Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"

5
Выходное отверстие, октябрь 2016

Боб снял с крыши мигалку, сворачивая на открытое пространство между многоквартирными домами муниципального жилого комплекса Джордан. Здания из коричневого кирпича со всех сторон вздымались в небо; когда он въехал в тень, в открытое окно машины потянуло сырым холодным воздухом. Боба передёрнуло. От всего Джордана его передёргивало.

В других местах – даже в Филлипсе – непривычный глаз мог не разглядеть примет убожества, ухо – не расслышать скрипа сдерживаемой ненависти, нос – не учуять тестостерона, который только и ждал подходящего дурного повода. Но не здесь. Всё начиналось с приветственного граффити на боковой стенке бетонной лестницы, спускавшейся к дороге. МИНЕТ – гласила надпись огромными буквами. Рядом был кое-как нарисован пистолет, направленный в голову сбоку, а с другой стороны вылетало нечто, явно задуманное как мозги. Боб поднял глаза на дома. Они напоминали термитники. Странно было видеть столько людей, скученных в одном месте, когда вокруг столько свободной земли. Он видел фотографии тех времён, когда его прапрадед и прапрабабка приехали сюда из Норвегии, спасаясь от голода и нужды. Перед ними лежали широкие просторы, где стояли фермы и люди жили далеко друг от друга. Здесь они строили свои простые дома и церкви. Им и в голову не мог прийти город с частоколом высоток, а тем более целые высотные поселения с людьми на пособиях, людьми на обочине общества, которые продавали друг другу способы ненадолго сбежать от жизни, рыли друг другу могилы и обращали свою ненависть и отчаяние прежде всего против тех, кто страдал ничуть не меньше их. Что сказали бы предки Боба о Джордане и Миннеаполисе? По словам родителей, они были богобоязненными, трудолюбивыми и бережливыми. А ещё консервативными расистами. Прапрадед Боба сражался в Гражданскую войну, но когда освобождённые рабы стали приезжать с юга и селиться в городах-близнецах Миннеаполисе и Сент-Поле, пожалел об этом – так рассказывала бабушка. Потомки скандинавов и немцев по-прежнему составляли большинство, но этнический состав населения, особенно в городах, стал куда разнообразнее. После Второй мировой начали прибывать латиноамериканцы, в основном мексиканцы, хотя были и пуэрториканцы. К восьмидесятым появились вьетнамцы – правда, одному богу известно, почему выходцы из приморской страны выбирали место так далеко от моря. Вьетнамец, державший винный магазин возле дома Боба, объяснял это так: и если ты выжил, когда спасался от коммунистов на лодке, то до конца жизни будешь держаться подальше от солёной воды. Когда в девяностые начали появляться беженцы с войны в Сомали и селиться в Филлипсе и на юге города, многие предрекали беду. Они читали о травмированных детях-солдатах с «калашниковыми», о войне, которую финансировала торговля наркотиками, и представляли, как весь этот багаж приедет вместе с ними. Но всё обернулось лучше, чем боялись пессимисты. Конечно, кое-кто попал в наркобанды, но до севера города им было далеко: там последние шесть лет стреляли в среднем по десять раз в неделю. Каждый раз, когда мэру Кевину Паттерсону предъявляли очередной доклад о насилии, он отвечал, что преступность на душу населения в Миннеаполисе достигла исторического минимума; для остальных районов города так и было. Здесь же она только росла и росла, особенно после того, как Паттерсон урезал бюджет полиции, вынудив её сокращать штат и расставлять приоритеты. Какие именно приоритеты и на каких районах мэр, живший в богатом Деллвуде, хотел сосредоточить усилия полиции, угадать было нетрудно.

Боб остановился рядом с полицейской машиной у подъезда одного из домов и вышел. Кривоногий, слегка полноватый полицейский в форме прислонился к машине; его напарник сидел внутри и говорил по рации.

– Детектив Оз, отдел убийств, – сказал Боб и показал жетон.

– Быстро вы, – сказал патрульный.

– Был за углом. Что тут у нас, офицер…?

– Хайнц. Скорая и криминалисты уже едут.

– Тело?

Хайнц пошёл впереди и открыл дверь. Оз увидел кровь на тротуаре перед подъездом и кровавый след внутри. Они дошли до тела: оно лежало на спине метрах в девяти от входа, за лифтом и лестницей.

– Почему не оцепили место происшествия?

– Потому что свидетели говорят: он стоял снаружи, а стреляли откуда-то издалека. Самого стрелка никто не видел. Тут нечего затаптывать, детектив.

– Правда? – Боб посмотрел на кровавый след, тянувшийся от двери к месту, где они стояли, и на кровь на туфле пострадавшего. – Мы знаем, кто его сюда притащил?

– Нет.

– Так. Пусть напарник бросит рацию и огородит лентой всё снаружи и здесь. Живо.

Хайнц исчез. Боб посмотрел на тело. Отметил, что ошибался: Боб Оз был не единственным в Миннеаполисе, кто носил горчично-жёлтое кашемировое пальто, – просто единственным, у кого в таком пальто не было пулевой дыры. Узкие полоски растительности обрамляли рот, повторяли линию челюсти и поднимались к вискам – настолько аккуратно подстриженные и чёрные, наверное, крашеные, что казались нарисованными. В бровях и ушах покойника были колечки, похоже, золотые.

Боб присел на корточки и осторожно расстегнул пальто жертвы. Только теперь он понял, насколько мужчина толст. Тело вывалилось из распахнутого пальто, и, казалось, удерживала его лишь приталенная белая рубашка, насквозь пропитанная кровью. Неброская эмблема на нагрудном кармане выдавала дорогую итальянскую марку.

Хайнц вернулся.

– Напарник натягивает ленту, – сказал он.

– Хорошо. Помогите перевернуть этого парня.

Хайнц, кряхтя, наклонился и обхватил тело убитого пониже пояса.

– Слышал, кто-то из вашего отдела говорил, будто здесь, в Джордане, столько убийств из-за того, что это продовольственная пустыня: всего один приличный продуктовый магазин.

– Да неужели? – без интереса отозвался Боб, приподнимая плечи покойника.

– Он считал, что между голодом и агрессией есть связь, – продолжал Хайнц. – А я не верю. Посмотрите на средний вес местных: проблема явно не в нехватке еды.

– Кто бы мог подумать, – сказал Боб, разглядывая спину пострадавшего. Выходного отверстия не было.

– Всё дело в жире. Жир делает нас плохими людьми. Вы только посмотрите на здешних.

– Так, теперь кладём обратно, – сказал Боб.

– Либо кожа да кости – торчки на метамфетамине, либо жирные диабетики, которые до шестидесяти не доживут. Никто не работает, все больные. А из-за «Обамакэр» мы с вами, наши дети и внуки платим за содержание этих паразитов. – Офицер Хайнц выпрямился, тяжело отдуваясь. Заправил живот за ремень.

– Ручка есть, Хайнц?

Хайнц протянул ему ручку с эмблемой полиции Миннеаполиса, присел рядом и с интересом смотрел, как Боб вставляет ручку во входное отверстие на груди, словно проверяет щупом масло в двигателе. Боб поискал в карманах что-нибудь прямоугольное, отверг презерватив и вытащил карточку с записью на приём в клинику Гийома, где его учили справляться с гневом. Пристроил её за ручкой, держа примерно горизонтально. Закрыл один глаз и посмотрел. Сначала поперёк тела, потом вдоль. Провёл линию вдоль каждой стороны карточки.

– Что вы делаете? – спросил Хайнц.

– Пытаюсь примерно определить угол выстрела. – Боб заметил, как у Хайнца раздулись ноздри, и решил, что тот, наверное, учуял спиртное в его дыхании. В эту секунду тело на полу дёрнулось.

– Господи! – заорал Хайнц.

Боб уставился на то, что уже не так уверенно считал трупом. Грудь толстяка не двигалась, но, прижав три пальца к его шее, он почувствовал слабый пульс.

– Первая помощь, – сказал Боб.

– А?

– Вы проходили курс первой помощи, Хайнц?

– Конечно, но…

– Тогда приступайте.

– Ладно, ладно. Только помогите мне…

– Нет-нет, – сказал Боб, поднимаясь. – Он поможет.

Боб кивнул на напарника Хайнца, стоявшего в дверях с рулоном оградительной ленты в руке.

– Приятного искусственного дыхания рот в рот, – сказал Боб, выпрямляясь.

– Куда вы?

– Я детектив отдела убийств. Так что, если этот парень не умрёт, мне здесь делать нечего.

Боб обошёл пятна крови на тротуаре. За лентой, протянутой метрах в трёх по обе стороны от двери, собралось с полдюжины любопытных. Вдалеке завывала скорая. Он поднял глаза на окружающие дома. Поднёс к глазам карточку с записью на приём и посмотрел вдоль одной линии, потом вдоль другой. Скользнул взглядом вниз по дому слева. Заметил открытое окно на шестом этаже. Чёрные шторы были чуть раздвинуты; колыхалась лишь ткань в просвете, по бокам же шторы висели неподвижно, словно прикреплённые к стене. Боб Оз отступил на несколько шагов, встал прямо за лужей крови и ещё раз проверил линии на карточке. Потом достал телефон и позвонил. Ответили, не дождавшись конца первого гудка.

– Спецназ.

– Господи, можно подумать, вы только и ждали звонка.

– Что случилось?

– Седлайте коней, ковбои, и скачите сюда.

Боб стоял перед первым корпусом, тёр руки и дрожал от холода, наблюдая, как бойцы полицейского спецназа выпрыгивают из бронемашины. Их было двенадцать: зелёная форма и шлемы, чёрные бронежилеты и автоматическое оружие, такое маленькое и аккуратное, что Бобу при виде его всегда вспоминалось игрушечное оружие, с которым они играли в детстве. Теперь представление давали спецназовцы, а немногочисленные оставшиеся зрители попрятались за окнами домов. Тротуары и парковка опустели; даже зеваки за оградительной лентой у третьего корпуса исчезли после того, как приехала и уехала скорая. Мимо спешил одинокий подросток, ссутулившийся в толстовке с капюшоном.

– Извини, – сказал Боб, – тут где-нибудь можно поесть?

– Пошёл на хуй. – Мальчишка даже не поднял головы и не сбавил шагу.

Боб пожал плечами.

Командир спецназа подошёл к Бобу. Крепко сложенный, он шагал, как ветеран Ирака, который при каждом шаге помнит о минах, а взгляд его сканировал пространство, словно радар, не задерживаясь нигде дольше секунды. На нашивке над нагрудным карманом значилось: «Сержант О’Рурк». Он протянул Бобу бронежилет с жёлтой надписью «ПОЛИЦИЯ».

– Зачем он мне? – спросил Боб, недоумённо глядя на бронежилет.

– Не пойдёте с нами?

– Вам нужна помощь?

– Нет, но…

– Тогда идите и делайте свою работу. – Боб махнул О’Рурку в сторону подъезда. – Апорт, Бонзо, апорт.

Командир спецназа уставился на Боба, не веря своим ушам. Потом отвернулся и, качая головой, вернулся к бойцам, которые рассредоточились и заняли позиции у переднего и заднего входов. О’Рурк отдал короткую команду в микрофон гарнитуры. Словно включил пылесос, и бойцов втянуло внутрь здания.

Боб оглядывал двор и притопывал по асфальту тонкими коричневыми кожаными туфлями, чтобы разогнать кровь в пальцах ног. Пытался понять, зачем он здесь. Не только здесь, в Джордане, на службе городской полиции, но вообще здесь, на этой земле. Потом подумал: да пошло всё на хуй. На хуй Элис, ради которой он пожертвовал своей славной полигамной жизнью, лишь бы жить с ней. На хуй неудачную попытку кого-то прикончить в этом районе, кишащем наркотиками и бандами, с его убийствами, к которым он всю свою профессиональную жизнь приучал себя оставаться невосприимчивым. Потому что, когда у тебя было всё, а потом ты всё потерял, тебе уже насрать. Могильная плита с двумя датами – слишком близкими друг к другу: вот и всё, что у него осталось. Так что да – пошло оно всё на хуй.

Боб услышал, как за его спиной остановилась машина, обернулся и увидел Кей Майерс, выходившую из «форда», точно такого же, как у него. На шее у неё висело полицейское удостоверение: детектив отдела убийств полиции Миннеаполиса. Майерс было под сорок, и она носила афро. Боб слышал, что эта причёска снова вошла в моду, но Майерс ходила с ней всё время, что он её знал. Маленькая и худощавая, она показывала лучшее время в марафоне среди всех сотрудников полиции Миннеаполиса – и мужчин, и женщин. Утверждала, что никогда не тренируется, просто, наверное, у неё гены бегуна: она проследила свою родословную до Кении. Она была одним из тех максимум двух человек в отделе убийств, чьё общество Боб мог выносить. Когда её серьёзное лицо изредка озарялось улыбкой, он понимал, почему кто-то мог назвать её привлекательной. Но Кей Майерс ни поведением, ни одеждой не давала коллегам-мужчинам повода рассчитывать на что-либо, кроме рабочих отношений, – и так оно и оставалось. Возможно, её жёсткость, уверенность в себе и прямота как раз и отпугивали мужчин – по крайней мере тех, кому нравилась хоть капля женской покорности. А таких, думал Боб, большинство. О себе она почти не рассказывала, и Боб полагал, что её жёсткая манера держаться как-то связана с тем, что выросла она в чикагском Энглвуде.

– Пострадавшего зовут Марко Данте, – крикнула Кей Майерс, ещё не закрыв за собой дверцу. – Трижды задерживали за незаконную торговлю оружием, но ничего не смогли вменить. Кто бы сомневался.

Боб дождался, пока она подойдёт.

– Торговец оружием?

– Ага. На совести оружия, которым он торговал, вероятно, больше жизней в Миннеаполисе, чем у всех охотничьих ружей штата вместе взятых. Так что прости, если я не заплачу. Они уже?..

– Да, только что вошли. Шестой этаж – вон то открытое окно.

– Есть свидетели, которые видели, что стреляли оттуда?

– Да, один. Только ни имени, ни адреса у нас нет – свидетель смылся.

– Правда?

Боб заметил, что Кей смотрит на него искоса.

– То есть это не просто знаменитое чутьё Боба Оза?

– Чутьё Боба Оза подсказывает мне, что свидетель говорил правду.

– Помнишь, сколько было неприятностей в прошлый раз, когда мы вошли без ордера на обыск?

– Нет, – сказал Боб с видом искренне удивлённого человека. – Совершенно не помню.

Кей Майерс презрительно фыркнула.

– Где ты был сегодня утром, Боб? Или спрошу иначе: в чьей постели проспал?

– Неясно. Она уже ушла.

– Ты понимаешь, что больше я тебя прикрывать не смогу?

– Больше? А я вообще когда-нибудь просил тебя меня прикрывать?

Ещё одна загадка Кей Майерс: почему она так его поддерживала. Как мужчина он её явно не интересовал. Боб нечасто прислушивался к служебным сплетням, но до него дошло, что в отделе её считают лесбиянкой. Дружбы с ним она тоже не искала – они даже ни разу вместе пива не выпили. Некоторым женщинам нравятся сволочи, но Кей Майерс, похоже, и к таким не относилась. Оставался только худший вариант: она его жалела.

Между чёрными шторами в открытом окне полыхнула вспышка; следом по двору прокатился глухой удар. Светошумовая граната.

– Как всегда, фейерверк тебя не интересует? – спросила Кей.

Боб покачал головой.

– Знаешь, в отделе говорят, что Боб Оз – трус?

– Потому что я не играю в полицейских и грабителей?

– Потому что не носишь оружия и у тебя всегда есть повод не участвовать в том, что опасно для жизни. Я пыталась объяснить им, что они ошибаются.

– Но они не ошибаются, Кей. Я трус. – Боб кивнул на командира спецназа, который вышел из подъезда, слушая гарнитуру и что-то в неё говоря. – Умный, трусливый детектив отдела убийств, которому по расчётам жить на восемь лет дольше, чем вон тому перекачанному адреналиновому наркоману.

О’Рурк подошёл и, демонстративно игнорируя Боба, обратился к Кей Майерс.

– Чисто. Но, боюсь, наша птичка улетела.

– Спасибо, – сказала Майерс.

– Не за что. Если ещё объявятся плохие парни… – Он посмотрел на Боба и плюнул на землю, едва не попав на его коричневые кожаные туфли. – …снова зовите Бонзо.

Майерс и Боб смотрели, как О’Рурк тяжёлым шагом идёт к машине, а из дома выходят его бойцы.

– Эх, Боб, Боб, куда ни придёшь – везде обзаводишься друзьями, – вздохнула Майерс.

Они остановились перед открытой дверью квартиры на шестом этаже. Боб увидел, что замок выбит – скорее всего, небольшим тараном.

– Пойду поговорю с соседями, – сказала Майерс.

– Хорошо, – сказал Боб, осторожно переступая порог. Прежде всего он собирался искать всё, что поможет дать ориентировку или быстро задержать подозреваемого, но по привычке держался ближе к стенам, чтобы снизить риск испортить следы, пригодные для экспертизы. Первым делом подумал, что квартира напоминает другое место с такой же тоскливой атмосферой – может, квартиру какой-нибудь одинокой женщины, где они однажды ночью пытались хоть немного избавить друг друга от одиночества.

Здесь была одна комната, с кухонным уголком у двери и диваном, который, как предположил Боб, раньше стоял у окна, а теперь был отодвинут в глубь комнаты. Конечно, его могли сдвинуть бойцы спецназа, проверяя, не прячется ли кто-нибудь под ним, но Боб сомневался. С красной скатерти, свисавшей со стола, капала вода – вот это уж точно работа спецназа. Светошумовую гранату бросают в комнату, где находятся люди, которых нужно обезвредить, не причинив им настоящего вреда: вспышка настолько яркая, что секунд пять человек ничего не видит, а грохот настолько сильный, что он ещё и ничего не слышит, и от этого теряет равновесие. За эти несколько секунд преступника чаще всего успевают обездвижить, уложить на пол и надеть наручники. Но иногда – как Боб заключил по скатерти – выделяющееся тепло легко поджигало горючие материалы.

Несколько лет назад пожилая пара задохнулась в дыму после рейда наркополиции с применением светошумовых гранат. Наказали весь отряд, тем более что рейд, как выяснилось, провели по ложной наводке. Кого-то уволили.

Боб выругался про себя и оглядел комнату. Майерс права: друзей у него немного, особенно в полиции Миннеаполиса. Так зачем он вытворяет такое? Зачем вызвал спецназ? Зачем ведёт себя так, будто у него есть ордер на обыск? Хочет, чтобы его уволили? В этом дело?

Боб подошёл к окну. Шторы с обеих сторон были приклеены к стенам скотчем. Сквозь просвет между ними он посмотрел вниз, на оцепленный участок перед третьим корпусом. Понюхал одну из штор. Едкий запах порохового дыма. Между диваном и окном стоял стул, и Боб заметил царапины на верхнем крае спинки. Проверил угол, попытался восстановить положение стрелка, если тот использовал спинку как упор, и заключил, что стрелок находился на диване – возможно, стоял на коленях.

Он подошёл к кухонному шкафчику, надел тонкие латексные перчатки, которые всегда носил во внутреннем кармане, и открыл дверцу. Содержимое мало о чём говорило, разве что жилец предпочитал еду из-за южной границы. Рис, тортильи, пустые бутылки мексиканского пива. В холодильнике нашлись банка коричневой фасоли, высохший перец и луковица. Боб поднял мусорное ведро с педалью, поставил на столешницу и быстро перебрал содержимое. Бумажные полотенца, пивные крышки, пара пустых консервных банок, пакет яблочного сока, почерневшая банановая кожура, две пустые бутылки из-под соуса чили. Боб поднял со дна открытую коробку и поднёс к свету. На приклеенной этикетке было написано: «Инсулин. Томас Гомес. Одна инъекция утром и вечером. Доктор медицины Якоб Эгеланд». Боб заглянул внутрь. Судя по всему, в коробке было несколько шприц-ручек, но теперь осталась одна, уже использованная. Он снова открыл холодильник и проверил все ящики, чтобы убедиться, что ничего не пропустил.

Опуская мусорное ведро, он заметил на том месте, где оно стояло, что-то едва выступавшее из щели между половицами. Ножом из кухонного ящика поддел и вытащил визитку некоего Майка Лунде: «Городская таксидермия». На мгновение – словно он угробил последнюю клетку мозга – Боб не мог вспомнить, кто такой таксидермист. Потом вспомнил статью в «Стар трибюн», что-то о новой группе таксидермистов в Миннеаполисе с творческим подходом к делу. Они делали чучела животных. Боб убрал визитку в карман и подошёл к платяному шкафу. Внутри висели несколько рубашек и толстовка с капюшоном. За ними лежали сложенные картонные коробки, какие используют при переезде. Боб осмотрел ящики шкафа. Три пары трусов, несколько футболок, носки. Закрывая дверцу, заметил за коробками что-то чёрное и отодвинул их. У задней стенки стоял длинный узкий чехол. Он вытащил его, не касаясь ручки.

Чехол для винтовки.

Открыл. Пусто.

В эту минуту в дверях появилась Кей Майерс. Кивнула на чехол.

– Надеюсь, это значит, что мы вломились куда надо?

– Ни оружия, ни боеприпасов я не нашёл, но пустые чехлы для винтовок обычно не коллекционируют, – сказал Боб.

– Я спрашиваю потому, что, если верить соседям, наш так называемый Томас Гомес к насилию не склонен.

– Так называемый? – Боб прислонил чехол к стене и сфотографировал телефоном.

– Так он представился здешнему домовладельцу, мистеру… – Она перелистала блокнот. – Грегори Дюпону. Но никакого Томаса Гомеса с данными, которые он сообщил Дюпону, мы не нашли. Значит, либо имя вымышленное, либо он нелегальный иммигрант.

– И, конечно, Дюпон ничего не проверял?

– Говорит, Гомес внёс наличными залог за три месяца, и после этого ему было всё равно, пусть хоть марсианин.

– Ясно. – Боб отклеил этикетку от коробки с инсулином и убрал в карман пальто. – Что ещё?

Кей перелистала блокнот.

– Соседи с обеих сторон говорят, что практически ничего о нём не знают, кроме того, что он тихий и немногословный. Больше чем «здравствуйте» от него никто не слышал. Повода жаловаться никогда не давал, но один сосед думает, что у него мог быть кот. Животных здесь держать нельзя.

Боб коротко рассмеялся.

– Работа?

– Если работал, то кем – они не знают. Здесь о таком друг друга не спрашивают. Но по утрам уходил, после обеда возвращался. Так что, может, и работал. Сосед справа считает, что он вроде бы общался с некой миссис Уайт, двумя этажами выше.

– Поговорим с ней?

– Я тоже так подумала. Но у меня есть приметы. Подожди, сначала передам их патрульным внизу – вдруг он решит вернуться.

– Не решит, – сказал Боб и поднял использованные шприц-ручки.

– Что это?

– Инсулин. Он диабетик. Ему каждый день нужны уколы, а инсулин хранят в холодильнике. Но сейчас там ничего нет. Он забрал его с собой.

Миссис Уайт испуганно смотрела на них из-за двери, оставленной на цепочке. По тому немногому, что удалось разглядеть, Боб дал ей не меньше семидесяти лет, рост – около метра шестидесяти. Чернокожая, любит жёлтый цвет.

– Томас? Не может быть!

– Можно войти, миссис Уайт? – спросила Кей.

Миссис Уайт сняла цепочку и открыла дверь. Боб и Кей последовали за фигуркой в жёлтом в квартиру, чуть больше той, где жил Гомес. Здесь была по крайней мере ещё одна дверь, как предположил Боб – в спальню.

– Это мне Томас подарил, – сказала она, показывая на юкку в горшке в углу комнаты. Шаркая, прошла в кухонный уголок. – Чаю?

– Нет, спасибо, миссис Уайт. Мы хотели бы только задать вам несколько вопросов.

– Ну хорошо. Но сразу вам скажу: вы ошиблись. Томас никогда ни в кого не стал бы стрелять.

– Почему вы так думаете? – спросил Боб, оглядываясь. Квартира одинокой пожилой женщины. Старые, должно быть, очень дорогие ей вещи и семейные фотографии, напоминающие, что родные существуют. Старая, но хорошо сохранившаяся мебель. Клетка с щебечущей канарейкой, чтобы не было так одиноко.

– Томас – сосед лучше не придумаешь. Если нужно сходить за покупками или что-то починить в квартире, он всегда готов помочь.

– Человек может помогать соседям и при этом быть способен кого-нибудь подстрелить, – сказал Боб. Он знал, что долго здесь не выдержит, уже чувствовал, как внутри нарастает злость. Дело было не столько в наивных ответах миссис Уайт, сколько в этой жёлтой птице, которая с невозмутимым видом сидела на жёрдочке, не шевелясь, и пела свою высокую однообразную песню. Та ввинчивалась ему в голову, сверлила оголённый нерв и совсем скоро должна была вызвать беспричинную вспышку гнева. Проклятая Элис!

– Что ещё вы можете рассказать о Томасе? – поспешно спросила Кей.

– Что ещё? – Миссис Уайт разлила чай по двум чашкам. – Хм. Странно: вы спросили, а ведь мы столько разговариваем, я должна бы вам целую кучу всего рассказать. Только на самом деле Томас говорит мало. И никогда – о себе.

– Кем он работает? – спросил Боб.

– Перебивается случайными заработками. В основном физическая работа, насколько я понимаю. Он настоящий мастер на все руки. И ещё художник.

– Какой художник? – спросила Кей.

– Что-то вроде скульптора. Он сделал одну вещицу, она у меня тут в шкафу, хотите…

– Нет, спасибо, – сказал Боб. – Он говорил, где и на кого работает?

Миссис Уайт выпятила нижнюю губу, покачала головой и протянула Кей чашку чая.

– Вы говорите, он мало рассказывал. Вам не приходило в голову, что ему есть что скрывать? – Боб проигнорировал предостерегающий взгляд Кей. Она придерживалась новой школы ведения расследования: считала, что открытые вопросы дают более содержательные ответы. Боб был старой школы. То есть никакой теории – просто спрашивай всё, что тебе интересно.

– Нет, – сказала миссис Уайт. – Я не думаю, что Томас торгует дурью, если вы об этом. Он по природе молчаливый. Можно сказать, в наших разговорах в основном говорю я. Только не поймите меня неправильно: уж когда Томас открывает рот, то говорит как школьный учитель. Столько слов употребляет, которых я раньше и не слышала. Вы знаете, что когда-то это был хороший район?

– Правда? – сказала Кей.

– Ещё какой. А потом в восьмидесятые пришла эпидемия крэка. Потому что это была эпидемия. Чума, вот что это было. Прокатилась по всей стране, и в один миг мы опять оказались в грязи.

– Знаю, – сказала Кей.

– Знаете?

– Я выросла между двумя притонами, где курили крэк.

– Ну тогда да, наверное, знаете.

Боб снова посмотрел вниз, во двор. Криминалисты уже должны были приехать. Если нет – ещё один довод для тех, кто утверждает, что полиция не торопится, когда дело происходит в районе, где живут чёрные или латиноамериканцы. Несколько детей бросали камешки в патрульную машину. Полицейский вышел и прикрикнул на них, но дети просто убежали, смеясь.

– Теперь здесь стрельбы, оружия и бандитских войн больше, чем когда-либо, – сказала миссис Уайт. – А что делает мэр Паттерсон? Правильно, выводит отсюда полицию. Потому что знает: после того как в Миннесоте запретили частные тюрьмы, властям дешевле, чтобы здешние люди перестреляли друг друга, чем держать их за решёткой. Или я не права?

Боб умоляюще посмотрел на Кей, и она ответила едва заметным кивком.

– Не знаю, что об этом думают в мэрии, миссис Уайт, – сказала Кей. – Но вернёмся к Томасу Гомесу. Когда вы видели его в последний раз?

– Да совсем недавно.

– Совсем недавно?

– Да, сразу после того хлопка на улице.

Боб повернулся к ним.

– Только что? Он что-нибудь сказал о…

– О чём вы говорили? – перебила Кей. Открытые вопросы.

– Насколько помню, он вообще ничего не сказал. Но я видела: что-то не так.

– Не так? – спросила Кей.

– Да. Он был в тёмных очках и такой бледный. Теперь, если вспомнить, я думаю, что он перед этим плакал. Томас очень чувствительный человек, знаете ли. Он этого не показывает, но заметить можно. Так часто бывает: чувствительные люди защищаются молчанием. Но я, например, знаю, как он переживал, когда у него умер кот. Поэтому я и посоветовала ему сделать чучело. Вот как Пиппи.

Боб недоверчиво обернулся к канарейке. Она всё так же неподвижно сидела на жёрдочке, но только теперь он заметил крохотный динамик под качелями, рядом с поилкой. Миссис Уайт рассмеялась, и Боб понял, что выражение лица его выдало.

– Мистер Лунде – очень искусный таксидермист, хотя иногда, по-моему, слишком уж дотошный. Как бы то ни было, Томас всё ещё ждёт своего кота. Вы когда-нибудь теряли, скажем, любимого домашнего питомца, мисс Майерс?

Кей покачала головой.

– А вы, мистер Оз?

Боб посмотрел на неё. Потрогал презерватив в кармане. Сверление в мозгу возобновилось. Ему надо было уйти. Немедленно.