Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"

33
Порно, октябрь 2016

Я стоял, подняв лицо к небу и закрыв глаза от яркого утреннего солнца. Ещё было тепло, но на рассвете лужи покрывала тонкая корочка льда. Я вдохнул воздух, ощутил, как расправляются лёгкие, понял: тело готово. Почувствовал лёгкое давление шприца с длинной иглой в нагрудном кармане. Снова открыл глаза.

Стадион «Ю-Эс-Банк».

Он был похож на корабль. Нет, на подводную лодку. Или на чёрный айсберг. Я стоял на «Медтроник-плазе», рядом с большим кораблём викингов, и смотрел на чёрный цинковый фасад. За ним ждали зрителей шестьдесят тысяч кресел. Стеклянная крыша стадиона не давала замёрзнуть болельщикам Национальной футбольной лиги. Отношение к нему было неоднозначным – и пока строили, и после открытия летом. Одни его ненавидели и говорили, что старый стадион «Метродоум» ни за что не следовало сносить. Но так всегда бывает с местами, о которых у людей остались хорошие воспоминания. Ночью я хорошо спал в лесу, со своими воспоминаниями. Мне это было нужно. Нужно, чтобы сохранять спокойствие.

Я видел автобусы WCCO-TV и KSTP, видел, как разматывают кабели, готовясь к прямой трансляции: завтра мэр Паттерсон откроет съезд Национальной стрелковой ассоциации. Я обошёл стадион, и меры безопасности показались безупречными. Попасть внутрь без соответствующей аккредитации было невозможно, над каждым входом висели камеры. Особенно здесь, на «Медтроник-плазе», где на следующий день будет стоять в очередях большая часть публики.

Я снова закрыл глаза.

Увидел, как стоит мэр: все взгляды обращены на него, все камеры наведены на него. То, как застывает его лицо, когда в него попадают. Хаос. Полный беспорядок. Топот бегущих ног. Сирены. Весь этот механизм, которому мы доверяем, который, как мы верим, способен защитить и спасти нас и тех, кого мы любим, приходит в движение. Но вместе с тем – уверенность: что бы теперь ни сделал любой из нас, уже поздно. Моё отчаяние наконец стало и их отчаянием.

Кей Майерс сидела в кабинете Уокера и смотрела в спину суперинтенданту, стоявшему перед жалюзи.

– Как вам наш город? – спросил он.

Кей задумалась. Он не так уж отличался от того, откуда она приехала. Примерно такой же климат, озёра, такая же пёстрая смесь людей, такой же плоский ландшафт. Понадобилось время, чтобы заметить мелкие различия в неписаных правилах общения: например, миннесотскую любезность – приветливую, вежливую оболочку, за которой скрывались боязнь открытого конфликта и пассивная агрессия. Но хотя здесь люди были чуть более замкнутыми и чуть менее прямыми, чем в её родном городе, в целом ей попадались порядочные, честные люди. Конечно, не те, с кем она сталкивалась, расследуя большинство убийств, но, подозревала Кей, это верно для любого города.

– В общем, мне здесь нравится, – сказала она.

– Хорошо, – сказал Уокер, не оборачиваясь. – Может, он не так привлекателен, как Чикаго, но, на мой взгляд, это город, устремлённый в будущее. Город, где люди готовы мыслить по-новому. Где такой человек, как вы, может хорошо жить и сделать достойную карьеру.

Кей неловко поёрзала на стуле. Не то чтобы она ожидала такого поворота беседы, но и полной неожиданностью он не стал. Она, как говорится, улавливала сигналы.

– Я узнал, что мою кандидатуру рассматривают на пост начальника следственного управления, – сказал Уокер. Пальцами раздвинул две полоски жалюзи. – А значит, кому-то придётся занять этот кабинет. Будет объявлен конкурс, и решать, кто получит место, будут другие. Но если я порекомендую своего сотрудника, это, разумеется, будет иметь вес. Немалый вес, скажем так.

Не видя причин отвечать, Кей молчала.

– Конечно, когда уходящий начальник кого-то рекомендует, это связано с определённым риском, – сказал Уокер. – Если со временем выяснится, что с рекомендованным человеком что-то, скажем так, не в порядке, это, естественно, бросит тень и на того, кто дал рекомендацию. Вот сейчас, например, начальник полиции наседает на меня из-за проблем с детективом Озом. Мне нужно знать, Майерс, что от вас сюрпризов не будет.

– Понимаю, – сказала Кей.

Уокер повернулся к ней.

– Понимаете?

– Да.

Уокер широко улыбнулся.

– Вы далеко продвинулись, Майерс. Неплохо для девочки из Энглвуда. Но это ещё не предел. Вы можете стать примером для других девушек из таких мест, как Энглвуд. Перед вами открыт путь. Помешать может только одно: если оступитесь и упадёте.

Кей кивнула.

– Не буду вас больше задерживать, Майерс. Вижу, вам уже не терпится вернуться к работе.

Следуя к своему столу, Кей гадала, что для Уокера было важнее внушить ей: обещание или предостережение. По пути заглянула в кабинет, где шёл ремонт. Красить ещё не закончили, банки с краской стояли на месте, но у маляра, видно, был выходной. На стуле лежало что-то похожее на бурого пушистого грызуна, хотя, скорее всего, это была варежка. Кей чуть не спросила у дежурных, когда вернётся маляр, но передумала. Подходя к столу, увидела, как Олав Хансон торопливо выходит из-за перегородки между их столами, на ходу надевая пиджак.

– Куда это он так несётся? – спросила она у Джо Кьоса: на экране его компьютера шла игра в покер.

– В видеоцентр, – сказал он. – Гомеса видели у стадиона «Ю-Эс-Банк».

Кей схватила пиджак и побежала к лифтам.

– Эй! – крикнула она, когда двери уже закрывались. – Подождите!

Между блестящими створками просунулась волосатая рука, и двери лифта снова разошлись.

Кей вошла, благодарно кивнула мужчине с волосатыми руками и посмотрела на Олава Хансона, стоявшего у задней стенки. Встала рядом с ним.

– Почему ты мне не сказал про Гомеса? – тихо спросила она.

– Пытался, но тебя не было на месте, – так же тихо ответил он.

Кей медленно кивнула, пытаясь прочесть что-нибудь на его раскрасневшемся лице.

– Ну, теперь я здесь, Хансон.

– Хорошо, – сказал он.

Когда Кей и Олав Хансон выскочили из машины возле корабля викингов у стадиона «Ю-Эс-Банк», там уже стояли три полицейские машины.

– Ну? – спросил Хансон у полицейского, который их ждал.

– Его здесь нет.

– Какие камеры его засекли?

– Все наружные, по всему периметру стадиона. Похоже, он дважды обошёл его кругом, а потом смылся.

– Дважды? – сказала Кей. – Он что-то замышляет.

Кей посмотрела на два телевизионных автобуса, припаркованных у одного из входов. Мысль сорвалась с языка, едва успев оформиться:

– Паттерсон.

– Что? – Хансон уставился на неё.

– Паттерсон завтра открывает здесь съезд Национальной стрелковой ассоциации. Гомес нацелился на мэра.

– Ты с ума сошла?

– По-моему, с ума сошёл Гомес, – сказала она и достала телефон. – Подумай. Тут есть закономерность. Он начинает с малого и идёт к большему. Как круги по воде.

– Кому звонишь?

Прежде чем Кей успела ответить, на другом конце сняли трубку.

– Мэрия Миннеаполиса.

– Детектив Кей Майерс, полиция Миннеаполиса. Соедините меня с тем, кто отвечает за безопасность мэра.

Пока она ждала, Хансон ответил на входящий звонок.

– Гомеса снова видели, – сказал он ей. – Недалеко отсюда.

Я слышал, как приближаются сирены. По обеим сторонам улицы, на которой я стоял, тянулись невысокие двухэтажные дома. На противоположном тротуаре мужчина в меховой шапке торговал с тележки. На вывеске значилось: «Келбаса старовейска» – польские колбаски. Когда я раньше приходил сюда осмотреться, купил у него одну такую, в форме подковы. Её подавали с капусняком, чем-то вроде квашеной капусты. Очень вкусно. За тележкой находился вход в кинотеатр с большой вертикальной вывеской из красных неоновых букв: «РИАЛЬТО». Сирены стали ближе. В одной или двух машинах их выключили. Может, рассчитывали застать меня врасплох. Я вдохнул запах колбасок, варёной капусты, выхлопных газов и тестостерона. Потом перешёл улицу.

Полицейский Фортуне вёл машину и слушал женский голос в наушнике: тот непрерывно сообщал, где программа распознавания лиц в последний раз обнаружила Гомеса. Фортуне знал: она может переключиться и на отдельную камеру, чтобы проследить, куда он направляется, пока остаётся в кадре.

– Спасибо, мы на месте, – сказал Фортуне, со скрипом тормозов останавливаясь у тротуара рядом с дымящейся тележкой с колбасками и перепуганным торговцем. Обернулся к двум детективам на заднем сиденье и увидел, что оба уже достали табельные пистолеты.

– Камера только что засекла, как он вошёл в это здание, но мы… э… Наверное, стоит дождаться спецназа?

– Нет, – хором ответили детективы, открывая двери и выскакивая наружу.

Когда Бетти Джексон, кассирша «Риальто», увидела, как к её окошку приближаются двое с пистолетами и жетонами полиции Миннеаполиса, её охватило дежавю. Из всех сотрудников кинотеатра только она работала здесь ещё с семидесятых, когда король миннеаполисской порнографии Феррис Александер прибрал к рукам обветшавший «Риальто» и начал крутить порно. Разрешения на такие показы у кинотеатра не было, но полиция устраивала облавы лишь по прямому требованию городского совета: слишком многие из своих были здесь постоянными зрителями. В конце концов порноимперия Ферриса Александера рухнула, а сам он сел за уклонение от налогов, но «Риальто» сумел выжить без него, хотя по всей стране порнокинотеатры закрывались: рынок постепенно захватывали домашнее видео и интернет. «Риальто» зарабатывал немного, но хватало, чтобы держаться на плаву. И законов, позволявших властям закрывать кинотеатры, как в семидесятые, больше не существовало. Самое большее – требовать, чтобы они располагались за пределами определённых городских зон, свободных от порно. В «Риальто» показывали главным образом шведскую, датскую и немецкую порнографию шестидесятых и семидесятых: в основном классику и немного подпольного кино. То, чего в сети не найдёшь. Но ничего экстремального: ни животных, ни несовершеннолетних, ни испражнений, ни жёсткого садомазо. Просто трах. Как правило, для одной и той же публики: белых мужчин за шестьдесят, скорее всего семейных, которым не хотелось смотреть порно дома в интернете. Или просто одиноких мужчин, которые не узнавали женщину своей мечты в глянцевой сетевой порнографии. Здесь ещё можно было увидеть скандинавских девушек с волосами на лобке и без силикона – такими, какими зрители помнили девушек своей молодости. Смесь скабрёзности тех времён, когда порнография ещё не стала законным бизнесом, и невинности эпохи, когда ещё сохранялась толика стыдливости. Так что во всех отношениях это был респектабельный кинотеатр для взрослых, разве что географически находился в сером секторе: половина здания попадала в установленную городским советом зону без порно, другая – нет. К сожалению, экран находился как раз в первой половине. Но Бетти быстро поняла, что дело не в этом. Увидела лёгкую растерянность в глазах полицейских, когда до них дошло, куда именно они собираются войти.

– Простите, – сказала чернокожая полицейская, пока Бетти пыталась припомнить, когда в последний раз слышала от кого-то из полиции Миннеаполиса такое вежливое начало фразы, – этот человек только что сюда заходил?

Женщина опустила пистолет и поднесла к окошку мобильный телефон.

Бетти посмотрела на снимок на экране. Обычно она не разглядывала посетителей: им это не нравилось. Вместо этого сосредоточивалась на руках, просовывавших деньги в маленькое окошко. Только если руки казались детскими, а не взрослыми, поднимала глаза и решала, прогнать посетителя или попросить документ. Но человек на фотографии сделал нечто почти неслыханное: заговорил с ней. Сказал, что ей стоит попробовать польские колбаски, которые продают прямо у входа. Словно хотел, чтобы она подняла глаза и его увидела. А поскольку Бетти, которой шёл семьдесят восьмой год, уже не подозревала мужчин в попытках к ней подкатить, она посмотрела на него. Это был тот самый человек, которого она сейчас видела на экране в руке полицейской. Никаких сомнений.

– Он внутри, – сказала она, кивнув на дверь в сам кинозал. Дверь была маятниковая, без ручек с обеих сторон. Не из соображений пожарной безопасности, а потому, что такую дверь можно толкнуть ногой или плечом и не трогать ручку, которой, есть все основания подозревать, только что касалась рука, незадолго до того касавшаяся чего-то, с чем тебе совсем не хочется соприкасаться. Даже через посредника.

– Выключите фильм и включите свет в зале, – сказала полицейская.

– Без ордера на обыск я не могу… – Бетти осеклась, увидев взгляд женщины. За её спиной уже стояли трое полицейских в форме, все с оружием наготове. Бетти нажала кнопку переговорного устройства – ещё одной реликвии семидесятых – и вздохнула, словно такое случалось каждый день, хоть и вызывало сожаление:

– Мел, останови фильм и включи свет. Полиция пришла.

Кей толкнула дверь в зал ногой, продолжая держать пистолет обеими руками. На записи камеры у Гомеса вроде бы ничего в руках не было, но это ещё не значило, что он безоружен. Стоя в задней левой части зала, она успела заметить на экране бледную волосатую пару, самозабвенно предававшуюся своему занятию, а потом переключила внимание на редкие мужские силуэты среди сотни почти пустых кресел.

– Полиция! – крикнула она во весь голос. – Всем оставаться на местах!

В эту самую секунду фильм начал замедляться, шлепки и сладострастные стоны стали ниже и тише, словно участники вдруг потеряли интерес. Но зрители, как ни странно, никак не отреагировали. Ни недовольного ворчания, ни криков досады или злости. Зато в темноте, в те две секунды между выключением проектора и включением верхнего света, Кей заметила движение. Справа от экрана в зал скользнул прямоугольник света. Открылась дверь. Над ней зелёная надпись: «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД». Потом дверь закрылась.

Кей отреагировала мгновенно. Побежала вниз по ступенькам, Хансон – за ней. Пронеслась между первым рядом и экраном, мимо мужчины, всё ещё пытавшегося застегнуть штаны, толкнула дверь запасного выхода и вывалилась на дневной свет.

Мельком увидела спину, исчезавшую за углом дома. Бросилась следом. За угол, в переулок, за следующий угол – и снова та же исчезающая спина. Бежала. Бежала, как когда-то по переулкам вокруг старого дома в Энглвуде. Убегала от других детей. Бегала в школу и обратно. Бежала, как в ту ночь, когда ей было одиннадцать и отец вломился в дом украсть деньги, но она оказалась проворнее: выхватила мамины деньги из-под кровати и выпрыгнула в окно. Бежала, а отец бежал следом. Бежала изо всех сил, но чувствовала, как он, словно неуклюжий зомби, её нагоняет. А когда добежали до собачьего двора за домом Дженкинсов, он был уже совсем рядом. Она чувствовала, как пальцы хватают её за подошвы, пока перебиралась через сетчатый забор, к счастью, высотой всего в шесть футов. Будь выше, она бы не смогла: ноги у неё были сильные, но руки – тонкие и слабые. И всё-таки смогла. Когда приземлилась по ту сторону, из будки выскочил пёс, похожий на помесь питбуля с немецкой овчаркой, рыча и брызгая слюной. Оскалившись, бросился на чужака. Не на неё, которая так часто заглядывала по дороге из школы и угощала его чем-нибудь из коробки с обедом, а на сетку и мужчину по ту сторону, угрожавшего ей. Она видела, как отец отступил на безопасное расстояние. И сквозь яростный лай слышала поток проклятий, от которых пыталась отгородиться. Ведь хотя она знала, что отцу до безумия нужна доза, и ненавидела его, слова были как кислота: прожигали кожу, и смыть их было нельзя. Так они и стояли, дочь и отец, по разные стороны забора, а между ними чужой пёс. Она плакала. Слышала, как отец сменил тон и принялся выпрашивать деньги, а когда не помогло – сдался и тоже заплакал. В доме Дженкинсов зажёгся свет, и отец развернулся и убежал. Странно: потом, вспоминая детство, она не могла припомнить ни одного случая, когда чувствовала бы такую близость к отцу, как в ту ночь, когда они стояли лицом к лицу, каждый со своим отчаянием.

Кей снова потеряла из виду спину бегущего впереди, но услышала треск. Так человек прыгает на деревянный забор. Выскочила из-за угла, увидела – точно, участок обнесён забором из досок – и мельком заметила руки, исчезнувшие по ту сторону. Подгадала шаг и прыгнула. Зацепилась кончиками пальцев за верхний край, попыталась подтянуться, но сорвалась и упала. Пока поднималась, чуть поодаль снова затрещало. Другой забор. Ругань. Должно быть, повыше. Подбежал Олав Хансон с перекошенным лицом.

– Через следующий он не может перелезть, – сказала Кей. – Если переберёмся через этот, он наш! Подсади меня.

– Мне проще его взять, – сказал Хансон. Убрал пистолет в наплечную кобуру, примерил к забору свои шесть футов четыре дюйма, ухватился за верх и попытался подпрыгнуть. Едва оторвался от земли. Со стоном боли осел на доски.

– Чёртово колено, – прошипел он сквозь зубы. В голосе было столько отчаяния, что Кей на миг его почти пожалела. Заметила у стены дома хлипкий фруктовый ящик, вытряхнула из него цветочные горшки и поставила к забору на торец.

– Я сам! – сказал Хансон. Оттолкнул Кей и встал на ящик. Оказался так высоко, что, поняла Кей, уже видел, что за забором. Вдруг ящик затрещал и зашатался.

– Держи! – крикнул Хансон Кей, вытаскивая пистолет.

– Держу, да перелезай ты уже, чёрт возьми!

– Не шатай! У него пистолет!

Кей пригнулась и навалилась на ящик. Тут Хансон быстро выстрелил три раза подряд.

– Не стреляйте! – донеслось с той стороны. – Ради бога, не стреляйте!

Кей отступила и пнула ящик. Он опрокинулся, а вместе с ним и Хансон.

– Какого хрена? – прорычал он, лёжа на земле.

Кей поставила ящик и забралась на него. По ту сторону был двор, зажатый со всех сторон. Она ухватилась за верх забора, перебросила тело и приземлилась на четвереньки, как кошка. Достала пистолет, дважды крикнула: «Полиция!» – и пошла к дрожащему мужчине, который сжался у деревянного забора прямо под граффити «Чёрные волки». Обеими руками он прикрывал голову.

– Полиция! – повторила Кей, держа его на мушке. – Руки покажи! Живо!

Мужчина поднял руки над головой, словно в молитве, но голову по-прежнему вжимал в плечи.

– Покажи лицо! – Кей остановилась в шести футах от него: достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить, если он нападёт, и достаточно близко, чтобы наверняка не промахнуться.

Мужчина поднял голову. По щекам текли слёзы.

– Пожалуйста! – всхлипнул он. – Смилуйтесь, и Господь смилуется над вами!

Кей смотрела на него. Узнала сразу, хотя видела это лицо только по телевизору и на снимках. Тихо выругалась, достала телефон и набрала номер, который ей дали в полицейской машине. Ответили сразу:

– Фортуне.

– Майерс. Ты ещё контролируешь зал?

– Ага.

– Хорошо. Никого не выпускай, понял?

– Не взяли его?

– Взяли. – Она набрала воздуха. – Только это не он.

– Не Гомес?

– Нет, это… – Она снова посмотрела на лицо. Белый мужчина за пятьдесят, мальчишеский чуб, большие очки, какой-то блестящий костюм. Не то чтобы она часто смотрела телепроповедников, но это лицо было почти так же известно, как лицо Джима Бейккера1212
  Джим Бейккер (Jim Bakker) – популярный американский евангелист-проповедник.


[Закрыть]. – Другой. Сейчас вернёмся.

Она присела перед мужчиной на корточки.

– Если обыщу вас, найду оружие?

Мужчина покачал головой.

– Верю, – сказала она. – Но неподчинение приказу полиции во время рейда на незаконный киносеанс – уголовное преступление. Вы ведь это знаете? Или не знаете, пастор?

Кадык мужчины заходил вверх-вниз, на лице был ужас. Но стоило ему открыть рот, слова полились потоком.

– Все мы грешники, сестра. Но Иисус Христос, Господь наш, даровал нашим сердцам силу и милосердие, чтобы прощать. Я послан на землю творить дело Божье. Как Иисус Христос, Спаситель наш, я иду к грешникам туда, где они грешат. – Тот же елейный, нараспев, почти гипнотический голос, который так претил ей с телеэкрана. – Но мы знаем: не все поймут и постигнут это. Поэтому умоляю вас отпустить меня и не упоминать моё имя в… э… средствах массовой информации, чтобы я мог продолжить служение Богу. И сегодня вечером я вспомню имена вас обоих, добрых граждан, в молитвах и беседах с Господом нашим. И Он отворит вам врата рая.

– Спасибо, но я неверующая, пастор.

– Н-неверующая? Понимаю. А как насчёт более ощутимого вклада в вашу работу? У нашей церкви есть средства.

Кей посмотрела на пулевые отверстия в деревянном заборе, в нескольких дюймах над тем местом, где сейчас скорчился пастор.

– Предлагаю взаимовыгодное соглашение, – сказала она. – Вы никому не рассказываете, как мы пару раз выстрелили в беглеца, которого имели основания считать вооружённым, а мы молчим о том, что застали вас в кинотеатре для дрочеров. Как вам?

Телепроповедник ей подмигнул. Видно было: его внутренний калькулятор уже оценил предложение.

– По рукам, – сказал он и протянул правую руку.

Кей поморщилась. Догадавшись, какие образы невольно мелькнули у неё в голове, он убрал правую руку и протянул левую. Она взяла её и рывком поставила мужчину на ноги.

Кей и Олав Хансон стояли перед «Риальто» и смотрели, как проповедник уезжает в такси.

– Он был безоружен, – сказала Кей.

– Да? – сказал Хансон. – Он что-то на меня направил, но солнце било в глаза. В любом случае это были предупредительные выстрелы.

Кей вспомнила отверстия в заборе. Но сейчас было не время спорить: есть дела поважнее. Вернувшись в кинотеатр, она увидела Фортуне перед экраном. Заметив её, он убрал указательный палец от наушника.

– В видеоцентре не нашли ни одной записи с камер, на которой был бы Гомес после того, как вошёл сюда.

– Хорошо, – сказала Кей. Окинула взглядом ряды кресел. Пятнадцать-двадцать мужчин, все сидели так, чтобы расстояние между ними было как можно больше. Она слышала, что мужчины автоматически рассаживаются так за покерным столом и встают у писсуара. – Все на тех же местах?

– Ага, – сказал Фортуне.

Зрители – все до одного мужчины – смотрели в пол, в стены, в телефоны и на часы. Лишь один встретился с ней взглядом: крупный чернокожий во втором ряду сзади, в красном котелке, улыбался, словно ему было весело. Может, стереотип, но первая мысль у неё была: сутенёр. Кей поднялась к последнему ряду, где сидел худощавый белый мужчина в кепке. Похож на семьянина. Ещё один стереотип, подумала она.

– Простите, сэр, вы не видели, чтобы кто-нибудь вошёл перед нами? Я имею в виду максимум за пять минут до нас.

– Нет, – сказал он. – Никого.

– Если бы кто-то вошёл, вы бы увидели, верно? – Она кивнула на дверь в фойе.

– Верно, – сказал мужчина. Он казался скорее любопытствующим, чем встревоженным, словно по-прежнему оставался зрителем. Кем, собственно, и был. Кей подумала: что заставляет мужчин вот так собираться вместе – и всё-таки не вместе?

– Что у вас там? – спросила она, указав на бумажный пакет на соседнем кресле.

– У дочери сегодня день рождения. – Мужчина улыбнулся и поднял пакет. Кей узнала эмблему магазина игрушек: мальчик с грибом вместо шляпы. – Хочет платье принцессы от «Марлин», в котором становишься невидимой для взрослых.

Кей смотрела на пакет. Она снова была в Энглвуде. Её двенадцатый день рождения, отец стоит на коленях у подножия ступенек, ведущих на улицу. Безумный взгляд, сильная ломка. Говорит, что приготовил ей подарок и она должна пойти с ним туда, где он его спрятал. Показывает на машину, ждущую через дорогу. Она видит сидящего в ней мужчину. И делает то, что умеет лучше всего: бежит. Иногда Кей гадала, переставала ли она вообще когда-нибудь бежать.

– Тогда с днём рождения, – сказала Кей. Потом откашлялась и крикнула Фортуне: – Всё, можно отпускать!

– Простите, – раздался голос из зала, – вообще-то мы заплатили за фильм, а он ещё не закончился.

Кей не ответила, только поспешила к двери в фойе. Выйдя, остановилась и, прежде чем дверь закрылась, услышала голос Фортуне:

– Извините, что помешали, господа. Гасите свет, запускайте кино!

Кей смотрела на дверь мужского туалета рядом со входом в зал. Оснований подозревать кассиршу во лжи не было, но из своей кабинки та никак не могла видеть, в какую из дверей вошёл Гомес.

Рядом с Кей появился Хансон.

– О чём думаешь? – спросил он.

– Думаю, он зашёл сюда, – сказала она, указав на мужской туалет. – Проверишь, пусто ли там?

Хансон вошёл и через пару секунд выглянул, поманив её. Кей зашла. По писсуару текла слабая струйка воды, зеркало на стене было треснуто. Но воздух оказался свежее, чем она ожидала. Подняла глаза и поняла почему: высоко на дальней стене настежь распахнуто окно. Она застонала.

– Ага, – сказал Хансон, который, очевидно, только сейчас заметил открытое окно.

– Что там снаружи? – спросила она.

Хансон встал на цыпочки и выглянул.

– Переулок.

– Чёрт! – Кей хлопнула ладонью по стене и мысленно велела себе вымыть руку при первой возможности. – Поэтому камеры его и не засекли. Идёт закоулками, уже мог добраться до самой реки незамеченным. Он с нами играет. Почему он с нами играет, Хансон?

Белобрысый коллега посмотрел на неё так, словно обдумывал вопрос. Потом сказал:

– Может, он… любит играть?

Кей закрыла глаза. Ей нужен был кто-то другой. Ей нужен был Боб Оз. Но когда она открыла глаза, перед ней всё ещё стоял Олав Хансон.

Они меня не видели. Но я их видел, слышал и мог себе представить. Как они всё ещё носятся, словно обезглавленные куры, за внезапно прославившимся Томасом Гомесом. Из кинотеатра я добрался до берега реки и теперь сидел здесь, с колотящимся сердцем, и смотрел на течение. Как время, оно уносило всё. Это должно было хоть немного утешать. Как старая мудрость: «И это пройдёт». Но не утешало. Рано или поздно те же атомы в молекулах воды, протекавшей здесь вчера, вернутся, и история повторится. Это лишь вопрос времени. Я достал шприц из нагрудного кармана. Вспомнил, как он дёрнулся, почувствовав укол, как обернулся и уставился на спинку кресла. Должно быть, решил, что внутри лопнула пружина. Я нажал на поршень, выпустив остатки дугой в воду. Ибо вода это, и в воду возвратится.