Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
29
На душе Миннесота, октябрь 2016
Кей вошла в почти пустой спортбар, увидела горчично-жёлтое пальто и скользнула на барный табурет рядом с ним.
– Прости, – сказала она.
– За что?
– За то, что позволила им вот так тебя прогнать.
– Ты не виновата. Когда операцией руководит спецназ, он и устанавливает правила.
– Я могла возразить, но было не время и не место.
– Согласен. Не думай об этом. Насчёт вентилятора они меня выслушали благодаря тебе.
– Надо было тебя послушать и сразу идти на штурм.
Боб отпил виски и кивнул на экран за стойкой, где шли новости.
– Вон Рик только что объяснил зрителям, как полиция Миннеаполиса упустила подозреваемого в убийстве Томаса Гомеса, окружив его в общественном туалете.
Кей застонала.
– Похоже, мне тоже надо выпить.
Боб подал знак бармену.
– Даме «Джонни Уокер».
Бармен повторил свой трюк: схватил бутылку не глядя.
– Недурно, а? – сказал Боб.
– Видно, тренировался, – сказала Кей, нетерпеливо дожидаясь, пока бармен наполнит стоявший перед ней стакан.
– Кстати, – сказал Боб. – Я тут думал о словах О’Рурка. Что такое чувство, будто у Гомеса какая-то подготовка.
– И что? – спросила Кей.
– Гомес сильный и гибкий. Забрался в шахту, куда О’Рурка подсаживали двое. И так тихо, что никто ничего не заметил. Прежде чем спрыгнуть во двор, он, должно быть, повис на кончиках пальцев, снова подтянулся и головой вдавил вентилятор на место. Нам с тобой такое не под силу. Да и О’Рурку тоже, хоть он и в хорошей форме.
– Ну, одни люди просто сильнее других, – сказала Кей. Она осушила стакан, кивнула бармену и указала на него.
– По-моему, Гомес всё это очень тщательно спланировал. Тренировался именно для этого. И как оба убийства были тщательно спланированы, так и эта его последняя игра была спланирована тоже.
– Думаешь?
– Неужели не видишь? Слишком уж удачное совпадение: оказаться в туалете, откуда вентиляционная шахта выходит в пустой двор. Вентилятор расположен достаточно высоко, чтобы его не стали приваривать, опасаясь, что кто-нибудь проберётся внутрь, но достаточно низко, чтобы оттуда можно было спрыгнуть, если умеешь падать, как десантник. Может, он даже заранее положил что-нибудь на землю, чтобы смягчить падение. Мат какой-нибудь.
– К чему ты клонишь? Что Томаса Гомеса надо искать среди бойцов элитных подразделений или полицейских?
Боб достал из кармана пиджака завибрировавший телефон и посмотрел на экран.
– Опять Уокер, – сказал он, нажимая кнопку вызова. – Добрый вечер, шеф.
– Оз, – прогудел суперинтендант Уокер. – Ты видел этот сюжет на KSTP?
– А должен был?
– Это был прямой эфир, и тебя показывали, Оз.
– Ну так, разумеется, я его не видел.
– Разумеется? – фыркнул суперинтендант.
– Вы же сами сказали, шеф: прямой эфир. Я был занят тем, что в нём участвовал.
– Я спрашиваю, потом ты его видел? Весь интернет им забит.
– Честное слово, шеф, я не знал, что это интервью. Она ко мне подкралась.
– Какого хрена ты вообще делал в «Трек-Плаза»? Ты отстранён, Оз! И ты был пьян, чёрт возьми.
– Пришлось иметь дело с Джонни Уокером, шеф. Я его выпил. Я пью. Я отстранён, чёрт возьми.
В наступившей тишине Боб слушал сопение суперинтенданта. Когда Уокер заговорил снова, голос стал тише, но напора не убавилось:
– Я хочу, чтобы ты держался от этого дела подальше, Оз. Ты меня слышишь?
– Так точно, шеф. Обещаю. С этой минуты. Мне пора. – Боб отключился.
– К чему он хочет, чтобы ты приступил? – спросила Кей.
– К поискам Гомеса, – сказал Боб, поднося стакан ко рту.
Кей посмотрела на него, приподняв брови.
– Мы закрываемся в десять, – сказал бармен. – Весь центр закрывается.
– Хорошо, – сказал Боб. – Дай нам ещё по два, и мы будем довольны.
– Кстати, – сказала Кей, – в той пузырчатой плёнке кое-что осталось. – Она достала из кармана лист бумаги и развернула.
– Мишень, – сказал Боб.
– Думаешь, из тира?
– Винтовочная мишень для стрельбы с четырёхсот ярдов.
– Да?
– По размерам видно. И сделана профессионально. «Крюгер». – Боб указал на название производителя, скромно напечатанное вертикально в нижнем углу.
– Не думала, что человек, который так ненавидит оружие, столько знает о стрельбе, – сказала Кей.
– Люди многого обо мне не знают, Кей. Я загадка. – Боб взял по стакану в каждую руку и быстро отпил сперва из одного, потом из другого. Никто не засмеялся.
– Нет, – сказала Кей. – Ты просто Боб-на-одну-ночь. Никакой особой загадки.
Уголки губ Боба приподнялись в улыбке.
– Двоюродный брат звал меня Рундбреннер Боб.
Она непонимающе посмотрела на него.
– Это норвежское выражение. Так называют того, кто спит со всеми подряд. Рундбреннер – большая дровяная печь. Та, что греет всех вокруг. Понимаешь?
– Только ты не можешь никого согреть, Боб. Потому что у тебя внутри ничего не горит.
– Да?
– Там темно и холодно, верно?
– С виду я Чикаго, – пропел Боб, салютуя стаканом, – а на душе Миннесота.
– Это что?
– Ты не любишь гранж? Тогда расскажи мне о Чикаго.
– О Чикаго? – Она допила виски. – Большую часть времени я провела в Энглвуде, а это не то Чикаго, о котором тебе хочется послушать.
– Ещё как хочется, чёрт возьми.
– Нет. Я видела, как моя мать… – Она закрыла глаза и вздохнула. – Забудь.
– Забыть?
– Это всё выпивка. Пора домой, кормить кота.
– Ну же, Майерс, чувствую, в твоей броне появилась трещина.
Кей посмотрела на последний стакан перед собой. Он всё ещё был полон.
– Отец сбежал ещё до моего рождения, – сказала она. – В Энглвуде обычное дело. Как и то, что он стал ещё одной жертвой эпидемии крэка. Необычно было другое: когда ему требовались деньги, он возвращался домой и грабил мою мать. Мама работала на двух работах и даже умудрялась откладывать нам с сестрой на образование. После того как он в третий раз вломился к нам, избил её и обокрал, она купила пистолет. Просто зашла в магазин, заполнила несколько простеньких бланков и вышла с оружием. Я знаю, ты ненавидишь оружие, но вот что я тебе скажу: когда мы с сестрой спали в маминой кровати, а у неё под подушкой лежал пистолет, всем нам было спокойнее. И вам, либералам из среднего класса, ничего не известно об этом чувстве безопасности, потому что для вас оно само собой разумеется. А для трёх девочек в Энглвуде пистолет был великим уравнителем. Мы больше не были беспомощными жертвами, которые должны терпеть чужой террор только потому, что кто-то физически сильнее. Мама не перестала плакать в душе, но этот пистолет изменил нашу повседневную жизнь. Из него ни разу не выстрелили, но с ним мы были чуть лучше защищены, крепче спали, могли ходить в школу и получать образование. И я знаю статистику, знаю, что оружие делает с такими районами, как Энглвуд, в долгосрочной перспективе. Но скажу честно: на долгосрочную перспективу тебе плевать, когда вся твоя жизнь – пережить ещё одну ночь.
Боб молча поднял стакан за Кей, но она покачала головой: ей за руль, и она почти уверена, что уже на грани допустимого.
Когда они вышли из бара, Боб нетвёрдо держался на ногах.
– Машина у меня у «Саутдейла», – сказал он Кей, когда та садилась в свой форд. – И мне всё равно надо проветрить голову.
– Боб, ты слишком пьян, чтобы вести машину, и тебе не стоит бродить по улицам в такое время. Давай я отвезу тебя домой.
– Спасибо, милая, но всё в порядке. Тебя кот ждёт. А тут автобусы ходят.
Пока Боб ждал автобус, пошёл дождь. Молодая пара, тоже стоявшая на остановке, посмотрела что-то в телефоне и сообщила остальным троим, что полиция до особого распоряжения остановила весь общественный транспорт: предположительно, где-то поблизости скрывается вооружённый подозреваемый. Боб застонал и пошёл пешком. До самого дома, в Филлипс, слишком далеко, но до Динкитауна он как-нибудь доберётся, а там сядет на автобус около бара «Берни».
Может, напоследок ещё выпьет.
Может.
Выпить и с кем-нибудь поговорить.
Лиза.
Бог знает, почему он всё думает о хромой женщине, которая им не интересуется и только отпускает колкости. До такого он докатился? С другой стороны, что-то было в этом сочетании безошибочного чутья на враньё, чёрного юмора и, как он подозревал, доброго сердца. Конечно, он мог ошибаться. Но хотел выяснить. Не то чтобы ей нужен такой, как он: уж она-то прекрасно знает, прямо ему сказала. Может, всё просто: начинаешь хотеть ту, которую на самом деле не хочешь, стоит понять, что она не хочет тебя. Как двое неудачников, которые всё понижают ставки, пока один не окажется в выигрыше. Боб рассмеялся, увидел, как к нему повернулось несколько голов, и понял, что всё ещё пьян. И промок. Промок до нитки. Кашемировое пальто висело на нём, словно утонувший пушистый зверь. Проходя мимо витрины магазина, где на ночь погасили свет, он прижался лицом к стеклу. Внутри было как в лесу в сумерках, когда все звери выходят из укрытий. А в глубине виднелась полоска света из приоткрытой двери. Боб принялся стучать в дверь магазина, долго и настойчиво, пока дальняя дверь наконец не открылась и какой-то мужчина не прошёл через магазин, чтобы отпереть. Майк Лунде снял очки и тревожно посмотрел на Боба.
– Детектив Оз?
– Томас Гомес несколько часов назад застрелил человека.
– О нет. – Лицо Майка Лунде исказилось, словно новость причинила ему физическую боль.
– Об этом в новостях передают, – сказал Боб.
– Я с самого закрытия безвылазно работаю над лабрадором. К субботе надо закончить. Его поймали?
– Нет, – сказал Боб. – Мы думаем, он передвигается пешком, поэтому ищем здесь, в центре. Я бы хотел войти: вдруг он попробует спрятаться у вас.
– Сомневаюсь, что вы сейчас при исполнении, детектив Оз.
– Да?
– Вы пьяны.
Боб открыл рот, ожидая, что из него вылетит какое-нибудь правдоподобное объяснение его состояния. Не вылетело. Он пожал плечами.
Майк Лунде вздохнул.
– Как насчёт чашки кофе?
30
Смертная казнь, октябрь 2016
– Значит, теперь он официально убийца, – сказал Майк Лунде, сокрушённо качая головой.
Они сидели в меньшей из двух мастерских. Боб пил крепкий чёрный кофе: Майк сказал, что ему это необходимо.
– Ага, – сказал Боб. Он развесил свою одежду сушиться и сидел в одолженных у Майка спортивных штанах и свитере. – Одно покушение на убийство, а теперь и настоящее убийство. Жертва – семьянин, который, насколько нам известно, и мухи не обидел. Гомесу повезло, что мы по эту сторону границы штата.
– Ты о смертной казни? – Майк стоял у верстака и работал скальпелем вокруг глаз лабрадора-ретривера.
– Ага. – Боб откинулся на спинку стула. Он уже начинал трезветь. И чувствовал себя вполне сносно. – А ты как к этому относишься? Нам тоже следовало бы казнить людей?
Майк замер со скальпелем в руке и задумчиво посмотрел в пространство.
– Сложный вопрос. Я против смертной казни, потому что считаю: общество должно вести людей по пути цивилизации, а это значит – не отнимать человеческую жизнь. И я где-то читал, что в долгосрочной перспективе убийств у нас совершается меньше. И в других штатах, где нет смертной казни, по-моему, тоже?
– Всё верно. Но?
– Ну, тот человек, которого казнили четыре или пять лет назад…
– Дональд Мёллер.
– Точно. Он ведь изнасиловал и убил девятилетнюю девочку?
– Ага. Она пошла в магазин за сахаром. Они собирались делать лимонад. Изнасиловал её и перерезал горло.
Боб увидел, как лицо таксидермиста снова исказилось от боли.
– Прости, Майк, может, у тебя самого дети.
– Ничего. В том-то и дело. Будь это мой ребёнок, как бы я тогда относился к смертной казни?
– Как Томас Гомес, – сказал Боб.
Майк недоумённо посмотрел на него.
– Коди Карлстад, которого застрелили сегодня вечером, был страстным сторонником права на оружие. Они считают, что борются за принцип свободы. По их мнению, это важнее того факта, что оружие уносит больше невинных жизней, чем спасает. В суде это назвали бы пособничеством убийству.
– То есть ты считаешь…
– Да, я считаю, что Томас Гомес ввёл смертную казнь и назначил себя судьёй, присяжными и палачом.
Майк кивнул, но ничего не сказал.
Боб подошёл к кофеварке, налил себе ещё чашку, снова сел и молча смотрел, как Майк работает. Посмотрев на глаза собаки, он понял: Майк наконец нашёл нужную пару. И ему пришло в голову: может, бросить полицию и выучиться на таксидермиста? Делать чучела из того, что больше всего хочется сохранить в своей жизни. Из того, что любил.
– Майк?
– Да?
– У тебя бывали неприятности из-за женщин?
– Нет.
– Никогда?
– Нет. Вернее, да. Летом, когда мне было двадцать два.
– Значит, их у тебя было немного?
– Наверное.
– Сколько?
– Две.
– Две?
– Мы с женой начали встречаться в пятнадцать лет. А в двадцать два я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в Миннеаполисском колледже искусств и дизайна, на скульпторов. Я был застенчивый, но в этом вопросе придерживался твёрдых правил, поэтому сначала расстался с будущей женой, а потом уже пригласил ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали встречаться, и следующие два месяца я учился отличать влюблённость от любви. Думаю, она тоже поняла разницу, так что расстались мы без особых драм. И, к счастью, моя будущая жена согласилась принять меня обратно.
– И это все твои неприятности с женщинами за всю жизнь?
– А та девушка была всего второй.
Они рассмеялись.
– А ты у жены, надо полагать, единственный?
– Нет, – сказал Майк. – У неё был ещё один. По крайней мере, я знаю об одном. Ей тогда было, кажется, двадцать пять. Норвежский писатель: она познакомилась с ним, когда он выступал в публичной библиотеке Хосмер. Знаешь, та маленькая старая библиотека в Паудерхорне. Втрескалась в него по уши. Говорит, потому что он читал им по-норвежски: в нас, мол, живёт скрытая тоска по родному языку предков.
– Она сама рассказала или ты узнал?
– Сама рассказала.
– И как ты отреагировал?
– Записался на курсы норвежского.
Боб рассмеялся, а Майк театрально поднял руку и продекламировал:
– Вудан-сто-деттиль-по-сетерен-ида?
– Что это значит?
– Как сегодня дела на хуторе?
– И помогло?
– Ещё как. По-моему, наш первенец появился на свет благодаря этой фразе. Правда, подозреваю, она подумала, что это значит совсем другое.
Оба рассмеялись.
– Как бы там ни было, ты за неё боролся, Майк.
Лунде пожал плечами.
– Боролся, боролся… Через какое-то время мы поняли: нам обоим повезло, с первого раза попали в яблочко. Мы созданы друг для друга.
– Счастливый ты человек.
– Уж я-то знаю. А ты?
– Я?
– Когда мужчина спрашивает другого мужчину, бывали ли у того неприятности с женщинами, обычно это значит, что у него самого неприятности с женщиной.
– О каких неприятностях ты говоришь?
– Откуда мне знать? – сказал Майк, расчёсывая и подравнивая ножницами шерсть на собачьем хвосте. – Но, может, они связаны с одиночеством у тебя в глазах. Как её зовут?
Боб опустил голову. Может, зря он так быстро протрезвел.
– Элис, – сказал он.
– Что случилось?
– То же, что у тебя. Встретила другого.
– И ты остался один?
Боб поднялся и подошёл к белому зайцу, словно застывшему в прыжке. Осторожно погладил мех.
– Пока я с ней не познакомился, я не знал, что такое одиночество. Или просто заглушал его другими женщинами. Она раскрыла меня, как моллюска, и я обнаружил, что внутри живёт другой Боб: чувствительный, нежный парень, который умеет любить, плакать, просить о помощи… Ну, всё такое.
– Всё такое, – повторил Майк с лёгкой улыбкой, не отрываясь от работы.
Боб коснулся заячьего носа кончиками двух пальцев.
– Но когда она ушла, оказалось, что моё противоядие от одиночества больше не действует. Женщины. Случайный секс. Алкоголь. Работа. Я пытаюсь, и какое-то время помогает, но я знаю: надолго этого не хватит. Я как тот раскрытый моллюск, у которого больше нет замыкающей мышцы. Стою раскрывшись, беззащитный, а внутри всё сохнет, и с каждым днём от меня всё хуже пахнет.
Боб даже немного удивился, что нос зайца не холодный и не влажный: настолько живым тот казался. Вокруг круглых зрачков глаза были карие, по краям переходили в чёрный. Но Боб смотрел на радужку у самого зрачка, где карий цвет был светлее, как янтарь. Как глаза Фрэнки.
– Утешает только то, что со временем перестаёшь чувствовать, – сказал Боб. – Становится плевать. Самоуважение уже не кажется таким уж чертовски важным. И чужое уважение тоже. Вообще ничего не кажется важным. Ничего не имеет значения.
– Кроме работы?
– Даже работа.
– Но, судя по всему, ты работаешь день и ночь.
– Только потому, что хочу сам взять Томаса Гомеса. Чтобы не Олав Хансон и не кто-нибудь из этих идиотов.
– Поэтому ты никому из них не рассказал о таксидермисте, у которого Томаса Гомеса ждёт заказ, готовый к выдаче? – Майк Лунде не поднимал глаз от работы, но на лице у него была всё та же лёгкая улыбка. Бобу вспомнилось, как выглядел отец после того инсульта. – Честно говоря, я всё гадал, почему из полицейских общаюсь только с тобой.
– Ну, – вздохнул Боб, – теперь знаешь.
– Спасибо за откровенность, Боб. А насчёт другого тоже скажешь правду?
– Другого?
– Почему вы с Элис расстались.
– Я же сказал. Она встретила другого.
– А до этого. Почему у вас всё развалилось.
– И почему же?
– Не знаю. Может, в этом и есть настоящая причина твоего одиночества. Но, конечно, мы не обязаны об этом говорить.
Боб стоял и сглатывал. Смотрел в глаза зайца. Нет, они не обязаны об этом говорить. До сих пор ведь неплохо получалось? Не говорить? Просто ждать, пока рана затянется, и опрокидывать стакан крепкого, когда боль становится нестерпимой или не получается прогнать мысли. Глаза у неё были карие. Карамельные, говорила Элис. Ему больше нравилось – янтарные.
– Мы потеряли дочь, – сказал Боб. – Фрэнки. Ей было три года.
Лунде перестал работать. Быстро потёр руки и опустил их вдоль тела. Он посмотрел на Боба открыто, беззащитно, прямо. Во взгляде не было просьбы о чём-то ещё, о дальнейших объяснениях. И Майк Лунде ничего не сказал, словно понимал: никакие слова, добавленные к уже сказанным, не придадут им смысла. Дочь. Потеряли. Три года.
– Она нашла мой табельный пистолет в ящике у нас в спальне, – сказал Боб. – Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.
Боб подбирал слова так же, как всегда, когда обстоятельства вынуждали его объяснять, что произошло. Формула, которую он выучил наизусть. Со временем он научился произносить её почти без изменений. Иногда, например когда давал показания полиции, добавлял подробности, сам сообщал факты. Например, что держал пистолет и патроны под рукой, в ящике прикроватной тумбочки, потому что незадолго до этого в районе случились два ночных ограбления со взломом. Но ни слова о своих чувствах или о самой Фрэнки. Это всё равно что открыть шлюзы. Он знал, что не выдержит. И всё же, даже стоя здесь и произнося заученные фразы, чувствовал напор.
– Мне так жаль, Боб, – сказал Майк.
Боб видел, что он говорит искренне. В его глазах было сочувствие, немая боль, как эхо собственной боли Боба. Оставалось только удивляться, как произвольно распределено между людьми умение сочувствовать.
– Элис психолог, она уговорила меня походить к разным специалистам по работе с горем. Все говорили одно: опыт показывает, что такое горе часто приводит к разводу. Что важно давать друг другу пространство и не искать виноватого. Для Элис всё это, конечно, было не ново. Она объяснила мне, как действуют эти механизмы, подробно описала, что обычно происходит с молодой парой, потерявшей единственного ребёнка. Мы знали. И всё равно не смогли ничего предотвратить. Изнеможение. Апатия. Молчание. Вспышки ярости, когда одному кажется, что другой его обвиняет. Потому что чувствуешь свою вину. Ненависть к другому, потому что считаешь: он тоже виноват. Алкоголь. Отторжение. Мы совсем забыли, что любим друг друга. Тащились с этим жерновом горя на шее, который тянул обоих на дно. Один вид другого за завтраком напоминал о случившемся. Ни один не давал другому забыть, потому что забыть, уйти от боли, которую испытывает другой, – это предательство. Пока в конце концов мы больше не смогли это выносить.
– Значит, дело было не в том, что она нашла другого?
– И в этом тоже. Но… сначала она меня выгнала.
– Ты уверен?
– В чём?
– Что она тебя выгнала?
– А почему я должен сомневаться?
Майк пожал плечами.
Боб почувствовал во рту металлический привкус крови: он даже не заметил, как прикусил язык.
– Может, она и не говорила ничего прямым текстом, но она просто устроила мне бойкот. Не разговаривала со мной, не прикасалась ко мне. Ну я и сделал выводы. Собрал сумку и ушёл.
– Так значит, ушел ты?
– Что? Нет.
– Как это нет?
– Нет! Она могла бы позвонить и попросить меня вернуться. Но она этого не сделала.
– Понятно.
– Ладно, звонила. Два раза. Максимум. Сразу после. Но у меня тогда в жизни был полный хаос, и я… Наверное, мне это было нужно. Когда я начал приходить в себя и вспоминать, сколько у нас было хорошего, я с ней связался. А она сказала, что встретила этого типа, Стэна. Стэн-Чувак. Всего-то несколько месяцев прошло, заметь. Так что… – Боб нащупал ранку на языке и сильно прижал её к зубам с внутренней стороны. – …по-моему, последнее слово осталось за ней.
– Этот Стэн…
– Работает с Элис. Психолог. Я поговорил с одним тамошним знакомым, и тот сказал, что Стэн давно на неё заглядывался. Наверное, просто ждал своего часа. Называет себя исследователем, но я посмотрел пару его статей. Не впечатлило.
– А как ты думаешь, они любят друг друга?
– Любят? – Боб выплюнул это слово, словно ругательство. Но шума в голове не возникло. Вместо этого он задумался и обнаружил: если зажать ранку на языке между зубами и сильно стиснуть, от боли на глаза наворачиваются слёзы. – Может быть. Наверное. Да, скорее всего, любят.
– Тогда почему ты так на неё злишься? Ты сам ушёл. И, полагаю, после этого не особенно хранил целомудрие.
– Не особенно, да.
– Может, ты злишься не потому, что она встретила другого, а потому, что она счастлива. После смерти дочери ты считаешь, что она не имеет на это права.
– Думаешь?
– Вообще-то это не моё дело, Боб, но ты сам всё объяснил. Что вас связывал этот жернов и ни один не мог смириться с тем, что другой сумеет освободиться.
Боб продолжал думать. Не то чтобы ему самому не приходили в голову подобные мысли, но вслух он услышал их впервые.
– Ты ведь постоянно разговариваешь с людьми, потерявшими тех, кого любили, – сказал Боб. – Скажи, мы все сумасшедшие?
Майк Лунде выпрямился и снял перчатки.
– Да это касается не только тех, кто потерял кого-то любимого.
– Не только?
– Оглянись вокруг, – сказал Майк, снимая фартук. – Безумие – норма.
Боб кивнул.
– Аминь.
– На сегодня я закончил. Где ты живёшь?
– В Филлипсе.
– Могу подвезти.
Боб возражал, но Майк сказал, что Филлипс совсем рядом и ему всё равно почти по пути. Машиной оказался универсал шевроле-каприс 1995 года, с характерными боковыми панелями под дерево.
– Знаю, уродливый, – сказал Майк. – Но всё-таки не такой уродливый, как модель восемьдесят пятого года.
– Это та, будто у купе отрезали зад и приварили упаковочный ящик?
– Она самая!
Они ещё немного поговорили о машинах и о том, где живёт Майк: в Чанхассене, благополучном пригороде к юго-западу от города, где люди подстригают газоны, а осенью втыкают в землю термометры, чтобы знать, когда температура упадёт ниже семи градусов и трава перестанет расти. И о Принсе, музыканте, который умер несколько месяцев назад.
– Ты с ним встречался? – спросил Боб, пока Майк ехал по ночным тихим улицам.
– Его редко видели. Жил по другим часам, чем большинство жителей Чанхассена. А «Пейсли-парк», где он жил и работал, походил на фабрику возле шоссе. Просто так поздороваться не зайдёшь. Я ходил на пару бесплатных концертов, которые он там устраивал для соседей, но поговорить с ним довелось только раз – на матче «Вайкингс».
– Ты разговаривал с Принсом?
– Нас обоих пригласил мой довольный клиент, у которого на стадионе своя ложа. Принс был вежлив, но немногословен. По-моему, застенчивый человек. Правда, рассказал, что держит голубей и что у него есть кот.
– И какой он был?
– Не знаю, Боб.
– Он казался… счастливым?
Майк задумался.
– Он казался одиноким. Ты поклонник?
Боб кивнул.
– Мы с Элис впервые поцеловались под «Purple Rain».
Майк помедлил.
– Не то чтобы это моё дело, Боб…
– Говори.
Снова эта полуулыбка.
– Если бы ты действительно мог вернуть Элис, ты уверен, что хочешь именно этого?
– О чём ты? Я только об этом и думаю.
– Понимаю. Но, как сказано в одной из басен Эзопа, бойся своих желаний. Ничего ведь не изменилось, Боб. Тот жернов никуда не делся.
– Да. Но он же не навсегда. – Боб посмотрел на Майка. – Правда?
Майк пожал плечами.
– Ты видел животных у меня в магазине. Они немного выцветают, но не исчезают. Спроси хоть у Томаса Гомеса. Иногда я думаю: а делаю ли я своим клиентам добро, превращая тех, кого они любили, в чучела? Моя работа – останавливать воспоминания, придавать им застывшую форму. Но что-то в этом есть нездоровое. Не двигаешься дальше. Я вижу это по клиентам: они сами застыли, сами превратились в чучела, понимаешь?
