Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
37
Пустынное место, сентябрь 2022
Священник Миндекиркен, Юн Эрланд, встречает меня в вестибюле, соединяющем саму церковь со служебными помещениями. Когда перед отъездом из Норвегии я позвонил ему и рассказал о книге, которую пишу, он ответил, что моего двоюродного брата не знал, только дядю, и мне лучше поискать другой источник. Но, узнав, что я изучал богословие, и услышав мой намёк, что на эту книгу меня вдохновили детские воспоминания о Миндекиркен, всё-таки согласился встретиться. Юну Эрланду на вид за семьдесят, и говорит он на том же норвежском диалекте, что и я. Неудивительно: норвежский Библейский пояс, как и американский, находится на юге страны. Но в его речи встречаются слова, давно вышедшие из употребления на родине. Он приветлив и открыт, как и положено по должности, – американская открытость, похоже, отчасти стёрла традиционную скандинавскую сдержанность. Он показывает мне церковь. Миндекиркен в основном такая, какой я её помню. Большая, но строгая, как и положено лютеранской церкви. Из нового, насколько я могу судить, только кондиционер. Он предлагает поговорить в кабинете. По дороге мы проходим мимо норвежского флага и фотографий норвежских короля и королевы – лестно молодых. Вместе с подарками, привезёнными прежними гостями из Норвегии, всё это придаёт церкви странную музейную атмосферу, одновременно успокаивающую и немного тревожную. В кабинете Юн Эрланд рассказывает, что виделся с моими родственниками только на богослужениях. Их по-прежнему проводят дважды каждое воскресенье: в девять на норвежском – обычно собираются человек сорок-пятьдесят – и в одиннадцать на английском, когда рассчитывать можно от силы на пятнадцать-двадцать прихожан. Он сообщает, что дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд. Это я уже знаю.
– Что люди говорят о моём двоюродном брате после всего, что случилось? – спрашиваю я.
– Вы имеете в виду его посмертную репутацию? То, что он оставил после себя?
– Я имею в виду: его считают героем?
Юн Эрланд приподнимает бровь, явно удивлённый.
– С чего бы? Всё закончилось чудовищной трагедией. Самое хорошее, что можно сказать о вашем брате: несчастная заблудшая душа.
– Это один из взглядов… – начинаю я.
– Нет! – говорит Юн Эрланд. – Это истина. А истина, как всем известно, одна.
Я смотрю на него.
– Истина одна, – повторяю я.
И в ту же секунду вспоминаю, почему никогда не смог бы стать священником.
38
Ярость покинутого, октябрь 2016
Когда Боб подъехал к дому, уже стемнело, но дождь кончился. Он позвонил. Услышал шаги внутри. Узнал шаги Элис. Знал, какие на ней тапочки, и знал, что она будет в белом свитере из ягнячьей шерсти, который всегда надевала в холод.
Она открыла дверь. Улыбнулась. И ему показалось, что перед ним всё та же прекрасная Элис: волосы собраны в узел, выбившиеся медово-светлые пряди касаются уголков рта. Только морщинки у глаз стали заметнее.
– Входи, – сказала она.
– Спасибо, – сказал он, стараясь не думать, как странно, когда тебя приглашают войти в собственный дом. – И спасибо, что согласилась меня принять.
Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не гадать, не убрала ли она с этого самого крючка куртку Стэна перед тем, как он позвонил в дверь.
Она повела его на кухню. Он заметил, что к ней вернулись привычные очертания Элис: снова округлились формы, на костях прибавилось плоти. Всё это говорило ему, что она чувствует себя хорошо. Сразу после смерти Фрэнки она резко похудела, а потом так быстро набрала вес, что стала похожа на раздутую копию самой себя. И снова похудела. Словно перебрала весь набор расстройств пищевого поведения, известных ей по пациентам. А может, дело было в таблетках.
Они сели на свои обычные места по разные стороны кухонного стола. Она обхватила пальцами большую чайную чашку. Сколько раз он видел её вот так, греющей руки, чуть ссутулившейся? Он заметил, что фотография Фрэнки по-прежнему висит на холодильнике. А рядом – снимок, где они втроём: Фрэнки, Боб и Элис.
– Что-нибудь выпьешь?
– Воды, – сказал он и встал. Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и, не оборачиваясь, сказал:
– Прости, что вёл себя как идиот. Я хочу поскорее подписать бумаги, чтобы ты не просто жила в этом доме, а стала его хозяйкой и по документам.
– Что? – сказала она, словно шум воды заглушил его слова.
Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив неё.
– При одном условии.
Она настороженно посмотрела на него.
– При каком?
– Снизим цену.
– Снизим? Ты не хотел сказать – поднимем?
– Нет, снизим. Если оставим нынешнюю оценку, даже ты не потянешь кредит.
– Но…
– Если потом Стэн-Чувак захочет выкупить долю, ты, конечно, сможешь мне доплатить.
Боб посмотрел на её недоверчивое лицо и одним долгим глотком осушил стакан. Когда ставил его на стол, понял: она поверила. Глаза у неё блестели. Плечи чуть дрогнули, словно ей захотелось накрыть его руку своей.
– И ещё кое-чего я от тебя хочу, – сказал он.
– Чего?
– Объясни мне одиночество.
– Одиночество?
– С профессиональной точки зрения.
– Тебе одиноко?
– Я прошу объяснить одиночество, а не меня.
– Хорошо.
Она скрестила руки, глубоко и спокойно вздохнула и устремила взгляд куда-то чуть выше его головы, как всегда, когда сосредоточивалась. Он ждал. Как ждал у её квартиры перед первыми, до смешного старомодными свиданиями. У её работы, когда они стали парой. Под дверью ванной, когда уже жили вместе, а она собиралась на вечеринку. У родильной палаты, когда родилась Фрэнки. Ожидание Элис связывалось у него со счастьем: он ждал чего-то хорошего. Но больше ждать не придётся. Теперь он это знал. Ждать больше нечего.
– Язык, которым мы описываем одиночество, довольно беден, – медленно начала она, словно нащупывая путь. – Прежде всего есть экзистенциальное одиночество. Понимание, что тебя забросили в этот мир и что ты, я, все мы в конечном счёте одиноки. А есть межличностное одиночество. Отсутствие чувства общности, когда тебе одиноко даже среди друзей. Ты словно внутри пузыря, а остальные где-то далеко-далеко, потому что эмоционально ты совсем в другом месте.
– Расскажи об одиночестве, когда самых важных людей в твоей жизни больше нет, – сказал Боб. – Любимый человек. Дети.
Словно он нажал на кнопку. Губы её скривились, на глаза сразу навернулись слёзы.
– Боб, пожалуйста, не начинай опять… – Голос у неё охрип.
– Я не начинаю, – сказал он. – Я не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял семью, их застрелили. Я пытаюсь понять, могло ли одно только одиночество заставить его мстить за их смерть.
Она дважды моргнула.
– Продолжай, – сказал Боб.
Она сглотнула. Снова посмотрела на стену над его головой.
– Это травма, – сказала она. – Травма, не одиночество. Травма возникает, когда теряешь человека, с которым собирался прожить всю жизнь. Когда это было не просто ожиданием, а убеждённостью. Тем, на чём строилась вся твоя жизнь. Тем, что было для тебя всем. – Она опустила глаза и встретилась с ним взглядом. – Травма – это рана. Но одиночество, которое приходит вместе с ней, приковывает тебя к травме. Иногда появляются телесные симптомы. Часто – нестерпимые боли, которые идут вдоль позвоночника вниз, к животу. – Она положила руку себе на живот. – Тебе хочется исчезнуть, но тело словно замерзает и ты просто не способен согреться теплом окружающих.
– Замолкаешь, замыкаешься в себе?
– Или впадаешь в ярость. Все реагируют по-разному. Но у многих возникает чувство: надо сделать что-то радикальное. Травматическая память движется по кругу. То есть когда происходит что-то, напоминающее о прежней травме, может пробудиться ярость. В данном случае – ярость покинутого. Всё, что уже случалось, случается снова. Вся тяжесть прежних переживаний вторгается в настоящее. До этой минуты застывшее горе взрывается жаждой мести. Насилие, вызванное травмой, часто бывает предельным. Люди в исступлении наносят удары ножом, глумятся над телом, нередко проявляют садизм.
Боб медленно кивнул.
– Ярость покинутого.
– Так это называется у специалистов.
– Спасибо. – Он повертел в руках пустой стакан. – Элис, тебе когда-нибудь… – Он замолчал.
– Да? – сказала она.
– Ты когда-нибудь меня боялась?
Элис склонила голову набок.
– Нет. Но как психолог я знаю: люди обычно переоценивают свою способность предсказать реакцию близких, особенно переживших травму. Может быть, я сейчас совершаю именно эту ошибку. Учитывая, что ты иногда бываешь агрессивен, принимать тебя вот так, одной, здесь, где столько воспоминаний, – определённо не по правилам.
Боб криво улыбнулся.
– Хочешь сказать, бояться надо бы, но ты не боишься?
Она кивнула.
– Наверное, я больше боюсь того, что ты можешь сделать с собой, чем со мной. Скажи… – Теперь замолчала она.
– Да?
– Тебе становится лучше, Боб?
– Лучше? О, ещё как. – Боб улыбнулся, понимая, что, сожми он стакан чуть сильнее, тот лопнет. – Самое худшее позади. Я смирился с тем, что жизнь продолжается. Помню, ты говорила: рациональное сознание забывает то, что ему больше не нужно. Это правда. Я чувствую, как с каждым днём всё меньше думаю и о тебе, и о Фрэнки. А теперь, когда избавлюсь от дома, всё, увидишь, пойдёт ещё лучше. Словно ничего этого… – Он показал на фотографии на холодильнике. – …никогда и не было. Как думаешь? – Он улыбался так, что болели уголки рта, а сквозь слёзы её лицо расплывалось, теряло очертания. Казалось, кожа горит. – Но есть у меня в мозгу и другая часть, не такая разумная и сообразительная, которая не умеет забывать, хотя знает, что надо бы.
Элис кивнула.
– Может быть, нам и не нужно забывать, Боб. Может быть, нужно беречь хорошие воспоминания и учиться жить с теми, что похуже. И… жить дальше.
Замешкалась она лишь на мгновение, но Элис была для Боба как песня, которую он знал наизусть. Он сразу понял: эта пауза, пусть и короткая, что-то значит. И вдруг понял что.
– Жить дальше? – сказал он.
И приготовился выслушать то, что должно было прозвучать. Ведь он, конечно, заметил это сразу, едва вошёл: она выглядела точно как тогда.
Элис обхватила пальцами чайную чашку и опустила в неё взгляд.
– Да, я… – Она словно собралась с духом, потом подняла глаза и посмотрела прямо на Боба. – Я беременна.
Боб кивал и кивал, голова ходила вверх-вниз, как у той собачки на полке под задним стеклом родительской машины.
– Поздравляю, – сказал он сдавленным, хриплым голосом.
– Спасибо, – тихо сказала она.
– Нет, я серьёзно, – сказал он. – Я… рад за тебя.
– Я знаю.
– Знаешь?
– Конечно, – сказала она.
Они смотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она осторожно улыбнулась в ответ.
– Боялась мне сказать? – спросил он.
– Немного, – сказала она. – Значит, всё нормально?
– Да, всё нормально.
Он задумался. И правда нормально. Даже больше. Он чувствовал… да, облегчение. Элис снова беременна, и почему-то ему казалось, будто теперь на его совести на одну жизнь меньше. Прежде он никогда так не думал, не представлял, что может так инстинктивно отозваться на новость, которая лишь ещё дальше отдалит её от него.
– Девочка или мальчик? – спросил он.
– В понедельник идём на УЗИ. Наверное, тогда и узнаем.
– Здорово. – Боб всё ещё кивал. Если долго так продолжать, голова, пожалуй, отвалится. – Спасибо, что поговорила со мной, Элис. Спасибо за… да, в общем, за всё. Пойду я.
Они попрощались, не прикоснувшись друг к другу. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в холодную осеннюю ночь, шаг словно стал легче. Но потом словно маятник качнулся у него в груди, прошёлся по сердцу, и на миг он застыл у машины, согнувшись от боли. Потом маятник качнулся в другую сторону, и Боб уехал под идиотски весёлую «On Parole» группы Motörhead, выкрутив звук на полную и подпевая, пока по щекам текли слёзы.
39
Рыба, октябрь 2016
Бетти Джексон заперла кассу и уже шла к выключателям, чтобы погасить вывеску «Риальто», когда из аппаратной по крутым ступенькам спустился киномеханик Мел.
– Там в зале ещё один сидит, – сказал он, крепко держась за перила.
Мел был всего на пару лет моложе её и недавно перенёс операцию по замене тазобедренного сустава.
– Понятно, – сказала Бетти. – А ты ему не крикнул, что мы закрываемся?
– Крикнул, но, по-моему, он спит.
Они вместе вошли в зал.
Она узнала чернокожего в красной шляпе. Окликнула бы по имени, но имени не знала, никогда с ним не разговаривала, хотя он сидел здесь почти каждый день, обычно по несколько часов. Иногда был единственным зрителем. Когда оставался один, она слышала, как он говорит по телефону, словно это его офис. Но сейчас, похоже, уснул: подбородок упёрся в грудь, поля шляпы скрывали лицо.
Бетти пошла к нему по ряду, а киномеханик, который вообще-то вызвался идти первым, будто какой-нибудь джентльмен, пристроился следом. Одна рука мужчины лежала на толстом бедре. Она накрыла её своей и легонько потрясла. Шляпа свалилась. Бетти громко вскрикнула и отшатнулась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко раскрыты и совершенно белы. Хотя испугалась она не этого: её собственный муж тоже иногда спал с открытыми глазами, откинув голову. И не раскрытого рта, где в зубах поблёскивали крохотные вкраплённые бриллианты. Дело было в руке. Холодной, как мрамор.
После полудня в баре «Берни» народу было больше обычного, а вечер и вовсе удался. Лиза чуть приглушила «Dixie Chicken» группы Little Feat, чтобы расслышать подвыпившего пожилого мужчину за стойкой, на вид довольно неприкаянного. Он рассказывал, что приехал в большой город из городка Фанкли, в четырёх часах езды к северу, на завтрашний съезд Национальной стрелковой ассоциации.
– Для деревенщины вроде меня тут всё непривычно, – сказал он с робкой улыбкой. – В Фанкли пять жителей. Все живут поодиночке, каждый в своём доме. Одиноко бывает. Хоть я среди них единственный мужчина.
– Да, вам, наверное, лучше жилось бы в Миннеаполисе, – сказала Лиза, показывая другому посетителю, что сейчас примет заказ.
– Это почему? – спросил деревенщина с искренним любопытством.
– Ну, – сказала Лиза, пытаясь придумать хороший ответ, – нас… э… хотя бы признали самым здоровым городом страны.
– Рад за вас. Только на вид вы такие же одинокие, как мы в Фанкли.
Лиза отошла налить пива нетерпеливому посетителю. Маятниковая дверь подсобки открылась, и вышел Эдди: последние два часа ему предстояло работать одному.
– Прямо можно подумать, популярное заведение, – сказал он, оглядев бар.
– Справишься, – сказала Лиза, принимая деньги за пиво, и кивнула на деревенщину. – Будь поласковее с этим человеком.
– Я со всеми ласковый, – сказал Эдди.
Лиза ушла в подсобку, развязала фартук и надела пальто. Пришлось признаться себе: с самого утра всякий раз, когда открывалась дверь бара, она поднимала глаза, надеясь увидеть это уродливое горчично-жёлтое пальто. Может, он придёт в другой день. А может, нет. И так и так нормально. Она вышла через заднюю дверь на ещё мокрый после дождя тротуар.
У бордюра стоял оранжевый вольво.
– Ты же видишь, что пальто не подходит к машине, – сказала она. – Или ты дальтоник?
– Немного, – сказал он, открывая пассажирскую дверцу. – Подвезти?
Она сделала вид, что раздумывает.
– Ну как? – спросила она, когда они тронулись. – Нашёл то, что искал?
– Может быть, – сказал Боб.
– Может быть?
– Ага.
– Как бы то ни было, у тебя… словно полегчало на душе.
– Полегчало?
– Будто ты… не знаю. От чего-то избавился.
Он кивнул.
– Может быть.
– Много у тебя этих «может быть».
Он рассмеялся.
– Расскажи, как прошёл день.
И она рассказала. О человеке из Фанкли. О некоторых завсегдатаях. О Little Feat. И о том, как Юхан выучил уйму новых слов и теперь выдаёт их непрерывным потоком. Время от времени мужчина за рулём кивал. Иногда смеялся. Иногда только хмыкал. Порой о чём-то спрашивал, и казалось, ему действительно интересно. Говорить было легко, так легко, что, подумала она, надо следить за собой, как бы не сболтнуть лишнего. Но всё было хорошо, и она не ошиблась ни тогда в баре, ни в прошлый раз, когда он вёз её домой. Он понимал, о чём она говорит, понимал её простой, практичный и несентиментальный взгляд на вещи. Лиза знала: она может отпугнуть мужчин, которым нравятся мягкие, ласковые женщины, чувствительные и хрупкие, такие, о которых можно заботиться. Не то чтобы ей самой не требовалась опора в трудные минуты, но прежде всего ей нужен был человек, который уважал бы её и которого могла бы уважать она. Конечно, она ещё не настолько хорошо знала Боба Оза, чтобы судить, таков ли он. Знала только, что ей нравится… а что, собственно, ей в нём нравится? Что за всей его трепотнёй чувствуется честность, что он не пытается казаться кем-то другим. Из смелости это или просто от лени, она не знала, но ей нравилось. Нравилось быть рядом с ним. Вот и вся правда. И, чёрт возьми, для начала этого вполне достаточно.
Как и в прошлый раз, дорога до её маленького дома показалась слишком короткой.
– Узкий домик-вагончик, – сказал он.
Оба посмотрели на кухонное окно, где виднелся профиль её сестры Дженнифер. Лиза знала: та с головой ушла в какой-нибудь любовный роман.
– Ты этого ждёшь? – спросил он.
– Чего жду?
– Когда войдёшь и увидишь своего ребёнка: спит в постели, в тепле и безопасности. Для меня это всегда было лучшей минутой дня. Всё оправдывало. Всю эту тягомотину.
Она посмотрела на него. Помедлила.
– Часто об этом думаешь? – спросила она.
– Каждый день.
– Хочешь… зайти на него посмотреть?
Он удивлённо посмотрел на неё.
– Ты серьёзно?
Она кивнула.
Лиза отперла дверь, и они сразу прошли на кухню, где она познакомила Боба с сестрой и велела той читать дальше: Боб ненадолго. Потом сделали несколько шагов до спальни и открыли дверь. Свет упал на маленькую кровать. Её трёхлетний сын в бледно-голубой пижаме крепко спал. Одна ручка сжата в кулачок, большой палец торчит, словно он голосует у дороги. Рядом на одеяле лежала «Радика 20Q». Лиза услышала, как Боб втянул воздух, будто собирался что-то сказать, но так ничего и не сказал.
Через несколько мгновений они снова закрыли дверь.
– Спасибо, – сказал он, когда они стояли на крыльце.
Лизе захотелось его обнять, но она удержалась.
Боб смотрел на Лизу, стоявшую в дверях. Ему захотелось её обнять, но он удержался.
– Спокойной ночи, – сказал он и с коротким неловким поклоном повернулся и пошёл к машине.
– Знаешь что, Боб Оз?
Он остановился и обернулся.
– Что?
– Ты не волк в овечьей шкуре. Ты овца в волчьей.
Он медленно кивнул и улыбнулся.
– Надо будет подумать.
И думал, пока ехал под «On Parole» – овечью поп-песенку в волчьей шкуре хард-рока. Маскировка. Что-то в этом было. Не о нём – о Томасе Гомесе. Возможно, в глубине души порядочном, трудолюбивом семьянине, который облачился в шкуру бандита, хладнокровного убийцы, перенял его ритуалы. Пусть одиночество свело его с ума и он страдал тем, что Элис назвала яростью покинутого, – но способен ли человек настолько преобразиться? А если нет, почему никто не разглядел овцу в волчьей шкуре?
Два часа спустя, сидя на диване в своей квартире и открывая третье и последнее пиво, он всё ещё прокручивал в голове одни и те же мысли: кто такой Томас Гомес?
Где Томас Гомес?
Кей Майерс смотрела в потолок над кроватью, словно трещинки в краске были картой, по которой можно найти его убежище. Слушала, как в соседней квартире занимаются любовью, словно крики могли что-то ей подсказать. В голове крутились разрозненные мысли. Птичка миссис Уайт. Костюм Теда Спрингера в тонкую полоску. Бас Уокера. Мужчина в порнокинотеатре с подарком для дочери. Звонок Боба Оза с просьбой достать материалы дела Перес, убийство девяносто пятого года. Была ли тут какая-то закономерность? Что-то, что она должна была заметить и что позволило бы точно предсказать его следующий ход? Она посмотрела на часы. До открытия съезда на стадионе «Ю-Эс-Банк» двенадцать часов. Зачем вообще об этом думать? Это больше не её ответственность. Теперь Гомес – проблема Спрингера и Хансона. Она звонила женщине из Сидар-Крика, сообщившей о Гомесе, но та не ответила. Кей решила съездить туда с самого утра и вычеркнуть этот пункт из списка. А сейчас надо спать. Пара за стеной затихла. Кей завидовала тому, как они занимались любовью. Тому, что проснутся вместе. Давно уже в её постели никого не было – ни мужчины, ни женщины. Она почувствовала, как матрас прогнулся в ногах, а через секунду кошка прижалась к ней, словно прочла её мысли. Кей закрыла глаза и погладила её по голове. Подумала о маляре. О том, как маска, из-за которой видны только глаза, позволяет додумать всё остальное как угодно. Создать собственного воображаемого человека. Что он хотел показать ей в воскресенье? Она ненадолго задумалась, потом мысли пошли дальше. Кто такой Перес? Что знает Боб – если вообще что-то знает, – чего не увидели ни она, ни кто-либо ещё?
Зазвонил телефон на прикроватной тумбочке. Она посмотрела на экран и узнала номер.
– Да, Фортуне?
– Прости, что так поздно, Майерс. Я в больнице «Ридженси», стою у морга.
Марко Данте, подумала она. Он умер.
– Скорая привезла сюда тело из «Риальто», через несколько часов после того, как мы оттуда ушли. С нами не связались, потому что ничего подозрительного в смерти не увидели. Не в первый раз полный мужик за пятьдесят умирает от инфаркта или чего-то такого за просмотром порнухи. Но потом сделали предварительный токсо… э… токсилогический…
– Токсикологический анализ, – сказала Кей.
– Ага. И нашли следы… погоди, я тут записал. Тетродотоксина. Вроде тот же яд, которым травятся, если съедят неправильно приготовленную японскую рыбу.
– Фугу.
– Чего?
– Японский иглобрюх.
– Ага. Я и спросил, не думают ли они, что он ел рыбу прямо в кино. Но хоть от этой штуки и верная смерть, действует она, оказывается, медленно. Так что яд мог попасть в организм за несколько часов до того, как он что-то почувствовал. А поскольку это не та рыба, которую готовят дома на кухне, я решил: одному ресторану теперь крепко достанется. Но сейчас проверил мужика, увидел, что за ним числится, и сразу позвонил тебе.
– Понятно. Так кто он?
– Уэс Вилфорт. Мужчина, пятьдесят восемь лет, чернокожий.
Она застонала.
– Может, ещё и рост назовёшь?
– Я говорю «чернокожий», потому что он там был единственный.
Сутенёр, подумала она.
– Хорошо. И что за ним числится?
– Наркотики.
Кей задумалась. Сходу она не видела связи между наркотиками и Данте, Карлстадом и Паттерсоном. Смерть могла оказаться случайной. А могла и не оказаться.
– Спасибо, что сообщил, – сказала она. – Утром посмотрю.
Олав Хансон спускался к реке с удочкой в руке.
Нужно было успокоиться и всё обдумать перед завтрашним днём. К тому же после вчерашнего ночного визита Шона они с Вайолет поссорились. Кончилось тем, что она уехала на выходные к родителям. Успокоится. Его это устраивало: теперь можно рыбачить хоть всю ночь, если захочет.
Крутая тропинка раскисла. Она всегда была такой, сколько бы времени ни прошло после последнего дождя. Луна то скрывалась за облаками, то появлялась снова, и в темноте было нелегко разглядеть, куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться. Больное колено на трудном спуске не помогало, несколько раз пришлось хвататься за стволы деревьев. Звук. Он остановился. Что-то шевелилось среди деревьев. Для белки слишком большое. Он вгляделся, но ничего не увидел. Либо та же собака, что в прошлый раз, либо опять шалят расшатанные нервы. Он неуверенно двинулся дальше по тропинке. События последних дней дорого ему обошлись, но, если повезёт, завтра всё закончится. Если Лобо действительно попытается убить мэра, то, по статистике, скорее всего, проблема решится сама собой. Это Олав узнал на дневном совещании, где Спрингер сказал: большинство так называемых террористов-одиночек погибают, независимо от того, удалось ли им задуманное. На мэра Паттерсона Олаву было наплевать. Помня эту статистику, он лишь надеялся, что завтра Лобо явится на стадион «Ю-Эс-Банк» с винтовкой.
У воды Олав увидел, что один рыбак ещё не ушёл домой. Хорошо. Не придётся стоять здесь одному в такую тёмную ночь.
– Клюёт? – спросил Олав, снимая чехол с удилища и готовясь к забросу.
– Пока нет, – сказал мужчина, не отрывая глаз от лески.
Голос показался Олаву знакомым, но сразу вспомнить лицо не удалось. Среди рыбачивших здесь было немало завсегдатаев.
– Окунь ночью лучше берёт, – сказал Олав.
За спиной хрустнула ветка. Он вгляделся в деревья наверху.
– А я надеялся на что-нибудь покрупнее.
– Вот как? – сказал Олав.
Из-за деревьев донёсся одиночный лай. Значит, всё-таки собака. Олав понял, как часто билось его сердце: теперь пульс замедлялся.
– Светлопёрого судака, что ли? – спросил он, запихивая чехол в карман куртки.
Теперь он уже предвкушал рыбалку. Покажет, как далеко умеет забрасывать.
– Тут везение нужно, приятель.
– Не судака, – сказал другой. – Я за Молочником пришёл.
Сначала Олав Хансон решил, что ослышался, что нервы опять играют с ним шутки. Потом рыбак медленно повернулся. Козырёк кепки скрывал лицо, но, когда он повернулся совсем и поднял голову, Олав увидел, кто перед ним.
– Помнишь меня, Хансон?
Олав сглотнул. Хотел сказать «нет». Но передумал, увидев пистолет. Попытался сказать «да», однако во рту так пересохло, что наружу вышел один воздух.
– Тридцать лет, Хансон. Долгий срок. Но знаешь что? Я помню тебя, будто всё было вчера.
– Я… – Олав осёкся, потому что понятия не имел, что сказать. Может, лучше вообще молчать.
– Помнишь, как дал мне слово, что поймаешь тех, кто убил мою семью?
– Я… мы… мы правда пытались.
– Три недели назад я разговаривал с человеком, убившим мою дочь. Девочку в инвалидном кресле, помнишь? Он рассказал, как ты подтасовывал улики, менял показания свидетелей и позаботился о том, чтобы виновных так и не поймали. Что за это тебе платил Даймен.
– Кто… кто такой Даймен?
– Неважно. Его больше нет с нами. Я вонзил ему иглу в спину через спинку кресла в кинотеатре.
Олав прикинул, не попытаться ли достать пистолет из наплечной кобуры. Перед спуском по крутой тропинке он застегнул её на случай, если поскользнётся, и теперь это мешало. Нет, как с тем пацаном с ножом не получится. Но Олав тренировался выхватывать пистолет из наплечной кобуры и делал это быстро. Уж куда быстрее Джо Кьоса. Олав посмотрел на небо. К луне подползало тёмное облако. Он переложил удочку в левую руку.
– Что ты собираешься со мной сделать? – спросил Олав.
– Слышал о необычной таксидермии?
– О чём?
– Сделаю из тебя чучело. И выставлю. Где-нибудь в людном месте, на радость публике. Ты станешь произведением современного искусства, Хансон.
Облако наползло на луну, скрыв её, и в темноте Олав Хансон потянулся за пистолетом.
