Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
– Но если другие нам не нужны, почему одиночество так невыносимо?
– Как вы думаете?
– Биология. Если бы нам всем нравилось быть одним, мы бы не стремились размножаться.
Лунде указал пальцем на висевшую позади него на стене стеклянную витрину с бабочками.
– Некоторые виды сходятся только для размножения.
– Тогда экономика. Сотрудничество повышает шансы каждого на выживание.
– Опять вы со своей экономикой. От экономики люди не сходят с ума. А от одиночества сходят. Я прав?
– Простите?
– Одиночество для вас – чувство довольно новое, верно, Боб?
Боб не ответил. Майк Лунде снова улыбнулся той улыбкой, которая казалась Бобу знакомой: какое-то смутное воспоминание из детства, которое никак не удавалось извлечь на поверхность. Звякнул колокольчик.
Вошёл мужчина. По костюму можно было подумать, что явился он прямиком из одного из небоскрёбов Даунтаун-Уэста. Боб подождал, пока посетитель объяснял, что хочет заказать чучело охотничьего трофея – чёрного носорога. Он слышал, что Лунде – лучший мастер в своём деле. Лунде вежливо отказался, объяснив, что носорогами не занимается. Когда мужчина стал настаивать и потребовал объяснений, Майк Лунде сказал, что просто не работает с видами, которым грозит исчезновение. Посетитель начал горячиться. Заявил, что получил разрешение властей Намибии: это было одно из пяти животных, которых там разрешают отстреливать за год. Добавил, что разрешение на ввоз у него тоже есть. Лунде его поздравил, и Бобу было трудно понять, иронизирует он или нет. Сказал, что чёрный носорог у таксидермистов в чёрном списке, каламбур непреднамеренный. Мужчина возразил, что ничего противозаконного не сделал, что за право охоты выложил на аукционе в Далласе четверть миллиона долларов, что деньги идут на сохранение чёрного носорога и что за хорошую работу он готов хорошо заплатить.
– Простите, – мягко, но твёрдо сказал Лунде. – А вот с другим животным – милости прошу.
Когда мужчина вышел, колокольчик звякнул сердито.
Майк Лунде вздохнул.
– Неужели нельзя было взять этот заказ? – спросил Боб.
– Может, и можно, – сказал Лунде. – От этических дилемм у меня всегда болит голова. Раз уж вы здесь, не поможете мне с той матёрой рысью?
Вместе они осторожно сняли со стены закреплённую на ветке рысь. Лунде побрызгал на её шерсть чем-то из бутылочки. Боб подошёл к стеклянной витрине с бабочками.
– Сколько им лет?
– Бабочкам отца? Сорок, сорок пять.
– Удивительно, как сохранился цвет.
– Мой дед говорил, что крылья бабочек не блёкнут, как другие мёртвые тела, что они словно воспоминания об умерших. С каждым годом краски становятся ярче.
Боб кивнул. Продолжал рассматривать бабочек, пока Лунде вытирал рысь салфеткой. Немного помедлил. Потом спросил:
– Почему вы решили, что я одинок?
Лунде ещё несколько мгновений вытирал шерсть и только потом ответил:
– По глазам. Всегда по глазам. Я увидел это, как только вы вошли. В ваших глазах было то же, что у Томаса. Утрата. Гнев. Отчаяние. Одиночество.
– Вы ему тоже об этом сказали? Что знаете о его одиночестве?
– Томасу? Он сам сказал.
– Что он говорил об одиночестве?
– Много чего. Что оно медленно сводит его с ума.
– А он безумен, как вы думаете?
Лунде пожал плечами.
– Похоже на то, разве нет? Нормальные люди других людей не убивают. Хотя то же можно сказать и о тех, кто убил его семью. Не думаю, что ваш человек лучше или хуже остальных. Ему просто не повезло. Его мир рухнул. Он говорил: больше всего его мучает, что эти идиоты не убили его – единственного, кто мог представлять для них угрозу.
– Да, – сказал Боб. – Я понимаю, о чём он.
– Поможете ещё раз?
Вернув рысь на место, они прошли в мастерскую, и Лунде продолжил работу. Боб уснул, прислонив голову к стене. Ему приснился сон. Тот же самый. Он держал пистолет и стрелял в крошечную голову, окружённую ореолом светлых волос, похожим на сахарную вату. Разбудил его голос Лунде, говорившего по мобильному:
– Да, уже выхожу.
Боб услышал женское щебетание на другом конце и увидел широкую улыбку на лице Майка Лунде.
– Тефтели? М-м, звучит заманчиво.
Он повесил трубку.
– Простите, – сказал Боб, выпрямляясь на стуле и вытирая слюну в уголке рта. – Ночь выдалась скверная.
– Вы крепко спали. Это хорошо.
– Я слышал про тефтели. С коричневым соусом, картошкой и гороховым пюре?
Лунде улыбнулся.
– Именно так. А у вас что?
– Угадайте.
Лунде склонил голову набок и посмотрел на Боба.
– Думаю, ужинать вы будете один и вам наплевать, где и что.
– В яблочко.
И тут Боб заметил, что Лунде колеблется. Словно раздумывает, не пригласить ли Боба к себе домой. Потом, возможно, увидел в его глазах предостережение и передумал.
– Ещё кое-что, – сказал Боб. – Вы говорили, что не знаете, есть ли у Гомеса телефон. Но ваш мобильный у него есть, он напечатан на визитке. Гомес знает, что мы его ищем, и, возможно, не рискнёт прийти сам, а позвонит.
Лунде кивнул.
– Вполне возможно.
– Можно ваш телефон на несколько секунд?
Лунде ввёл код, разблокировал телефон и протянул Бобу. Тот вышел в интернет и скачал приложение.
– С этим приложением можно одним нажатием записывать разговоры, а собеседник ничего не заметит. Невероятно, сколько всего звукотехники могут вытащить из голоса и фоновых звуков на такой записи.
– Вот как? – сказал Лунде.
Он скептически посмотрел на телефон.
– Во всяком случае, теперь такая возможность есть, если захотите, – сказал Боб. – И спасибо. Спасибо, что разрешили у вас посидеть.
К тому времени, когда Лунде запер за ним дверь, дождь кончился, но небо по-прежнему затягивали тяжёлые облака цвета выхлопных газов. Тротуары начали подсыхать. Боб вдохнул. Вспомнил детство и то, какими острыми были все ощущения, как даже самое незначительное могло почти ошеломить – например, особый запах, влажный вкус мокрого от дождя асфальта. Теперь не было ни запаха, ни вкуса. Он думал о глазах. О том, что проблема именно в глазах.
21
Саутдейл-молл, сентябрь 2022
Мы стоим на красном свете в Эдине – формально это уже другой город. Таксист, которого, как я успел выяснить, зовут Габриэль, говорит, что мэр Эдины, кажется, норвежского происхождения. Меня куда больше занимает другое: я не узнаю ничего вокруг. Куда делся мой Саутдейл-молл? Габриэль объясняет, что теперь торговый центр загородили новые здания, но он по-прежнему на месте, сразу за ними. Он смотрит на меня в зеркало.
– Почему вы выбрали именно эту историю? – спрашивает он.
– Я пишу о преступлениях, – отвечаю я.
– Ну, а я вожу такси, – говорит он. – Но ведь не еду в Нью-Йорк кататься по незнакомым улицам.
Я киваю. Колеблюсь. А впрочем, почему бы и нет? Кашляю.
– Герой этой истории, если его можно так назвать, был моим двоюродным братом. Наверное, я просто хочу, чтобы кто-нибудь рассказал его историю.
– Был? То есть он умер?
Я не отвечаю.
– На книгах разбогатели?
Я качаю головой.
– Но на жизнь хватает.
– И то хорошо. Вы всегда хотели этим заниматься? Писать о преступлениях?
– Нет. Я учился на священника.
– Правда? Разве это не странно? Священник пишет о жутких убийствах?
– Не так странно, как вам кажется. Может, слышали о Рональде Ноксе? Он был католическим священником. Это он сформулировал десять заповедей детективного жанра.
Габриэль качает головой.
– Вроде «не убий»?
Я невольно смеюсь.
– Вроде «убийца должен появиться в начале повествования, но читателю нельзя знать его мысли».
– И вы следуете этой заповеди?
– Нет, совсем не следую. Я показываю читателю мысли убийцы – какими, по моему представлению, они были в тот момент. Но я ведь пишу о реальном преступлении, тру-крайм, а не детектив. Да и заповеди Нокса не стоит принимать всерьёз. Пятая гласит, что в истории не должно быть китайца.77
В оригинальной формулировке Нокса – Chinaman, устаревшее и пренебрежительное обозначение китайца.
[Закрыть]
– А в вашей истории есть китаец?
Приходится задуматься.
– Нет, пожалуй, нет.
Загорается зелёный, и Габриэлю приходится сосредоточиться на дороге.
И оказывается, он прав: ещё мгновение – и мы на месте.
Я узнаю эти приземистые здания и огромные парковки вокруг. В детстве Саутдейл-молл казался мне целой вселенной. Лишь повзрослев, я понял, что он не особенно велик – например, по сравнению с Вест-Эдмонтон-моллом, который больше самого маленького государства в мире. Но открытие Саутдейла в 1956 году положило начало такому устройству городской жизни, которое вскоре стало характерным для всей страны, а со временем – для всего западного мира. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший Саутдейл и ещё полсотни торговых центров, бежал из Австрии, когда Гитлер аннексировал её в 1938 году. В Нью-Йорк он приехал с восемью долларами, без английского, зато с архитектурным образованием и идеей строить небольшие городские центры, где рядом с жильём будет всё необходимое для жизни: почта, булочные, полицейские участки, школы. Но, как гласит старая поговорка, благими намерениями вымощена дорога в ад, и была очевидная ирония в том, что убеждённый социалист и сторонник городской жизни Грюн оказался архитектором, ответственным – по мнению моего дяди – за постепенное разрушение Миннеаполиса его детства: живого, оживлённого центра с процветающей деловой, культурной и общественной жизнью. Для дяди торговые центры Грюна были паразитами, которые высасывали из городов жизнь, оставляя после себя умирающий организм, задыхающийся от выхлопных газов и преступности, от нехватки общественного транспорта и простого повседневного человеческого общения; нагромождение холодных замков из камня и стекла, занятых конторами, где люди работали, но откуда бежали, едва заканчивался рабочий день. Помню, как-то дядя сказал отцу, что торговые центры вроде Саутдейла плодят психопатов, что бы это ни значило. Как бы то ни было, дядю, наверное, несколько примирила с Грюном новость о том, что тот раскаялся в своих грехах и во искупление вернулся в Австрию, где жил и работал над пешеходными зонами в центре Вены, а за два года до смерти публично выразил сожаление о том, во что превратились его торговые центры.
А я торговые центры люблю.
Никому в этом не признаюсь, но во мне до сих пор просыпается детский восторг, когда я вхожу в эти буйно расцвеченные джунгли, где всё кричит, всё на тебя охотится, а муравьиные колонны людей поднимаются по эскалаторам навстречу новым мирам. Как в компьютерной игре. Там, где дядя и отец видели пошлое торгашество, я испытываю радость от погружения в тёплую какофонию красок и звуков, от прогулки по Эдему искушений и греховных соблазнов. Чувствуешь, какой могла бы стать твоя жизнь, будь у тебя та или эта вещь, переживаешь волнительное предчувствие грехопадения библейских масштабов, даже если в кармане ни кроны, ни доллара.
Мы останавливаемся на парковке, и я выхожу. Под деревьями на дальнем её краю стоят шестеро женщин в красных футболках с плакатами. Я подхожу к ним. Они объясняют, что бастуют: работают медсёстрами в женской больнице через дорогу. Я показываю на многоэтажную парковку возле больницы и спрашиваю, не могут ли они рассказать, что там произошло.
– А что произошло? – спрашивают они.
Я объясняю, но об этом случае они не слышали. Шесть лет – большой срок, говорят они. До пандемии, до Флойда – совсем другое время.
Я благодарю их и отхожу. Закрываю глаза за тёмными очками и глубоко вдыхаю, может быть, в надежде вдохнуть воздух детства. Запах выжженных солнцем полей Миннесоты в открытых окнах машины и дым от сигары отца за рулём. Но прежде всего – запах свежеиспечённых пончиков из Саутдейл-молла.
22
Пустыня, октябрь 2016
Над пустыней лежал плоский свет. Огромная пустыня, которую я пересекал в одиночестве. В этом однообразном, безжизненном пейзаже я не видел ни одного человека, вообще никаких признаков жизни. Хотя машины, конечно, тоже признаки жизни. И эта парковка. А что, если мгновение назад какой-нибудь великодушный Иегова унёс вихрем на небеса всех людей на земле, кроме меня? Да и ладно, я бы не стал от этого ещё более одиноким. Это была первая мысль после пробуждения и последняя перед сном: я одинок. Иногда оно вполне меня устраивало, но порой одиночество и тяжесть пустоты становились такими, что, казалось, вот-вот меня раздавят. Но я не мог этого допустить. Пока не мог. Сначала надо было сделать то, что я должен. Только это теперь и поддерживало меня, только ради этого стоило вставать по утрам. Выходить из дому. Есть то, что лежит на тарелке. А потом, когда с этим будет покончено, – что тогда? Тогда эта вечность закончится. Тогда мы снова будем вместе, любимая. И обретём покой. Вечный покой. И я шёл дальше.
Было пасмурно, а в эту пору осени к шести вечера, когда он обычно уходил с работы, уже заметно смеркалось.
Вдруг я увидел женщину. Она стояла у своей машины с открытым багажником. Полная, запыхавшаяся, и я понял, что по дороге через пустыню она опиралась на доверху набитую тележку, как на ходунки.
– Здравствуйте, – сказал я.
Грузное тело вздрогнуло от неожиданности, женщина повернулась ко мне. Я увидел панику в её глазах. Потом облегчение.
– Ох, слава богу, – простонала она.
Она ничего не сказала, но я и так знал: сперва она решила, что я чернокожий. Латиноамериканец, наверное, пугал чуть меньше. Совсем чуть-чуть. Я улыбнулся.
– Вам не нужна помощь?
– Спасибо, я справлюсь, – ответила она с таким видом, что сразу становилось ясно: помощь ей как раз нужна. Она уставилась на моё лицо, потом на руки. Я пошёл дальше.
Не сразу удалось заметить большую синюю машину, хотя я знал, где она обычно стоит, и держал направление по осветительной мачте в центре парковки. Шевроле-сильверадо «Хай-кантри» с двухрядной кабиной. Я заглянул на водительское место. Отметил, что подголовник стоит на обычной высоте. Сиденье не слишком выдвинуто вперёд и не слишком отодвинуто назад. Рукавом куртки я стёр дождевые капли с лобового стекла, достал рулон широкой белой клейкой ленты и оторвал три полоски. Наклеил их на стекло с водительской стороны, под самой крышей. Получился белый квадрат примерно три на три дюйма. Я посмотрел на часы. Половина шестого. У меня было полчаса.
23
Колесо фортуны, октябрь 2016
Боб остановил вольво у обочины перед баром «Берни». Таблички «Счастливый час» на тротуаре не было. Он барабанил пальцами по рулю, глядя на жёлтый свет за жалюзи. Значит, теперь там что? Несчастливый час? И насколько несчастна будет Крисси Хайнд, если он объявится снова так скоро? Выяснить можно было только одним способом.
Мужчина за стойкой больше походил на вышибалу, чем на бармена.
– Где Лиза? – спросил Боб.
– Её сегодня нет.
– Я вижу, что её нет. Я спросил…
– Я слышал, что вы спросили, мистер. Вам налить чего-нибудь?
Боб дышал открытым ртом. Почувствовал, как в голове начинает шуметь. Положил на стойку полицейское удостоверение.
– Здесь будете отвечать на мои вопросы или в участке?
Бармен изучил удостоверение, наливая пиво в бокал.
– У неё ребёнок заболел, она дома, – сказал он. – У неё неприятности?
Нет, подумал Боб. Схватил удостоверение и вышел.
Вернувшись в вольво, он несколько раз ударился лбом о руль.
Это у меня неприятности.
Набрал «Э». Потом «Л». С удивлением посмотрел на «И» и «С», а потом вспомнил, что вчера вечером удалил её из контактов. Увы, номер он всё ещё помнил.
– Стэн.
Голос был низкий и спокойный.
То, что Стэн взял телефон Элис и просто назвал своё имя, говорило по меньшей мере о двух вещах. Во-первых, Элис доверяла ему свой телефон, чего с Бобом никогда не бывало. Во-вторых, Стэн знал, кто звонит, и был готов к столкновению. Боб мог потереть телефон о бедро и притвориться, будто случайно набрал номер из кармана. Но шум в голове уже завладел им – теперь решения принимал шум.
– Добрый вечер, бугай. Элис там?
– Она просила тебя не звонить, Боб.
Боб завыл в трубку. Он не понял, что произошло: на мгновение потерял себя, а когда пришёл в себя, телефона в руке не было. Он нашёл его и увидел паутину трещин в углу экрана. Стал набирать. Не мог, не мог он сейчас оставаться один. Надо было… У них были только имена, а фамилиями служили места, где он впервые с ними встретился, обычно бары. Например, судя по всему, он знал двух сестёр по фамилии Риверфронт.
– Кэрол.
– Привет, Кэрол. Это Боб.
Молчание.
– Боб Оз.
– Я вижу. Прикидываю, что бы тебе сказать.
– Вот как?
– Я знаю, что на следующий день после меня ты трахнул мою подругу.
– Правда? То есть… – Боб посмотрел на телефон. – Тоня Рив… Тоня – твоя подруга?
– Тоня? Ты и Тоню трахнул?
Боб прижал ладонь ко лбу.
– Ладно, Кэрол, я в немилости, и поделом. Я не ради секса звоню. Мне просто надо с кем-нибудь поговорить. Ну, выпить где-нибудь кофе.
Боб услышал хриплый, горький смех, который оборвался яростным:
– Ты больной?
– В смысле венерически или как-то иначе?
Он так и не узнал, понравилась ли ей шутка: она уже повесила трубку.
Он пролистал список вниз. Прокрутил имена указательным пальцем, как крутят колесо фортуны. Список остановился, и взгляд зацепился за имя. Дори Энвил. «Энвил» – бар, это он помнил, а Дори – нет. Значит, ничего особенно памятного не было. Но именно это ему сегодня и требовалось: женщина, с которой не чувствуешь себя обязанным трахаться. Он нажал кнопку вызова.
– Привет, Боб! Наконец-то!
Боб замялся. Судя по голосу, ей запомнилось больше, чем ему. Возможно, захочет повторения. С другой стороны, от встречи она, похоже, не откажется.
– Привет, Дори.
– Соскучился? – Голос у неё был неестественный, с переливами, словно взрослая женщина изображала ребёнка.
– Ужасно, – сказал Боб и заметил, что невольно скопировал осторожную иронию Майка Лунде.
– Тогда почему не звонил?
– Понимаешь, я потерял твой номер и…
– Умора! Я так и думала! – Смех был таким высоким, что Бобу показалось, будто мозг режут циркулярной пилой. – Поэтому я и прислала тебе сообщение со своим номером, Боб.
– Да?
– Да! – Смех затих. – Зачем же ты врёшь?
Боб вдохнул. Как же он устал. Устал, вымотался. Вымотался от Боба Оза.
– Честно говоря, Дори, а честным я бываю нечасто, я вру, потому что так, чёрт побери, куда приятнее. И советую тебе считать очевидную ложь чем-то вроде спасательного круга. Ухватишься за него – и мне не придётся унижать тебя, объясняя, что ты просто оказалась недостаточно интересной.
Долгая пауза. Потом смех-пила снова врезался ему в мозг.
– Умора, Боб!
– Спасибо. Как дела, Дори?
– Неплохо. Я дома одна. Хочешь приехать?
Боб уже собирался согласиться, но что-то его удержало. Дори, Дори, Дори. Чего он никак не мог вспомнить? Психованная? Недотрога? Прилипчивая? Триппер? Муж? Впрочем, сейчас всё это было неважно.
– Ну же, Боб.
– Э-э…
– Слушай, меня заводит, когда ты набиваешь себе цену, Боб. Но я знаю, что ты меня хочешь. И сделаю всё, что скажешь. Только скажи.
– А фрикадельки в коричневом соусе умеешь готовить?
– А?
– Ничего. – Дори, Дори… – А почему ты говоришь, что дома и одна?
– Ну, ты-то должен знать.
– Я?
– Это же ты отправил Тони в больницу.
Та самая Дори. Боб сглотнул.
– Как… как он?
– Тони? Не очень. Ты сломал ему нос и челюсть.
Он услышал её вздох. Звон льдинок о стекло.
– Мне, конечно, жалко Тони, но как же мне нравится, что ты за меня дрался, Боб. За меня, да. Хотя он гораздо крупнее!
Теперь Боб услышал, что у неё заплетается язык, и уловил слёзы в голосе.
– Дори, я тут вспомнил: у меня сегодня боулинг.
– Тогда после боулинга.
– Турнир. Допоздна.
На том конце замолчали. Он услышал, как она шмыгнула носом.
– А завтра?
– С удовольствием, но, кажется, у тебя на завтра планы, Дори.
– У меня?
– Пойдёшь к Тони в больницу и скажешь, что больше никогда не причинишь ему боли.
Дори горько рассмеялась.
– Умора, Боб.
– Может, да, а может, и нет. Но за тебя дрался он, Дори. Не я.
В наступившей тишине он слышал её всхлипы. Дождался, пока они стихнут. Льдинки звякнули о стекло. Она откашлялась и заговорила чуть ниже, своим обычным голосом.
– Удачно тебе поиграть, Боб.
Боб Оз ехал.
Он не знал куда, знал только, что не домой, в Филлипс. И не к Элис в Купер. Музыка надоела, и он выключил её. Включилось радио. Боб понял, что попал на дискуссию: звучный голос мэра Миннеаполиса Кевина Паттерсона заявлял, что право владеть оружием – это право защищать свою семью, своих детей, точно так же как его позиция по абортам основана на праве защищать плод.
– Но, господин мэр, – сказал ведущий, – известно ли вам, что в нашей стране, где оружия больше, чем взрослых людей, по данным за 2010 год каждый час подстреливают ребёнка или подростка? Что от несчастных случаев с оружием дома погибает больше детей – по одному каждые два дня, – чем всё оружие в нашей стране вместе взятое спасает?
– Да, конечно, Саймон, я знаю эту статистику. Но, во-первых, её составляют ненавистники свободы…
– Это данные исследования самого Конгресса…
– …а во-вторых, дело не в этом. На дорогах гибнет больше людей, но я ещё не слышал, чтобы кто-нибудь предлагал запретить автомобили.
– Но, может быть, теоретически стоило бы это обдумать, если число погибших в авариях станет достаточно большим?
Мэр рассмеялся.
– Думаю, ключевое слово здесь – «теоретически», Саймон. А я, как вам известно, мэр-практик, я мыслю и действую исходя из практических соображений. И последовательно придерживаюсь принципа. Если из-за запрета оружие останется только у преступников, не значит ли это, что мы лишаем наших граждан права защищаться? Какое право отнимем следующим? Голоса?
– Поэтому вы приняли приглашение открыть ежегодный съезд Национальной стрелковой ассоциации? Или дело в сорока тысячах долларов, которые они жертвуют на вашу предвыборную кампанию?
– По целому ряду вопросов наши взгляды с Национальной стрелковой ассоциацией совпадают, так что принять приглашение было естественно. И по этой причине, и потому, что конференция привлечёт в Миннеаполис множество людей, а такая реклама полезна нашему городу.
Боб выключил радио и позвонил Кей Майерс.
– Да, Боб?
– Извини, что так поздно. Не хочешь выпить кофе?
– Зачем?
– Не знаю. Поговорить о деле Гомеса. Если у тебя ключи, я мог бы ещё раз осмотреть его квартиру. Вдруг он возвращался.
Вздох Кей Майерс прозвучал как капля, упавшая в колодец.
– Даже если бы ключи были у меня, тебя отстранили от службы. Что ты затеял, Боб?
– Вот это, – сказал Боб, – чертовски хороший вопрос.
Они закончили разговор.
Боб порылся в памяти. Он привык запоминать сведения с помощью ассоциаций. Иногда получалось, иногда нет, как с Дори. Актёр, сыгравший безумного капитана, плюс человек, который и в самом деле безумен. Грегори Дюпон. Просто.88
Ассоциация Боба: Грегори Пек сыграл капитана Ахава в фильме «Моби Дик»; Джон Дюпон – американский миллионер, осуждённый за убийство.
[Закрыть]
