Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
31
Великий уравнитель, октябрь 2016
Боб снял всю одежду и сидел на диване с «Радикой 20Q» в руках. Когда он купил её Фрэнки, Элис сказала, что она ещё мала для такой игры, но Фрэнки обожала, когда папа предлагал ей что-нибудь загадать и совсем чуть-чуть помогал отвечать на вопросы. Он смотрел телевизор: старый чёрно-белый фильм на канале, который, как уверяла реклама, показывал одну только классику. Английские аристократы гнали одинокую лису по холмам и долинам. Боб заметил, что в телефоне его ждут сообщения, но сил проверить их не было. Где-то снаружи полицейская сирена смешалась со звуками охотничьих рогов из фильма, который, кажется, был о человеке со списком тех, кого он собирался убить. Боб закрыл глаза, и пришли вопросы.
Был ли такой список у Томаса Гомеса?
Сколько в нём имён?
Кто может стать следующим?
Сирены приближались. Там, снаружи, охота на лису была в самом разгаре. Он представил, как Томас Гомес, хромая, добирается до какого-нибудь укрытия. Человек, которого гонят горе, потеря семьи, ненависть к обществу, в котором пятнадцатилетние могут покупать оружие и стрелять в маленькую девочку в инвалидной коляске. Он вспомнил слова Кей о пистолете под маминой подушкой. Великий уравнитель. Свобода. И снова пришла всё та же бесполезная мысль: если бы они с Элис и Фрэнки переехали к северу от границы, статистическая вероятность того, что Фрэнки окажется среди тех сотен детей, которые ежегодно гибнут от несчастных случаев с оружием, была бы во много раз меньше.
Злило ли это его? Конечно. От одной мысли голова закипала. Но ненавидел ли он так, как явно ненавидел Томас Гомес?
Он не знал. Знал только, что вдруг возник ещё один вопрос:
Насколько сильно он на самом деле хочет остановить крестовый поход Томаса Гомеса?
На экране лиса пересекла поле и скрылась в роще. О чём она думала? Куда бежала? Был ли у неё план?
Боб посмотрел на «Радику 20Q». Безжизненная, молчаливая: батарейки сели.
Олав Хансон лежал в постели и смотрел в потолок.
Слушал храп жены рядом. Прислушивался к телефону, словно тот мог зазвонить, хотя он его выключил. Выключил после третьего звонка, когда вернулся из «Трек-Плаза». Три разных номера, все незнакомые. Нетрудно догадаться, кто звонил: Даймен, по прозвищу Человек-смерть. Наверняка видел новости и знал, что Лобо по-прежнему на свободе. Олав не отвечал. Что он мог сказать? Что почти сумел убрать Лобо? Что попробует ещё раз на следующем перекрёстке? Даймен редко давал второй шанс и никогда – третий. Иначе говоря, когда он в следующий раз заговорит с Дайменом, лучше бы Лобо уже не было в живых.
Олав проваливался в сон, когда что-то услышал. Гостиная примыкала к спальне, и звук, кажется, донёсся оттуда. Скользкий, маслянистый щелчок. Он сразу понял, что это. Барабан револьвера встал на место. Понял, потому что у самого был револьвер, а этот звук ни с чем не спутаешь. Олав потянулся за пистолетом под подушкой, выскользнул из постели и подкрался к двери спальни.
Прислушался.
Ничего.
Заглянул в замочную скважину. Было два варианта. Осторожно и бесшумно толкнуть дверь и посмотреть, что произойдёт. Или распахнуть её пинком, нырнуть внутрь и действовать по обстоятельствам. Он сглотнул. Попытался унять пульс. И выбрал первый вариант.
Дверь плавно открылась, и он заглянул в гостиную.
Никого.
Но запах он узнал. И в свете уличного фонаря увидел, как дым поднимался над спинкой кресла, повёрнутого к нему спинкой.
– Шон? – тихо сказал он.
Из-за кресла высунулась голова и повернулась к нему. Густая шевелюра, широкая ухмылка, толстая самокрутка в губах.
– Да, отец?
Это «отец». У сына оно всегда каким-то образом звучало как насмешка.
– Не слышал, как ты вернулся домой, – сказал Олав, пряча пистолет за спиной и одновременно закрывая дверь спальни.
– Во-первых, это не мой дом. Во-вторых, я и не хотел, чтобы ты услышал, потому что собирался украсть вот это. – Шон помахал револьвером. Должно быть, знал, что Олав держит его в ящике письменного стола. – Как думаешь, сколько мне за него дадут в Филлипсе, отец?
– Потише, Шон, она спит. Чего ты хочешь?
– Чего я хочу сейчас или чего хочу на самом деле?
– Шон…
– На самом деле я хочу обдолбаться так, чтобы просто исчезнуть. На самом деле хочу стать полной твоей противоположностью. И на самом деле хочу, чтобы ты вышвырнул эту суку вон из дома, который когда-то был моим. А сейчас я хочу… – Он глубоко, с бульканьем затянулся, три долгие секунды держал дым в лёгких и выдохнул. – …продать тебе этот револьвер за сто долларов наличными. В руки.
Олав Хансон никогда не видел причин жалеть о собственном рождении: всё равно ничего тут не поделаешь. Но иногда ему приходило в голову, что рождение парня в этом кресле он мог бы предотвратить.
Моё дыхание превращалось в морозный пар, пока я смотрел ролик на YouTube в телефоне. Он шёл под сюжетом об убийстве Коди Карлстада. Репортёрша входила в бар, который – если только я не ошибся в карте, которую изучал, – находился по другую сторону надземного перехода, прямо напротив туалета, которым я воспользовался. Она объясняла ведущему, что полиция не подпускает их ближе к месту, где идёт операция по задержанию подозреваемого Томаса Гомеса, но она только что видела, как в этот бар вошёл человек с удостоверением полиции Миннеаполиса. Потом повернулась к мужчине в броском, горчичного цвета пальто и спросила, что происходит, приподняв его бейдж на груди и прочитав: «…детектив Боб Оз». Оз был явно пьян и не понимал, что у него берут интервью. Он рассказывал, как его бросили и отстранили от службы, как он теперь спит с кем попало и пьёт, а закончил словами: «А ты как, Голубоглазая богиня?»
Я выключил телефон. Посмотрел на рыбку, плававшую в круглом аквариуме на верстаке передо мной. Потом перевёл взгляд на тебя. Ты сидел голый в металлическом кресле. Ремни стягивали тебе грудь, шею и лоб. Руки были привязаны к подлокотникам, ноги – к ножкам кресла. Ты сидел здесь уже три недели, и кожу и волосы покрывал белый иней. Из-под ремня на груди едва виднелась татуировка: автомат «узи» в обрамлении сердца. Из этого оружия ты стрелял в «МакСмерть»1111
МакСмерть (McDeath) – игра с названием McDonald’s: Mc + death («смерть»).
[Закрыть]. Монику и Сэма убили другие пули, но Анну на шестом году жизни забрали пули из твоего «узи». Когда я заманил тебя сюда, ты меня даже не узнал: прошло столько лет. Да и тот вечер в «МакСмерть», наверное, запомнился тебе не так хорошо, как мне. Я показал тебе, что здесь есть, показал то, ради чего ты пришёл, предложил кофе и только потом, когда подмешанный в кофе препарат перестал действовать и ты очнулся в этом кресле, открыл, кто я. И что собираюсь с тобой делать. Говорят, у психопатов болевой порог и порог страха выше, чем у других людей. Вполне возможно: страх в твоих глазах появился только тогда, когда я надел резиновые перчатки и противошумные наушники, достал замораживающий спрей и нож. Тут тебе захотелось поговорить, объяснить, что всё вышло случайно. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, который вёл дело, высокий блондин по кличке Молочник, был в кармане у Даймена и позаботился о том, чтобы всё выглядело делом рук другой банды. Прозрачная ложь отчаявшегося человека. Я ввёл иглу тебе в ухо, скорее всего проткнув барабанную перепонку, и сказал, что следующим будет второе, если ты продолжишь врать. Ты клялся, что не врёшь, что Даймен и Молочник угрожали убить тебя, если заговоришь с полицией. Я проткнул тебе и второе ухо, но ты всё повторял и повторял, словно это признание было твоим спасательным кругом. Я тебе поверил. Высокий блондин. Кто же ещё, как не детектив Олав Хансон, который утешал меня, записав мои показания, обещал поймать тех, кто убил мою семью. Я спросил, где Даймен, а когда ты ответил, переспросил: не шутишь ли? Я знал, что это за место, но ты сказал, что всё правда, что он обожает такое, подсел на это так же, как его покупатели на крэк. Я думал об этом, начиная делать разрезы у тебя под мышками. Ты стиснул зубы и не издал ни звука. Только когда я принялся резать тебе шею, ты не выдержал. Но, начав кричать, замолкал лишь на те короткие промежутки, когда терял сознание. В последние минуты жизни ты только всхлипывал. Тихие всхлипы человека, который знает, что поздно, что он уже мёртв.
Ты сидел здесь в кресле, потому что у тебя был «узи», автоматическая машина для убийства, которую ты совершенно законно купил в одном из штатов западнее нашего. Оружие, которым никто никогда не защищал семью от грабителя, девушку от насильника и не добывал свежей оленины к обеду. Конечно, как говорят оружейные лоббисты, убивает не оружие, а люди, которые его держат. Они считают: достаточно проследить, чтобы оно не попало в руки плохим парням. Если это верно, значит, почти все плохие парни в мире живут в Соединённых Штатах: из двадцати двух самых богатых стран мира на них одних приходится девяносто процентов всех юных жертв преступлений с применением огнестрельного оружия. Что такое свобода? Право владеть оружием, созданным для убийства людей, потому что у того, кто рядом, оно тоже есть? Или возможность обходиться без оружия, будучи достаточно уверенным, что у того, кто рядом, его тоже нет? Я видел, как страх побеждает здравый смысл, как с твоим общественным и материальным положением, образованием и дурными генами ты стал лишь первой механической деталью в устройстве оружия, которое выстрелило ещё до того, как попало тебе в руки. И как, когда ты – подчиняющийся законам психологии и экономики так же, как детали оружия подчиняются законам физики, – нажал на спуск, это было лишь одним звеном в неудержимой цепи реакций. Но начинается всё с тебя. Центр, точка, где камень впервые касается воды. Теперь по тёмной неподвижной воде расходятся круги. Тот, кто продаёт оружие. Борец за право на оружие. Силы, стоящие за убийцей. Власти. Правоохранительная система. Круги становятся всё шире. И шире.
Я вылил воду из аквариума. Рыбка затрепыхалась на верстаке, разбрызгивая воду, и раздулась. Защитный механизм. Не чтобы напугать размером, а чтобы труднее было проглотить.
Закончив, я вышел, запер навесной замок, прошёл через большую общую мастерскую, за дверь, в лес, окружавший низкий одноэтажный дом. Он достался нам дёшево. Раньше мы собирались здесь и смотрели работы друг друга. Детям здесь нравилось: лес и все эти странные экспонаты. По вечерам мы устраивали вечеринки всей компанией. Говорили о будущем, о том, как прославимся, как завоюем мир. Однажды мы с Моникой остались тут ночевать. Думаю, в ту ночь и был зачат мальчик. Но Моника сказала, что никогда ещё так не боялась, потому что я рассказал ей: это волчий край. А теперь, я читал, они и правда здесь. Волки пришли, художники ушли, остался только я.
Узкая тропинка вела к большой дороге, где стояла машина. Идти около мили, но я не хотел, чтобы кто-нибудь видел или слышал, как я приезжаю и уезжаю. Поэтому сегодня мы с Моникой переночуем здесь, как тогда.
Я забрался в спальный мешок на подстилке из сосновых веток под деревом и посмотрел в звёздное небо. Искал её. Искал написанное мерцающими буквами и знаками – то, чего не видно над городом.
32
Пароль, октябрь 2016
Веки Боба дрогнули. Его разбудил свет. Он исходил от будильника со встроенной лампой, который он подарил Элис на день рождения. В назначенный час загорался мягкий свет, потом постепенно становился ярче, как на рассвете. Таков был замысел. Он забрал будильник после появления Стэна, когда Элис сказала, что он может взять всё, что захочет. Наверное, надеялся задеть её тем, что уносит подарок на день рождения, но она, напротив, словно испытала облегчение: никогда не нуждалась в бережном пробуждении.
Включилось радио. Боб дремал, слушая, как диктор сообщает: опросы по-прежнему предсказывают, что через несколько недель Хиллари Клинтон изберут первой женщиной-президентом страны. Потом взяли интервью у эксперта по выборам, который предостерегал от эффекта Брэдли: когда людям звонят с опросами, они не решаются признаться, что не станут голосовать за политически корректного кандидата. Так когда-то было с чернокожим кандидатом в губернаторы Калифорнии Брэдли, а теперь – с женщиной, баллотирующейся в президенты. До конца выпуска о розыске Томаса Гомеса так и не упомянули, зато под занавес сообщили: билеты на съезд Национальной стрелковой ассоциации на стадионе «Ю-Эс-Банк» раскупили быстрее, чем на любой домашний матч «Викингов».
Боб встал. Он мёрз, после вчерашней выпивки в голове пульсировала боль, но тёплый душ вернул его к жизни. Открыл шкафчик над раковиной, посмотрел на розовый блистер, достал тюбик зубной пасты и закрыл дверцу. Ещё не закончив чистить зубы, поставил кофе, включил ноутбук и обнаружил, что интернет не работает. Подумав, позвонил Майку Лунде. Судя по голосу, таксидермист был занят.
– Интернет у меня работает, да, но лабрадора надо сегодня закончить, поэтому я закрыл магазин, чтобы побыть одному и полностью сосредоточиться. Даже Томаса Гомеса сегодня не пущу. Может, завтра?
Боб отключился. Кофе в «Морсайте» ему нравился куда больше, но там, в отличие от «Старбакса», не было вайфая.
Доехав на автобусе до «Саутдейла», он купил в торговом центре батарейки, забрал вольво, на котором уже была штрафная квитанция за парковку, и поехал в Динкитаун.
– У нас с ноутбуками не сидят, – сказала Лиза, когда он устроился на табурете и поставил компьютер на стойку бара «Берни».
– Прости, но другого места с приличным кофе и вайфаем я не нашёл, – сказал Боб.
– Насколько я знаю, наш кофе ты даже не пробовал, – сказала Лиза. – И с чего ты взял, что у нас есть вайфай?
– Мы в самом центре студенческого района. Хочешь сказать, у вас нет вайфая?
– Для посетителей – нет.
– Вижу, я здесь один, так что это останется между нами. Сколько хочешь за пароль для персонала?
– Думаешь, меня можно купить?
– За деньги, может, и нет. Но, думаю, за подходящую цену тебя можно подкупить.
– И что же это за цена?
– Правда.
– Правда?
Боб достал устройство из внутреннего кармана пальто и положил перед ней.
– «Радика 20Q», – сказал он, прежде чем она успела спросить. – Читает мысли.
– Ну да. А если я предпочитаю держать свои мысли при себе?
– Я не столько о твоих мыслях, сколько о мыслях твоего сына. Ему понравится.
Лиза приподняла бровь.
– Откуда такая уверенность?
– Все умные дети интересуются умными штуками.
Она подняла пластиковый шар и скептически его изучила.
– Надо сказать, видно, что им немало пользовались.
– Он принадлежал моей дочери.
– У тебя есть дочь?
– Была. Фрэнки. Она умерла. Ей бы понравилось, что другой ребёнок радуется её любимой игрушке. Она такая была.
Губы Лизы чуть разомкнулись. На миг взгляд стал отсутствующим. И Боб увидел, как изменилось её лицо, поза, положение рук – всё в ней. Конечно, он уже видел, какое впечатление производят эти слова, когда изредка рассказывал кому-то, что потерял дочь: собеседник всегда пытался найти подходящий ответ. Но такого ещё не было. Словно слова задели внутри Лизы Хуммельс какую-то струну, открыли дверь к человеку, которого Боб ещё не встречал. Она стала, подумал Боб, за неимением лучшего слова, красивой. И голос её звучал глуше, когда после нескольких секунд молчания она отчётливо произнесла:
– «Хиллари Клинтон в тюрьму».
– Прости?
– Пароль. Не я придумала. Надеюсь, кофе ты пьёшь чёрный?
Боб рассказывал о Фрэнки и их семье из трёх человек, не теряя самообладания. Слёзы время от времени вытирала Лиза.
– Назвать её Фрэнки придумала Элис. Это значит «свободный человек». Хотела, чтобы перед ней были открыты все двери.
Лиза кивнула.
– Я по той же причине назвала сына Юханом.
– Юханом?
– Это, как говорят, имя с высоким доходом. Ребёнок от него умнее не станет, но после колледжа, когда будет искать высокооплачиваемую работу, получит преимущество.
– Значит, Юхан пойдёт в колледж?
Она пожала плечами.
– По-твоему, зачем я работаю по двенадцать часов?
– А если он не захочет?
– Тогда не пойдёт. Главное – оставить им как можно больше открытых дверей, верно? Так что было после смерти Фрэнки?
Боб рассказал о депрессии, приступах гнева, расставании и о своём нынешнем положении отстранённого от службы детектива. А потом, на середине третьей чашки кофе, – о совершенно неофициальной охоте на Томаса Гомеса. К этому времени пришли ещё двое посетителей. Один тихо читал газету в углу, второй, похоже, рисовал их с Лизой, время от времени поднимая глаза от альбома.
– То есть никаких сведений о нём самом у тебя вообще нет? – спросила Лиза.
– Нет, – сказал Боб. – Но мы знаем историю гибели его семьи, и есть вот эти записи с разных камер наблюдения.
Боб повернул ноутбук, чтобы ей было видно. К его облегчению, если не к удивлению, выяснилось: никто так и не догадался закрыть ему доступ к базам полиции Миннеаполиса.
– Сколько бы ты ему дала лет? – спросил он.
– Хм, – сказала она. – Может, тридцать два? Во всяком случае, не больше сорока.
– Согласен, – сказал Боб. – Допустим, дети у него появились уже лет в пятнадцать-шестнадцать. Я проверил в базе все убийства с девяностого года в Миннеаполисе и Сент-Поле. За эти двадцать шесть лет было четыре случая, когда в перестрелке между бандами погибали женщина и двое детей. Но имя Гомеса ни в одной газетной статье не упоминается. Три семьи были чернокожими, и только одна – латиноамериканцы. Их убили на территории четвёртого участка, но здесь написано, что фамилия у них Перес и они испанцы.
– Думаешь, это могут быть они?
– Может быть. Для нелегального иммигранта вполне естественно назваться Пересом и выдать себя за испанца. По крайней мере, не вышлют за границу прямо в руки картелю, от которого они бежали.
– И совсем никаких подробностей убийства?
– Ничего. Гибель людей из меньшинств на территории четвёртого участка пресса всегда освещала скупо, а это было в девяносто пятом – самом страшном году по числу убийств.
– Я тогда только-только родилась, дорогой мой.
Боб набрал номер и поднёс телефон к уху.
– В тот год город и начали называть Мёрдерополисом. – Он дал понять, что на другом конце ответили. – Привет, Кари, как дела в отделе мошенничества? Слушай, можешь кое-что для меня проверить? Убийство нескольких человек в девяносто пятом. Перес. Мне нужен отчёт. И имя с адресом отца.
По звукам на другом конце Боб понял, что Кари не делает записей, как обычно.
– Кари?
– Прости, но я не могу тебе помочь, Боб. – В голосе её слышалось страдание.
– Что значит – не можешь?
– Уокер велел ничего для тебя не делать, пока ты отстранён. Думаю, из-за того телесюжета с тобой на YouTube. Даже начальник полиции в ярости. Они считают, что ты опозорил всё управление. Прости, Боб.
– Понимаю. Прости, если и тебя опозорил, Кари.
– Меня?
– Особенно тебя, Кари. Хорошего дня.
– И тебе, Боб.
Боб отключился, набрал другой номер. Ему ответили сразу.
– Боб…
– Привет, Кей. Слушай, кажется, я кое-что нашёл.
– Боб, послушай…
– Дело об убийстве. Перес. Девяносто пятый год. Можешь прислать отчёт и…
– Уокер всем запретил…
– Да пошёл Уокер на хер. Мне всего-то нужен…
– Я сейчас повешу трубку, Боб.
– Кей!
Связь оборвалась.
– Женщины больше не ведутся? – спросила Лиза.
– Уже какое-то время, – сказал Боб. Поставил локти на стойку и с силой потёр голову. – Извини.
Боб направился в мужской туалет. Писсуар в виде жёлоба был целиком в его распоряжении, но он всё равно вошёл в единственную кабинку и заперся. Такая у него была особенность: если не был уверен, что во время мочеиспускания останется один, то просто стоял и без толку тужился. Закончив и застегнувшись, он ещё немного постоял, глядя на задвижку, потом вышел, вымыл руки и плеснул водой в лицо. Вернувшись к своему табурету у стойки, увидел, что Лиза налила ему ещё чашку кофе.
– Лиза? – сказал он тихо, так что она машинально шагнула к нему.
– Да?
– Мы тут говорили об открытых дверях. Когда заходишь в кабинку туалета, в котором есть другие люди, разве не запираешь дверь автоматически?
Она непонимающе посмотрела на него.
– Особенно если собираешься сбежать через вентиляционную шахту, – сказал он. – Гомес не запер кабинку. Странно, правда? Не хочешь же, чтобы тебя застали за делом?
– Может быть.
– Может быть, запираешь?
– Может быть, хочешь, чтобы тебя застали за делом. Если делаешь что-то преступное.
– Разве кому-то этого хочется?
– Чтобы застали за делом? Ещё как. – Лиза наклонилась над стойкой и опёрлась подбородком на ладони. – Я повадилась таскать мелочь у отца из бумажника. Мне было так стыдно, что я стала брать всё больше и больше, чтобы он заметил.
– Заметил?
– Не знаю. Может, наказывал меня тем, что делал вид, будто ничего не знает. Давал моей совести меня помучить.
– Помогло?
– Видимо. Я перестала.
Боб откашлялся и медленно кивнул.
– Обнадёживает: значит, по крайней мере, в принципе мы способны остановиться. Нальёшь мне виски?
– Нет.
– Нет?
– Нет, можешь ещё кофе. А ты с чем надеешься покончить?
– Ни с чем.
– Ну же, Боб. Ты сам говорил: это часть моей работы.
– Что?
– Слушать. Притворяться, что понимаю. Так что ты надеешься перестать делать?
Боб улыбнулся и посмотрел в чашку с кофе. Набрал воздуха.
– Элис. Я ей житья не даю. Бумаги на развод, раздел имущества, этот её новый тип – всё это. Хотя знаю: больше всего достаётся мне самому. Презрение к себе только растёт и растёт, когда я становлюсь ещё хуже, чем уже есть. Иногда думаю: может, напрашиваюсь на жалость. Словно хочу, чтобы она видела, как человек, которым я когда-то был, разваливается у неё на глазах. Я подонок, и совесть меня за это мучает, но остановиться, как ты, никак не могу. Даже наоборот: я стал каким-то чёртовым сталкером.
– Ты спрашивал себя, почему её преследуешь?
– Вообще-то, по-моему, не столько её, сколько места, где когда-то был счастлив. Где жил с ней и Фрэнки. Где забирал её с работы. Я преследую воспоминания. Знаешь, как люди, которые делают чучела домашних животных, пытаясь воссоздать то, что ушло из их жизни.
– Люди делают чучела своих питомцев?
– Ещё как. Даже такой убийца, как Томас Гомес, хочет вернуть своего кота. Невероятно, правда?
Лиза обслужила двух вошедших посетителей, которые заказали пиво.
Боб наблюдал за ней. Приветливая, деловая манера, быстрые, уверенные движения. Расторопность, от которой ей, он был уверен, хорошо: удовольствие от хорошо сделанной работы. Удовольствие. Я преследую воспоминания. Вдруг всё стало ясно – как ответ на дисплее «Радики 20Q».
– Ты куда? – спросила Лиза.
Боб уже стоял и застёгивал пальто.
– Кажется, я знаю, как его найти.
