназначена выходить. Правда, тут я тоже не понял – он же сам сказал, их как-то неожиданно, внезапно выносит… Или они там сразу появляются только сами, лично, безо всяких вещей и даже без одежды, потому и приходится материализовать новую, как только они там окажутся… Ну, а весь этот разговор, как он вдруг сказал – к тому, что он будто бы получил знак с разрешением на следующей станции наконец выйти из вагона – но тогда первому же, кто войдет в вагон после получения им этого знака, придётся стать новым проводником. А первый – как раз я, вот он этот вагон мне и передаёт… И тут поезд остановился, он поспешно попрощался со мной – и ушёл куда-то в дождь или туман на крохотной станции с единственным фонарём на платформе, над которой в воздухе кружило какое-то существо, похожее на птеродактиля…
«Нет, но… как же ты попал сюда обратно?» – Кламонтов перевёл взгляд с Ареева на экране к Арееву в комнате – и понял, что в какой-то момент поверил. Ведь именно это – в отличие от остального – было как-то так знакомо, узнаваемо, правдоподобно…
– … А я, – продолжал Ареев на экране, – остался лежать на полке и думать: неужели всё это – правда? И я действительно застрял там на месяцы или годы в качестве проводника – с тем, чтобы, возможно, потом оказаться в какой-то иной реальности, откуда я даже никогда не смогу сообщить домой, где я и что со мной случилось? И даже пока я ещё здесь – так и то даже бумагу, карандаш, почтовый конверт не смогу материализовать тем колёсиком под столом – потому что можно только продукты и одежду? И неужели я действительно где-то когда-то совершил такой ужасный грех, что теперь должен вот так за него расплачиваться? А даже если и правда – при чём тут мои родители, за что это им? И сколько же тогда человек вообще должны расплачиваться за какой бы то ни было грех или ошибку одного? И в чём это мне надо разобраться, в чём покаяться? А спросить мне уже некого – в вагоне я остался один. И вот я лежу там на полке и пытаюсь вспомнить – что же это могло быть в моей жизни, какой такой грех?..
«Нет, но внушать такое? – будто пелена гнева и ужаса на миг застлала сознание Кламонтова. – Будучи всё-таки тоже человеком – который сам не всегда прав? Или это – не то, что я думаю? Именно в данном случае – не то?»
– … Но кажется, ничего такого я не вспомнил. Просто опять отключился от какого-то мысленного перенапряжения… А потом, когда снова очнулся, смотрю – вагон стоит на какой-то станции, за окном – всё ещё ночь, далёкие огни где-то в поле или, может быть, в горах – это я так подумал, потому что они там были как-то на разной высоте… И опять вспоминаю, где я, кто я теперь – и всё равно не могу то конца поверить в это… Да ещё вдобавок не могу понять, как я всё же попал в крыши университета в ту больницу, а оттуда в этот вагон, и даже не могу вспомнить, как я собирался дома на ту экскурсию и что было перед тем. И вдруг чувствую – в вагоне я уже не один. Ну, думаю, неужели действительно придётся принимать пассажиров в качестве проводника? Выхожу в коридор, а там – двое, причём сами – в железнодорожной форме. Удивляются, кто я такой, откуда взялся, говорят, что они сами – проводники… А я им как-то сразу ответил: ну так мне же только что передали этот вагон как его новому проводнику! Они ещё больше удивляются: кто мог тебе его передать? А я отвечаю: предыдущий проводник… Ах да, я забыл сказать, что тот проводник показывал мне список всех предыдущих проводников этого вагона, – вспомнил Ареев на экране. – Он там висел в какой-то рамке на стене, где обычно бывает расписание движения поезда, и светился зелёным светом – а начинался, кажется, чуть ли не с 1873 года… Ну так вот, сказал я тем двоим, вы сначала пойдите посмотрите список, чтобы понять, что это за вагон. И они пошли смотреть – а там просто расписание и оказалось. Хотя я точно помню, что видел там раньше этот список… И вот один из них говорит мне: таких списков в вагонах вообще не бывает. А другой – причём таким голосом, как наверно, принято говорить с сумасшедшими – спрашивает: ну хорошо, а кто был в этом списке? А я, как нарочно, ни одной фамилии не помню! Не до того же мне было, чтобы его подробно рассматривать… И тогда они спрашивают: а ты-то хоть сам понимаешь, что находишься в вагоне формирующегося состава, который сейчас должен отправляться в Донецк? И тут только я и сообразил сказать им прямо: а вы понимаете, что этот вагон – совсем не то, что вы о нём думаете? И я, говорю, сам тоже не сразу поверил – но вот что я о нём узнал… И начинаю пересказывать им всё это, как сам запомнил. Чувствую – и они уже не так уверены насчёт донецкого поезда и себя как проводников. А тем временем, смотрю, вагон уже стали возить взад-вперёд мимо станционных построек – причём я вроде бы даже стал узнавать сооружения товарной станции нашего города, так что у меня возникла надежда: а вдруг всё не так, и это я – просто в нашей обычной реальности, и даже пока eщё – в своём родном городе? И могу просто выйти оттуда – а они, уж если назвались проводниками, пусть там и остаются? Но тут откуда-то появился ещё один железнодорожник – я так понял, начальник донецкого поезда. Те сразу стали пересказывать ему всё это с моих слов, у него, я вижу, тоже возникли сомнения – ну ясное дело, и он же наверняка не совсем без понятия об «аномальном», так что с ходу отвергнуть такую версию не может. Хотя я, глядя на его сомнения, уже и вовсе не знаю, что думать. А снаружи, я слышу, уже стучат в дверь – пора начинать посадку. Тут начальник поезда пошёл в соседний вагон за милиционером, послал его наружу выяснить обстановку – и через минуту тот вернулся злой, раздражённый: что за дурацкие шутки, какая ещё иная реальность? А остальные тут же стали валить всё на меня, как на крайнего – дескать, я им так сказал… А я отвечаю: какие шутки, всё было очень натурально, убедительно – да и стал бы я в здравом уме так шутить? А милиционер в ответ: вот теперь мы просто по закону обязаны разобраться, в здравом ли ты уме, и как сюда попал – ты же чуть не сорвал отправление поезда… А я и сам давно уже чувствую, что это вроде бы наша, обычная реальность – и сам уже наконец хочу разобраться, что к чему. И из вагона хочется поскорее уйти – а то есть ещё остаток сомнений: вдруг он всё-таки заколдован? И вот пошёл я с этим милиционером в вокзальное отделение милиции, а оттуда позвонил домой – и оказалось, родители уже хотели было заявить о моём исчезновении. Я же ещё где-то в 16 часов ушёл из дома, а тут смотрю, на часах у них в отделении уже 22. И вроде бы уже сам вспоминаю, как уходил из дома, но вот зачем, и что было потом – не помню. А с той экскурсией вообще странно – её наяву быть не могло. Я же там видел с крыши как будто летний пейзаж, деревья с листьями – а тут наяву ещё не полностью сошёл снег – дело-то было 26 февраля 1992 года… Хотя мне и вспоминать что-то было некогда – пришлось уже им для протокола рассказывать всю эту историю, её, естественно, сочли бредом, вызвали туда психиатра… И, в общем, мне пришлось целую неделю провести в психдиспансере – я так понял, для какого-то обследования, результатов которого сам я так и не узнал. Родителям, правда, что-то сказали, и теперь они говорят, что мне беспокоиться не о чем, меня признали в общем нормальным, а это было опять же случайное сумеречное помрачение сознания, но я чувствую – они что-то недоговаривают… Да, и к упомянутому в предыдущих записях специалисту по нетрадиционной медицине я потом тоже обращался – и тоже посредством гипноза удалось установить только то, что у меня была встреча с кем-то на улице, и возможно, именно этого человека я видел потом в вагоне в роли того мистического проводника. Но и это – только возможно, потому что в темноте я его больше слышал, чем видел, да и мало ли в тот день могло быть всяких встречных прохожих… И так и осталось тайной, что и где было со мной на самом деле – тем более, что и проснулся я потом действительно в поезде, и та больница-монастырь в принципе могла быть наяву… Да, а ещё мне назавтра после того гипноза мельком вспомнилось какое-то собрание людей – хотя как раз меня ни на какое собрание тот встречный прохожий не приглашал. И вообще, при чём тут он сам и это собрание… И вот, кажется, всё, что я об этом помню. Разве что когда-нибудь ещё вспомню новые подробности, ну a пока – всё…
– И во всех случаях – встреча с кем-то незнакомым, – сразу начал Кламонтов, как только Тубанов остановил запись. – И то ли разговор о какой-то мистике, знаках судьбы, то ли приглашение на какое-то собрание – но это вспоминается только под гипнозом, и то – как смутные следы. А сразу помнится совсем другое – видения определённого xapaктepa. Сначала – гротесково-сатирические, даже как бы завлекающие, а потом – мистический кошмар, где уже надо чему-то противостоять, что-то преодолевать, искать выход, делать выбор. И наконец – пробуждение в обстановке, которая так странно гармонирует с содержанием этих видений, что сразу трудно и самому сориентироваться в реальности, и не сойти за сумасшедшего для окружающих…
– Ну, в моём случае было сложнее, – ответил Тубанов. – Я же проснулся не в самом гастрономе, а в квартире на шестом этаже над ним. Вернее, там это был какой-то «гибридный» магазин – вроде тот и вроде не тот. Ведь точно такие люки ведут в подвал совсем другого магазина, в центре города. Да и тот зал с трибуналом мне что-то напоминает. Какой-то театр, вокзал или храм, который я тоже где-то видел – но не могу сообразить, где именно. А ещё – этот поиск непонятно чего на каких-то улицах, в домах… И тоже всё думаю: где и когда я мог быть на самом деле? И как и откуда все мы попали туда, где должны были потом очнуться? Нет, поймите правильно, я не хочу предполагать что-то плохое, недостойное – вроде того, что кто-то действительно мог послать меня в таком состоянии на поиски мест из моих видений. Тем более – в нашем реальном мире, где есть автомобили, трамваи, поезда, сигнализация на охраняемых объектах… – Тубанов произнёс это как-то так, что Кламонтов понял: да, это пришло ему на ум только сейчас! – И всё-таки непонятно. Столько читаем о каких-то магах, мистиках, мудрецах, которые тоже ведут кого-то через видения или испытания к постижению каких-то истин, очищению от пороков – и человек потом чувствует себя в чём-то возвысившимся, от чего-то очищенным, что-то постигшим. А тут – только потрясение чем-то неопределённым, какие-то неразгаданные загадки, и совершенно непонятно, что делать с этим лично мне…
– А я в целях какого очищения или испытания должен теперь, после этого, иногда слышать прямо у себя в сознании какой-то голос, который тоже не даёт мне совершить самые невинные действия? – с горечью переспросил Ареев. – Ну вот бывает, что-то как упрётся: «Не ставь сюда тарелку!», «Оставь этот учебник дома!», «Не бери этот кусок мела!» А кусок мела у классной доски лежит один-единственный – и что мне делать посреди урока, где искать другой? Или как оставить дома учебник, который наверняка понадобится мне в школе? Но при этом – такое чувство, что сделаешь иначе – и может случиться что-то страшное… Или даже вдруг появляется перед внутренним взором образ какого-то ангела или пророка – а голосом под это звучат ругательства и угрозы. И мне иногда даже кажется, так вообще до безумия можно дойти… А в литературе – везде эта религиозная пропаганда о каких-то голосах, видениях, о том, что человек должен быть постоянно направляемым свыше! Как будто такими хотят сделать нас всех – и именно в этом состоят праведность и благочестие! Или о какой «направляемости свыше» идёт речь? Что имеется в виду? И где вообще какая-то грань благочестия с безумием, где тот рубеж, который человек ещё вправе отстаивать в себе под напором такого рода «высших сил»? И в конце концов – почему кто-то позволяет себе подвергать человека потрясениям, испытаниям, и даже чуть ли не вытравлять из него рациональный склад ума, чтобы вложить взамен мистический?
«Но у меня хоть не будет чего-то подобного? – забеспокоился Кламонтов. – Хотя они же сколько времени не знали правды, а я знаю… Но и то сказать – образы, от имени которых всё позволено… Предстанет кто-то кому-то в гипнозе ангелом или пророком – и что, тот уже должен уходить в монастырь, раздать всё нищим, и нет права вступиться за себя? Потому что должен быть мифический образ кого-то, кто всегда прав и кому всё можно?..»
– Но ведь и я – человек рационального склада ума, так же горестно ответил Мерционов. – Не скандалист, не диссидент и не юродивый по призванию. И чем именно мы с вами удостоились «чести» так предстать перед обществом, не намеренным, оказывается, всерьёз понимать и признавать ничего «аномального»? Мы, что ли, виноваты в чём-то больше всех? И кто и как это определил?
– А эти смутно запомнившиеся люди, которые нас где-то встречали… – продолжал Ареев. – И странно – мы об этом как-то до сих пор специально не думали… Как же, мол, «высшие силы» сами знают, что делают, у них на всё своя логика, свой резон… А вдруг как раз тут – что-то не то?
«Тоже – блок или код, – понял Кламонтов. – Снимается сейчас, в этом разговоре. Как будто до сих пор не замечали очевидного, не могли задуматься над ним. Страшно подумать, что и сколь прочно может быть заложено в подсознание в общем нормального человека…»
– Но, с другой стороны – история вагона-призрака… – тут же добавил Ареев. – И я почему-то сразу так поверил, она сразу показалась мне так реальна – как будто я уже знал её раньше…
– И я тоже, – признался Кламонтов. – Потому что и мне это как-то знакомо… Хотя мне тут знакомо не только это. Например, и про «нищие деньги» я слышу не впервые…
«Или не надо было так? Вдруг они сами не знают той истории со слухами про взятку? А сейчас и не до того…»
– Да но это-то мы хоть знаем откуда, – развеял опасения Ареев. – Хотя и удивительно, конечно, как оно могло туда попасть. Но вагон-призрак… Понимаете, так знакомо, а вот откуда – не пойму…
– Знаете, а ведь на кассете есть ещё место для записи, – вдруг предложил Тубанов. – И так как ты, Хельмут, всё равно собирался рассказать нам о каком-то своём случае – то я подумал… Если тебе это не будет трудно. А то установить камеру можно быстро…
– Устанавливай, я готов, – с ходу решился Кламонтов, вдруг подумав, что так будет даже легче говорить – глядя не в глаза слушателей, а в объектив камеры, и потому не видя их реакции на рассказ, который и так-то окажется тяжёлым ударом – разрушит оставшиеся иллюзии, сорвёт, как какой-то покров, остатки гипнотического кода, которые, как бы ни было, защищали их психику от потрясения горькой правдой…
«Или нет? И это вовсе не то, что я думаю? – почему-то снова возникло сомнение. – А то в самом деле: „нищие деньги“, вагон, трибунал – и всё здесь, в этих видениях? Или… тот гуру просто специально собирает, где только можно, всякие мистические слухи, тайны, идеи? И даже сам пользуется для этого телепатией? Кто знает, что им доступно – у кого сила с мудростью не в ладу… Или и есть – просто из мединститута? Но почему Селиверстов не узнал его при „просмотре“ моих видений? Тубанова узнал, а его – нет. Даже как того „магистра“. Странно и непонятно…»
– … Ну всё, камера готова, – внезапно донёсся голос Тубанова. – Можно начинать.
Кламонтов удивлённо поднял взгляд – ему показалось, прошло совсем немного времени – но перед ним в самом деле уже стояла камера на штативе, и Тубанов был готов включить её, а остальные успели пересесть за стол, оставив Кламонтова одного перед объективом. Должно быть, он, задумавшись, не заметил, как прошло время.
– Ну как, ты готов? – спросил Селиверстов. – A то, я вижу, ты не ожидал, что мы так быстро всё установим.
– Готов. Давайте не тянуть, – ответил Кламонтов, боясь упустить момент внезапной решимости. Правда, так было и перед «контактом»… Но зато теперь – присутствовал человек действительно из другого мира. И – это было уже как-то обыденно, привычно…
– Включаю, – внешне спокойно сказал Тубанов.
А Кламонтов – вдруг как-то почти ощутил движение ленты в кассете. Ленты – которая понесёт через пространство и время теперь и его рассказ… И только сможет ли кто-то, где-то и когда-то – поверить, что такое было возможно сейчас, на исходе 20-го века, в судьбах граждан ещё недавно единой великой страны, запустившей в середине того же века первый искусственный спутник своей планеты? А теперь – вовсе неизвестно чьих граждан, брошенных в странные поиски. В метания от знаний к вере, от современных идей и мировоззрений – к древним, от правды – к мифам… И – зачем, в угоду кому?..
– Я – Хельмут Александрович Кламонтов, 5 ноября 1961 года рождения, – неожиданно для себя начал он – и тут же по внезапному удивлению Тубанова, Мерционова и Ареева (но как сумел уловить это боковым зрением?) понял: они не ожидали, что ему может быть столько лет. Но это и подсказало ему несколько следующих фраз… – Студент-заочник биологического факультета университета, перешёл с пятого курса на шестой, но на данный момент в академотпуске, работал санитаром в одной из городских больниц, сейчас пенсионер по инвалидности. Но в академотпуске – больше даже не по состоянию здоровья, а потому, что широко декларируемое возрождение духовности и бездуховность «лягушачьих» лабораторных работ – вещи всё-таки трудносовместимые… А почему в таком возрасте ещё только студент – думаю, поймут многие другие хронические абитуриенты, мимо которых приёмные комиссии тоже годами пропускали в вузы всевозможных демобилизованных, колхозных стипендиатов и прочих льготников, ничего потом не сделавших в науке – при том, что к абитуриентам-инвалидам никакого снисхождения не было… Ну, а теперь – собственно о событиях, происшедших со мной, и продолжающих серию тех, о которых было рассказано ранее. Итак, в моём случае всё начиналось с того, что я будто бы стоял у окна учебного корпуса университета с учебником политэкономии в руках, готовился к экзамену – и вдруг в какой-то момент почувствовал, что мысли начинают путаться от усталости, и до меня вообще с трудом доходит то, что я читаю. И как раз тут староста нашей группы подошёл ко мне и спросил, помню ли я определение, что такое общественно-экономическая формация…
