Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"

2
Перекрестие прицела, октябрь 2016

С высоты всё виделось иначе. Какое-то время я мог быть бесстрастным наблюдателем – или хотя бы делать вид. Судить – как мне казалось, объективно – об обществе, о людях и их жизни там, внизу. С семи утра я сидел у окна шестого этажа и смотрел вниз на этот муравейник. На людей, выходивших из домов муниципального жилого комплекса Джордан. Был вторник, одиннадцать минут девятого. Я видел машины, отъезжавшие от тротуара и со стоянок за домами. Белый дым из выхлопных труб. Жёлтые школьные автобусы, подбиравшие детей – решётки на окнах, как в передвижной тюрьме, словно предвестие того, какая жизнь их ждёт. Другие автобусы везли людей на работу. Кого-то на заводы, большинство – в сферу обслуживания, на самые низы. Но здесь, в Джордане, хватало тех, кому некуда было идти – ни в школу, ни на работу, и многие из них ещё лежали в постели. Некоторые смотрели в потолок, потеряв ту надежду, что пришла восемь лет назад с первым чернокожим президентом страны, который через три месяца съедет из Белого дома, прихватив эту надежду вместе с остальным скарбом. И лежали, пытаясь найти ответ на вопрос, который никогда по-настоящему не отпускал их: зачем? Зачем вставать?

И вот из двери вышел один из тех, кто всё-таки нашёл причину. Любопытная деталь: в Джордане двери подъездов открывались внутрь, а не наружу. Говорили, так дверь труднее взломать – дверная коробка закрывает щель, да и в Джордане больше шансов погибнуть при вторжении в квартиру, чем сгореть в собственной квартире, хотя по статистике поджогов здесь было больше, чем где бы то ни было в Миннеаполисе.

Тринадцать минут девятого. Бледное осеннее солнце пыталось пробиться сквозь утреннюю дымку. Я прильнул к прицелу и навёл перекрестие на дверь третьего корпуса. Вчера он вышел из этой двери ровно в 8:16. Вчера был понедельник, сегодня вторник; люди – рабы привычек, и не было причин думать, что сегодня он не отправится на работу примерно в то же время. И всё же я сидел здесь с семи. В конце концов, он работал на себя – может, по понедельникам позволял себе поваляться в постели подольше, а в остальные дни уходил раньше.

Я потёр руки. Ночью были заморозки, холодный ветер пробивался между шторами. Я приклеил их скотчем к стеклу, чтобы не болтались и не мешали целиться. Я видел, как на углах появились дилеры, как пошли первые сделки. Большинство покупателей – чёрные, несколько латиноамериканцев, но подъезжали и машины, из окон которых тянулись белые руки. Четверть девятого. Я вдыхал едкий запах масла, на котором жарят, чеснока и сигаретного дыма. В последний раз я выдраил эту однокомнатную квартиру, но вонь от старых обоев никуда не делась. Она останется и тогда, когда этот корпус через какое-то время снесут.

Шестнадцать минут девятого. Поясница начала ныть. Я снова присел на пятки, чтобы разгрузить её. Поза была далеко не идеальной. Я стоял на коленях на диване, который придвинул к окну. Ствол опирался на спинку стула. Дистанция – около трёхсот метров. Чуть дальше, чем хотелось бы, особенно с этими порывами ветра. Лучше всего – один выстрел в голову, и дело с концом. Но слишком рискованно: можно промахнуться и всё испортить. Поэтому план был такой: сначала в грудь, чтобы свалить, потом перезарядить и добить. Винтовка – М24. Купил шесть дней назад за тысячу девятьсот долларов. Разумеется, не в оружейном магазине. У местного дилера, который работал через подставных лиц – в основном наркоманов без судимостей, которым срочно нужны были деньги. Дилер посылал их в какой-нибудь оружейный магазин попроще – из тех, где хозяин лишних вопросов не задаёт, хотя было очевидно, что покупку оформляют через подставное лицо; он лишь сверял заявление на покупку с данными реестра – и спокойно продавал двадцать потенциальных орудий убийства какому-то торчку, который не отличал приклад от ствола. Дилер платил наркоману максимум двадцатку за ствол, а потом продавал в полтора раза дороже магазинной цены. Звали его Данте – жирный павлин, родился и вырос в сельской глуши под Миннеаполисом, но одевался как итальянец, ел по-итальянски и говорил с фальшивым итальянским акцентом. И, разумеется, жульничал по-итальянски в своём деле, которое вёл из гаража в двух кварталах отсюда. Все его клиенты были с судимостями. Не мелкие жулики, которые посылают в магазин подружек или сами идут туда с липовыми документами, а те, кто готов платить чуть больше за профессиональный сервис. Платить в полной уверенности: если ствол окажется на месте преступления, полиция никогда не выйдет на них.

Данте мало заботился о своём весе и здоровье, но с лихвой компенсировал это вниманием к внешности. Волосы и борода выглядели так, будто их подравнивали маникюрными ножницами, одежда всегда была в тон. И он обожал золото. Золото в бровях, золото в ушах, золото на шее. И – не в последнюю очередь – золото в зубах.

Золотые зубы – первое, что я заметил в тот день, когда зашёл к нему в гараж. Они влажно поблёскивали, когда он говорил, что, как он надеется, я собираюсь охотиться на оленей и ствол не всплывёт потом на месте преступления, потому что эту конкретную винтовку он купил сам, без подставного лица.

– Я на всякий случай говорю, а тебе не обязательно что-то рассказывать, амиго.

Ему не нужно было этого говорить: я не произнёс ни слова с тех пор, как вошёл. Да и что я мог сказать? Что охотиться собираюсь именно на него? Что он сейчас продаёт мне то самое оружие, которым его убьют? Он был один, но я всё равно не снял тёмные очки и не откинул капюшон толстовки. Просто кивнул, указал на то, что хотел, – винтовку плюс две гранаты, – отсчитал деньги, а когда он достал чехол, который шёл в комплекте, я сам завернул винтовку в пузырчатую плёнку и положил рядом с оптикой и гранатами.

Он всё смотрел на мои руки. Смотрел и смотрел. Может, он запоминал пентаграмму у меня на запястье. Может, потом кому-нибудь о ней рассказал. Впрочем, какая разница. Как и то «до свидания», которое он крикнул мне вслед, изображая, по его мнению, сносный испанский акцент: Hasta la vista. «До скорой встречи».

Он и не подозревал, насколько окажется прав.

Дверь подъезда открылась.

Данте.

Он вышел и остановился. Как и вчера утром, посмотрел направо, потом налево. Стукнул правым кулаком по левой ладони. Словно каждый день – это бой. Словно у человека каждый день есть выбор: направо или налево. Какие мы наивные.

Его машина – «Мазерати» – стояла на парковке за корпусом. Не совсем новая, но всё равно было маленьким чудом, что такую тачку не трогают в районе вроде Джордана. Объяснение простое: машину охраняла репутация его клиентов из преступного мира, и в Джордане это знали все.

Я навёл перекрестие на его грудь. Заранее рассчитал дистанцию и угол, внёс поправку по высоте – цель была далеко внизу. Задержал дыхание, старался давить на спуск ровно, но чувствовал: пульс слишком частый. Спуск подался. Ещё немного. Но выстрела не было. Сердце колотилось. Я пытался сказать себе: не торопись, не думай, что ещё секунда – и он пойдёт дальше, и попасть в него станет куда сложнее.

Только не дёрнуть спуск. Просто ровное, спокойное давление.

Человек внизу поёжился в своём пальто. Подул в сложенные лодочкой ладони. Как игрок, который дует на кости перед броском.

Повернул направо.

В эту самую секунду винтовка дёрнулась. Я, должно быть, держал её крепко – он остался в поле прицела. Я увидел, как он напрягся, будто внезапно что-то вспомнил. Из-под длинного пальто что-то хлынуло на тротуар. Первая ассоциация – как мы с Моникой стояли в ванной и у неё отошли воды, плеснули на плитку, и мы оба чуть не упали в обморок – перепуганные и счастливые, перепуганные и счастливые.

Это была кровь. Данте упал. Назад, в дверь. Она открылась внутрь. Он лежал в темноте подъезда, ноги торчали на свету. Ни воплей, ни криков, ни беготни, ни хлопающих дверей. Только ровный, непрерывный гул утреннего часа пик с шоссе совсем рядом. А потом вдруг – хип-хоп из открытого окна. Кто-то лежал в постели, а теперь встал и выглянул наружу, чтобы посмотреть, что происходит.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, как подкатывает тошнота, заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока перезаряжал винтовку. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит неподвижно, и подумал, какие у него дорогие туфли. Что полиция здесь, в Джордане, появится нескоро, и за это время кто-нибудь, может, стянет эти туфли. Что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда снова посмотрел вниз, увидел, что туфли двигаются. Кто-то в тёмном подъезде затаскивал его внутрь, в укрытие. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы выстрелить в соседа, который просто делал то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А когда я всё-таки решил стрелять – потому что никто, абсолютно никто, не бывает совсем без вины, – дверь уже захлопнулась.

Я поднялся, и пришлось опереться на кухонную стойку – нога занемела. Завернул винтовку в пузырчатую плёнку. Протёр стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Потом зашёл в ванную и переоделся. Выщипнул непослушный волосок из брови, зажал между пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, будто не хотел идти дальше. Надел очки, застегнул толстовку. Закинул на плечи рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Поднялся по лестнице на два этажа к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек. Они остановились, всё стихло. Наверное, смотрела на меня в глазок. Потом дверь открылась. Я никогда не спрашивал, конечно, но миссис Уайт было не меньше восьмидесяти. Милая седоволосая чернокожая старушка, от которой пахло чем-то средним между абрикосовым вареньем и мёдом.

– Томас, – сказала она. – Ну надо же, сколько времени прошло. Ты тоже слышал этот хлопок?

Я молча протянул ей юкку.

– Мне? – Она улыбнулась с лёгким удивлением.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

– Что-то не так, Томас? Ты как… неживой. Это из-за кота? Ты по нему скучаешь, правда? Он сказал, когда закончит? Знаешь, надо быть терпеливым.

Я снова кивнул. Потом развернулся и пошёл. Услышал, что она не закрыла дверь, а стояла и смотрела мне вслед. Что-то у неё на уме. Может, думала, может, чуяла нутром, что видит меня в последний раз.

Лифт повёз меня вниз, вниз, вниз.

На улице воздух был чистый, утренняя дымка рассеивалась. Сегодня солнце должно было победить. Я шёл ровным шагом в сторону центра.

Сорок минут пути.

Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне детройтские автомобили восьмидесятых – застрявшие где-то между прошлым и будущим. Всё чистое, аккуратное, консервативное и скучное, практичное и пресное. Есть небоскрёбы и мосты, но нет Эмпайр-стейт-билдинга и нет Золотых ворот, и если спросить человека из Лондона, Парижа или Нью-Йорка, что приходит ему в голову при слове «Миннеаполис», он, скорее всего, скажет: озёра и леса. Ну, если знает чуть больше, то, может, вспомнит, что здесь крупнейшая в США сеть соединённых между собой крытых надземных переходов. По дороге к перекрёстку Николлет-молл и Девятой улицы я прошёл под одним из них – стеклянно-металлическим мостом, соединяющим торговые центры и офисные комплексы, местом, где люди прячутся, когда зимой температура опускается почти до минус двадцати, а летом переваливает за тридцать.

Я зашёл в маленький зоомагазин. Продавец был занят покупателем. Тот, похоже, хотел клетку побольше для своего кролика. Иногда услышишь что-нибудь – и снова начинаешь верить в людей. Я стоял перед одним из аквариумов, и когда продавец подошёл, ткнул пальцем в маленькую рыбку, плававшую внутри, и сказал: вот эту.

– Карликовый иглобрюх, – произнёс он, вылавливая зелёную рыбку сачком. – Для аквариума хороша, но новичку с ней трудно. Качество воды должно быть всегда безупречным.

– Знаю, – сказал я.

Он опустил её в пакет с водой и завязал.

– Смотри, чтобы кот не съел. И сам не ешь. Она в сто раз ядовитее, чем…

– Знаю. Наличные берёте?

Потом я снова оказался на улице.

Чёрно-белая машина медленно ехала мне навстречу. На двери – эмблема полиции Миннеаполиса и девиз: Защищать с мужеством, служить с состраданием. Может, у полицейских за затемнёнными стёклами что-то щёлкнуло, когда они меня увидели. Но останавливать не стали. После всей критики в прессе за то, что людей останавливали и обыскивали без причины, да ещё выбирая по цвету кожи, руководство полиции объявило, что правила меняются: одного чутья теперь недостаточно, чтобы остановить такого, как я.

Машина проехала, но я знал: они меня видели. Так же, как знал, что я попал в объективы всех камер наблюдения вдоль Николлет-молл и Девятой – здесь их больше, чем где бы то ни было в городе.

И ещё одно я знал.

Я знал, что я мёртв.