Текст книги "Миннесота — Час волка (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
18
Молочник, октябрь 2016
Олав Хансон отвёл удилище в сторону, против течения. Всматривался в ночную тьму, которая опускалась на Миссисипи, а уж потом забирала себе остальной город. Порой даже казалось, что тьма поднимается из Миссисипи, а не наоборот. Потому что тьмы в этой реке было предостаточно. Всякой грязи и чертовщины, которую люди сбрасывали в воду в надежде, что река унесёт всё это подальше от них. А если оно где-нибудь и всплывёт, разбираться придётся уже кому-то другому. Хансон перенёс вес с больного колена. Прислушался к успокаивающему шороху машин на автостраде за рекой. Теперь он всё чаще спускался сюда по вечерам, продолжал удить, когда остальные давно уже расходились. Окунь хорошо брал и после наступления темноты, и, конечно, иногда Хансон приносил домой пару рыбёшек; но главным образом затем, чтобы показать Вайолет: он действительно был на рыбалке, а не сидел в каком-нибудь баре с Джо Кьосом. Здесь можно было подумать. Передохнуть от её вечного нытья: «мальчик», двадцатисемилетний сын от предыдущего брака, всё ещё держит у себя ключи от дома, приходит и уходит когда вздумается, часто среди ночи, обычно под кайфом. Она жаловалась, что форд-мустанг почти её ровесник, что кухне и ванной нужен ремонт, что она вообще-то надеялась хоть на какое-то улучшение жизни, а не на сползание назад. То ли он с возрастом стал скупым, то ли денег у него теперь меньше, чем в девяностые, когда они познакомились. И она была права. Только причины не знала.
Стоя у реки, Олав Хансон думал о многом. Лишь нескольких мыслей следовало избегать. О прошлом. Поэтому он думал о будущем. О том, что через пару лет сможет уйти на пенсию. Снова стать свободным человеком. Удить рыбу. Вернуть Шона на верный путь. Он ещё…
На мелком речном песке за спиной что-то заскребло, и он инстинктивно обернулся. Замер, вглядываясь в деревья на крутом склоне.
– Кто здесь? – крикнул он.
Чуть ли не полжизни он провёл настороже и до конца расслабиться так и не научился. Столько сил впустую, а рука всё равно сама потянулась к наплечной кобуре с зиг-зауэром P320, который он всегда носил при себе. Тут луна выскользнула из-за облаков, осветила берег, и Олав увидел чёрную собаку. Подобрал камень, бросил в её сторону. Собака беззвучно исчезла среди деревьев. Хансон тихо выругался.
Смотал леску.
Зазвонил телефон.
Он велел Вайолет не звонить ему, когда его нет дома, но она была непредсказуема, как и Шон. Впрочем, номер оказался незнакомым.
– Да?
На том конце вдохнули и негромко произнесли:
– Молочник?
Олав Хансон почувствовал, как сердце остановилось в груди.
Тридцать лет.
А чтобы узнать голос, хватило секунды и одного слова.
Прежде чем ответить, пришлось облизать пересохший рот:
– Кто это?
– По голосу слышу, что ты меня узнал, Молочник. И что боишься. Хорошо. Значит, слушать будешь особенно внимательно. Один из моих парней говорит, ты ищешь Лобо.
Ч-что? Он попытался одновременно сглотнуть и заговорить, но вместо слова вышло только короткое „а?“.
– Лобо? Но Лобо ведь… исчез.
– Видимо, нет, – сказал голос. – Полиция Миннеаполиса его ищет. Подозревают в покушении на убийство. А это значит только одно: он малость растерял навыки. В общем, если Лобо и вправду снова объявился, ни тебе, ни мне не нужно, чтобы полиция его нашла. Нам не нужно, чтобы он сидел на допросе, где ему предложат сделку: расскажи всё, что знаешь. Обо мне. И о тебе, Молочник. Улавливаешь?
Олав улавливал. Он понял, что кошмар вернулся. Человек на самом верху, которого звали Даймен. И не только из-за бриллиантов в зубах.
– Ты хочешь, чтобы я…
– Да, Молочник. Я хочу, чтобы ты позаботился о том, чтобы до допроса Лобо не добрался.
Олав Хансон закрыл глаза. На заднем плане что-то слышалось. Женщина – нет, несколько женщин – стонали с преувеличенным восторгом и задыхались: «О-о, да, бля!..» Он никогда не спрашивал Дая, почему тот зовёт его Молочником. Может, потому, что Олав был бледным и светловолосым, или потому, что такие, как он, типичны для скандинавского крестьянства. Или потому, что он доил банду. А может, это была ирония: дать такое белоснежное прозвище продажному копу, который делал всё необходимое всякий раз, когда расследование очередного бандитского убийства начинало припекать Даймена и его людей. Много не требовалось. Он мог не передать сведения, полученные от свидетеля. Или выдумать что-нибудь, указывавшее на других преступников. Какая-нибудь улика могла погибнуть при обстоятельствах, смахивавших на несчастливую случайность. Нет, многого от него не требовалось. А платили хорошо. Очень хорошо. И всё-таки он завязал. Почему? Всё началось с тройного убийства тем вечером тридцать лет назад. Девочка в инвалидной коляске, мальчик и мать. Дело вёл не Олав, но ему удалось направить расследование по ложному следу, и да, после этого у него были проблемы со сном. Впрочем, не настолько серьёзные, чтобы он не продолжал ещё какое-то время помогать Даймену. Но потом он сам стал отцом. А начальник охраны Даймена, Лобо, принялся выкашивать бандитов, и Олав испугался, что его тоже затянет на дно. Надо было выбираться. Просыпаться от кошмара. И он выбрался, сумел оставить всё позади.
До этой минуты.
Потому что, когда Олав снова открыл глаза, кошмар не кончился.
– Ты ещё здесь, Молочник?
– Да, да, – сказал Олав.
– Понял, что надо делать?
Олав задумался. Его отбросило на тридцать лет назад, он снова начал думать, как тогда, и, когда открыл рот, слова прозвучали как старый, знакомый и милый сердцу припев:
– Конечно. Только надо обсудить цену.
Несколько мгновений слышались лишь однообразные женские стоны. Потом Дай расхохотался. Смеялся долго и громко.
– Неплохая попытка, Молочник. Но на этот раз, скажем так, ты делаешь это для себя. Потому что не хочешь в тюрьму. Особенно в такую, где сидят мои парни.
– Послушай… – начал Хансон, но связь оборвалась.
Он смотрел на Миссисипи. Река брала начало здесь, в Миннесоте, а вся дрянь плыла вниз по течению. С каждым штатом на её пути число убитых росло, пока эта кровавая вода не добиралась до моря, где вероятность закончить жизнь с пулей была втрое выше, чем здесь. Должно быть, поэтому там, внизу, и шансов уйти от наказания за убийство было больше. Луну закрыло облако, снова стало черным-черно, и на миг он почувствовал почти непреодолимое желание броситься в воду и просто плыть по течению. Но он этого не хотел. Он хотел выжить. Проклятый инстинкт самосохранения когда-нибудь его погубит – только не сейчас. Он разогнул больное колено. Он работал, надрывался, и по большей части работал честно. У него и прежде отнимали возможности, его и прежде обходили вниманием, жизнь несправедлива, смерть тоже.
Конечно. Только надо обсудить цену.
Слово в слово то же самое он сказал в первый раз, когда сделал свой выбор и выпустил джинна из бутылки. Он плюнул в сторону реки и проследил, как белый пенистый комок унесло во тьму. Что ж, ладно. Только на этот раз на дно пойдёт кто-то другой.
19
Четыреста ярдов, октябрь 2016
В магазине стоял Дональд Дак. Полуденное солнце положило полоску тени поперёк его клюва. На лбу была нарисована мишень, а в руке он держал направленный на меня пистолет. Я подошёл к прилавку. На стене за ним висели выставленные на продажу винтовки. С магазинами и пистолетными рукоятками, они скорее напоминали об Ираке и Афганистане, чем об охоте на оленей. На рекламном плакате на колонне был изображён пулемёт и написано: «Потому что иногда единственное, от чего тебе станет легче, – пострелять из пулемёта».
Появился мужчина в камуфляжной кепке и футболке с надписью «Тотальная оборона».
– Добро пожаловать в «Митро». Чем могу помочь, сэр?
– У меня заказан час с инструктором.
Мужчина посмотрел на что-то, лежавшее перед ним на прилавке.
– Мистер… Джонс?
– Верно. У меня проблемы со стрельбой по целям, расположенным ниже меня.
– Да, здесь так и записано. У вас там винтовка?
Я кивнул и приподнял свёрток в пузырчатой плёнке.
– Тогда я только возьму патроны. Идёмте. Меня зовут Джим.
– Томас.
Вырвалось само. Ничего страшного, но впредь надо следить, не появляются ли признаки рассеянности. Думать. Думать. Всё время.
Джим вывел меня на улицу. Мы прошли мимо двух обычных стрельбищ: на одном стреляли по тарелочкам, на другом – по мишеням в виде человеческих фигур. Оба – на триста ярдов, для обычных винтовок, пояснил Джим. На возвышении стояли двое приятных с виду подростков с оружием, вполне обычные, – он в куртке с изображением звёздно-полосатого флага, она в свитере с надписью «За оружие». Оба вежливо поздоровались.
– Привет, Ула. Вы с Сигрид не сделаете перерыв на кофе?
Они кивнули и ушли. За возвышением, внизу, на ровном месте, стояла деревянная стенка с обычными круглыми мишенями.
– Расскажите, в чём именно проблема, Томас.
Я повторил: никак не получается выставить прицел с поправкой на разницу высот между мной и целью.
– Понятно. – Джим кивнул с серьёзностью священника, только что выслушавшего мою исповедь. – Но вы не волнуйтесь, Томас. Сегодня мы с вами это исправим.
– Спасибо, – ответил я. Больше ничего в голову не пришло.
– Покажете, как вы располагаетесь для стрельбы, Томас?
Я развернул винтовку и лёг на один из двух резиновых ковриков.
– Цельтесь и дышите, – сказал Джим.
Я послушался. Он обошёл меня, встал сзади и, покряхтывая, подправил мою позу в разных местах ногой. Потом лёг рядом, на второй коврик.
– Так, – начал он, прочистив горло. – До мишеней триста ярдов, и они, как видите, значительно ниже нас. Многие со мной спорят, когда я говорю: неважно, ниже тебя цель или выше, целиться надо ниже, чем обычно. Если цель внизу, как у нас сейчас, они ещё понимают. Но чтобы целиться ниже, когда цель наверху, – нет. Их логика восстаёт…
– Я не спорю, Джим, я только хочу…
– …потому что они не понимают: на траекторию горизонтального выстрела сила тяжести влияет сильнее, чем на выстрел вертикально вверх или прямо в землю. Представьте себе…
– Я всё это знаю, Джим. У меня один конкретный вопрос.
– Представьте себе, что вы лежите на склоне, а внизу, на равнине, в трёхстах ярдах от вас олень…
– В четырёхстах ярдах.
– Простите?
– Олень в четырёхстах ярдах от меня. И угол с того места, где я стою, пятнадцать градусов.
– Конечно, но давайте возьмём пример с тремястами.
– Нет, – сказал я.
Джим немного растерялся: сбился с привычного хода. Но я видел, как его мозг ищет способ продолжить игру, которую он знал в совершенстве.
– Я не советую новичку начинать с цели дальше трёхсот ярдов, – сказал Джим. – На трёхстах вы уже подходите к тому, что мы называем предельной дальностью прямого выстрела, какими бы патронами ни пользовались. Дальше ветер и погода влияют на пулю так сильно, что новичок только ранит оленя или спугнёт, а вам ведь этого не надо, Томас.
Я снял тёмные очки. Мы встретились глазами.
– Четыреста ярдов, – повторил я. – Мне нужно только понять, верны ли мои расчёты или я чего-то не учёл.
Он вдохнул. Моргнул.
– Как знаете, – пробормотал он, сдвинул кепку на затылок и сосредоточился, двигая челюстями, будто жевал траву.
Я ждал. Торопиться мне было некуда.
Он повернулся на бок и достал телефон. Застучал по калькулятору.
– Ладно, четыреста ярдов, – сказал он. – Целиться надо так, словно расстояние – четыреста ярдов.
– Я так и думал.
– Отлично. Ну что, Томас, попробуем несколько выстрелов по той мишени слева внизу?
Я пожал плечами.
– Какие исходные данные?
Он назвал расстояние и угол, и я сказал, что косинус мне не нужен: я и так знаю его для любого угла. И калькулятор, чтобы рассчитать поправку прицела, тоже не нужен. Я посмотрел на флаги на фасаде магазина у меня за спиной. Лёг на коврик, зарядил винтовку, выставил прицел.
– Как будете готовы, стреляйте, – сказал Джим.
Я вдохнул, задержал дыхание. Увидел перед собой лицо Коди Карлстада – такое, как на фотографии. Мишень на лбу, как у того Дональда Дака. Целится из пистолета в меня, в мою жену, в моих детей. Я выстрелил. Перезарядил. Выстрелил. Перезарядил. Когда она смеялась, она была такая красивая, а когда у неё разрывалось сердце, моё тоже разрывалось. И у меня оно разрывалось часто, потому что её сердце могла разбить любая мелочь: незнакомец, которого ей стало жалко, или свет, упавший так, что напомнил о времени, которого уже не вернуть.
– Пусто, – сказал Джим.
– Что?
– Магазин. Пустой. Можете больше не жать на спуск.
– Конечно.
Я положил винтовку и встал.
Мы спустились по склону к мишени.
– Неплохо, – сказал Джим.
Все пять пуль легли в круг радиусом пять-шесть дюймов.
– Могло быть лучше, – сказал я, отметив, что по горизонтали разброс больше, чем по вертикали. – Что посоветуете?
– Можно поработать над положением тела и дыханием, но спуск вы от природы чувствуете очень хорошо. Повесьте дома, Томас.
Он снял бумажную мишень, свернул и протянул мне. Наверное, он так делал со всеми клиентами: выдавал трофей, чтобы было что принести с охоты.
Мы пошли обратно вверх по склону. Джим смотрел, как я снова заворачиваю винтовку в пузырчатую плёнку.
– А на кого именно вы собираетесь охотиться? – спросил он наконец.
Я продолжал заворачивать.
– Почему спрашиваете?
– M24. Нет, с ней, конечно, можно и на охоту. Вообще-то изначально для этого она и предназначалась. С кое-какими переделками.
– На хищников, – сказал я, не поднимая головы.
– Будем считать, я этого не слышал, – засмеялся Джим.
Я не засмеялся.
– Конечно, не моё дело, Томас, но вы ведь знаете, что волк теперь под охраной?
– Да?
– Ага. Но не бойтесь, доносить не собираюсь. Волков видели в Сидар-Крик, чёрт побери, а это полчаса от центра города. У нас свободная страна, люди имеют право защищаться, я так считаю. Или я не прав, Томас?
– Ещё как правы, – сказал я.
Вернувшись в магазин, я заплатил наличными.
– Нечасто такое увидишь, – сказал Джим.
За моей спиной кто-то вошёл. Не знаю, почему я обернулся: то ли шаги, то ли кашель, то ли прозвучавший хриплый голос. Двое полицейских в форме, мужчина и женщина. Сердце забилось чаще. Я забрал сдачу, зажал винтовку под мышкой, опустил глаза и решительно пошёл к выходу. На стоянке увидел пустую полицейскую машину. Ничего странного, что полицейские приезжают на стрельбище, сказал я себе, наверное, тренируются здесь. И всё равно шёл быстрее обычного. А когда услышал за спиной тот хриплый голос: «Сэр! Постойте!» – понял, что, как бы тщательно ты всё ни спланировал – будущее своей семьи или то, как будешь жить, потеряв её, – против игры случая ты бессилен.
Остановиться? Бежать? Содрать с винтовки пузырчатую плёнку и напасть?
Я остановился. Медленно повернулся.
Ко мне бежал полицейский. Пистолет из кобуры он пока не вынул, но что-то держал в руке. Я напрягся, ещё не вполне понимая, к чему готовлюсь.
– Джим говорит, вы это забыли, сэр, – сказал он, подбежав.
Теперь я разглядел, что у него в руке. Мишень. Должно быть, оставил на прилавке.
– Большое вам спасибо, – сказал я.
Попытался улыбнуться, засовывая мишень под пузырчатую плёнку.
– Полиция Миннеаполиса к вашим услугам.
Полицейский засмеялся. И я увидел, что такой человек вполне мог бы мне понравиться. Я тоже засмеялся. Потому что он понятия не имел, что стоит лицом к лицу с человеком, который два дня назад подстрелил торговца оружием в Джордане и через несколько часов снова возьмётся за дело.
20
Глаза, октябрь 2016
В половине четвёртого над дверью «Городской таксидермии» звякнул колокольчик.
Из двери за прилавком вышел Майк Лунде, сдвинув очки для чтения на лоб.
– Детектив Оз, – сказал он, вытирая руки о грубый синий фартук.
– Лунде.
Боб огляделся. Если не считать животных, здесь было так же пусто, как в прошлый раз.
– Чем могу помочь?
Боб улыбнулся и похлопал белохвостого оленя.
– Хотел спросить, можно мне сегодня у вас немного посидеть?
Лунде посмотрел на него с лёгким удивлением.
– Других зацепок по Гомесу у нас нет, – объяснил Боб. – Это единственное место, где можно ждать его появления.
– Оставайтесь, буду рад, – сказал Лунде. – Только я бы особо не надеялся. Мы с Томасом не договаривались на определённое время.
– Знаю.
– Тогда ладно. Кофе?
Боб прошёл за Лунде в дверь за прилавком и оказался, судя по всему, в мастерской. Просторная комната с несколькими верстаками и инструментами на стенах. Запах – наверное, клея – напоминал что-то из детства, навевал мысли о Рождестве и сладостях, только был чуть резче. Чтобы освободить Бобу место, Лунде переставил четыре желтовато-белые фигуры, будто вырезанные из пенопласта. Одна напоминала оленя, остальные – зверей помельче, возможно, рысей или волков.
– Что это?
– Мы называем их манекенами, – сказал Лунде, наливая кофе из покрытого пятнами кофейника. – Заказываем, и они приходят уже в таком виде.
– Так это жульничество.
Лунде засмеялся и протянул Бобу кружку с надписью «Национальная ассоциация таксидермистов».
– Кое-где ещё надо подточить, там, где я поставил крестики. Но да, времена, когда мы использовали формалин и мягкие ткани животного, прошли. Теперь только шкура и рога. Ну и зубы, если заказчик пожелает.
Лунде подошёл к оленьей голове с шеей, закреплённой на подставке. Шкуру вокруг носа и глазниц усеивали точки, похожие на уколы иглы. Он вдавил в одну из глазниц небольшой комок глины, выдвинул ящичек в пластиковом контейнере и достал два глаза.
– Пластмасса?
– Стекло. Эти сделаны на заказ. К глазам я особенно придирчив. По мнению некоторых поставщиков – чересчур.
Лунде вдавил глаз в глину. Присмотрелся, чуть повернул.
– У оленя продолговатые зрачки, их надо располагать горизонтально.
– Почему?
– Чтобы одним взглядом охватывать весь горизонт. Ведь они – добыча.
– Высматривают хищников?
– Именно.
Вставив оба глаза, добавив вокруг них глины и придав ей нужную форму, Лунде сел на один из верстаков, взял шкуру и показал Бобу дырку.
– Пулевое отверстие.
С изнанки он немного расширил его, потом принялся зашивать. Кончик нитки опалил зажигалкой.
– Тихо у вас, – сказал Боб.
– Да.
Лунде подошёл к оленьему манекену, смазал клеем глину вокруг глаз и натянул шкуру на голову, как свитер.
– Пока больше на осла похож, – сказал он, приподнимая обвисшие уши. – Но с этим разберёмся потом.
– И сколько времени уходит, чтобы, э-э… сделать животное?
– По-разному. От недели до полугода. С такой головой работы куда меньше, чем с животным целиком. Многие операции требуют времени. Снять шкуру, засолить, высушить. А потом надо найти нужное выражение.
Он взял со стола скальпель и принялся подрезать и подворачивать белую кожу вокруг глаз.
– Вот этому, например, надо придать вид спокойной силы. Так называемый альфа-самец.
– Вот как?
– Таким заказчик его запомнил, когда застрелил, – такое чучело и заказал.
– Охотник хочет запечатлеть миг торжества над зверем, который считал себя хозяином положения, – сказал Боб.
– Очень поэтично. И в данном случае очень точно.
– И вы можете это сделать? Придать зверю такое выражение, чтобы оно выглядело подлинным?
– Ну, – сказал Лунде, – подлинное ли оно, я, конечно, не знаю. Что чувствует животное? Приходится пользоваться воображением, и в итоге я наверняка придаю ему более или менее человеческий облик. Во всяком случае, главное – посмотреть глазами заказчика. Показать то, что он хочет увидеть.
– А если вам не нравится то, что он хочет увидеть?
Лунде пожал плечами.
– Я парикмахер. Причёску выбирает клиент. Но в определённых пределах у меня есть свобода сделать нечто такое, что превзойдёт его ожидания. Его удовольствие – и моё тоже.
Лунде поднял голову. Над дверью снова звякнул колокольчик. Он вышел, Боб последовал за ним в трёх шагах.
В магазине стояла женщина. Они с Лунде явно были знакомы и сразу заговорили о заказе – чучеле собаки. Лунде объяснил, что ждёт новые глаза: присланные его не устроили.
Боб вернулся в мастерскую к своему кофе.
Через некоторое время вернулся и Лунде, снова взялся за работу.
Боб на мгновение закрыл глаза и прислушался к тишине и негромким звукам, сопровождавшим работу Лунде. Смотреть, как тот работает, как медленно проступает результат, было успокоительно. Словно лекарство. Лучше любых таблеток.
– Значит, вам тоже нравится смотреть, – сказал Лунде, будто прочёл его мысли.
– Возможно. Почему «тоже»?
– Томас. Он вот так же сидел на вашем месте. Почти не разговаривал, изредка спрашивал о каких-нибудь технических подробностях. По вопросам можно было подумать, что в таксидермии он разбирается достаточно, чтобы самому сделать чучело кота. Я ему как-то это сказал. Он ответил, что ничего в этом не понимает, просто руки у него умелые. – Лунде улыбнулся. – Но, может, у него были тайные цели. Может, принёс кота, чтобы перенять кое-какие мои приёмы.
– Тайные цели, – повторил Боб. – Как с X-11.
– X-11? – Лунде сменил скальпель на более мелкий.
– Да. Думаю, он внедрился в X-11, чтобы отомстить за гибель семьи.
– В самом деле?
– Наплёл им, будто работал на наркокартель по ту сторону границы, а сюда его переправили, потому что полиция села ему на хвост. Ничто не опровергало историю Гомеса, и в X-11 ему поверили. Он стравливал банды, добиваясь, чтобы наркоторговцы убивали друг друга – и из X-11, и из других группировок. А когда начальство отвело его от передовой, продолжил мстить уже своим.
– И его не разоблачили? – Лунде отступил на шаг, оценивая работу.
– За четыре года погибает каждый четвёртый наркоторговец. Вдумайтесь. В этой стране у приговорённого к смерти меньше шансов быть казнённым, чем у торговца крэком – получить пулю на улице. Глава X-11 привык к естественной убыли. Наверное, спохватились не сразу, но, когда сопоставили факты, выставили Гомеса. Похоже, после этого он остановился.
– Гм. Вы это знаете, Оз, или это, скажем так, домыслы?
– Назовём обоснованным предположением. Если он остановился, возникает вопрос: почему снова начал? Решил, что недостаточно отомстил за семью? Какая-то накопившаяся ярость, которую что-то выпустило наружу? Смерть кота, например. Многие просто срываются, когда умирает кто-то или что-то… ну, близкое, любимое.
– Тут вы, уверен, правы.
Лунде вернулся к верстаку и вытер скальпели.
– Что мне кажется немного странным – так это его грубый промах с Данте, – продолжил Боб. – Расстояние не больше трёхсот ярдов, а чехол был от M24 с оптическим прицелом. Такими пользовались снайперы в Афганистане, такими и полиция пользуется.
– Может, именно с этой винтовкой он мало упражнялся?
– Когда готовишь всё с такой тщательностью, как Гомес, то почти уверен, что попадёшь. Ветра практически не было, расстояние слишком маленькое, чтобы температура могла на что-то повлиять. Если бы он допустил обычную ошибку новичка и не учёл перепад высот, пуля ушла бы выше, а не ниже.
– Может, перенервничал, рука дрогнула. Многие охотники, которые ко мне приходят, говорят об «оленьей лихорадке». Кстати, дружок, на сегодня мы с тобой закончили. – Лунде снял перчатки. – А значит, пора немного поработать con amore.
– Con amore?
– Для души. Идёмте.
Боб прошёл за Лунде в мастерскую поменьше. Здесь стоял только один верстак, и манекен на нём совсем не походил на те, в большой мастерской.
– Таксидермия по старинке, – сказал Лунде, проводя ладонью по полой фигуре, похожей на волка. – Дерево, вата и стальная проволока. Обтяну выделанной шкурой, как и тех, но здесь использую ещё и череп самого животного.
Он показал на череп, лежавший на опилках в стеклянном ящике.
– Зачем?
– По желанию заказчика.
Боб скривился.
– Я кое-что понимаю в трупах, Лунде. Если внутри останется хоть крошка органики, начнёт гнить и вонять.
– Верно. Поэтому череп и лежит в стеклянном ящике.
– Вот как?
– Внутри черепа колония плотоядных жуков-кожеедов. До того как я возьмусь за работу, они выедят его дочиста.
Боб уставился на череп. Прислушался.
– Нет-нет, – засмеялся Лунде, – их не слышно.
– Ладно. А попроще способа нет?
– Конечно, я мог бы высушить животное целиком методом сублимации. Заказчик получил бы его полностью.
– Так почему не сделать это?
Лунде поднял крышку стеклянного ящика и поднёс глаз к глазнице.
– Во-первых, дорого. Во-вторых, животное приходится месяцами держать в специальной сублимационной сушилке. А в-третьих, в итоге тушку, как правило, съедают ковровые жуки. Да и вообще, есть что-то в том, чтобы самому создавать эти формы. Что-то связанное с ощущениями. – Лунде поднял длинные тонкие кисти. – Словно образ живёт в глазах и на кончиках пальцев, а потом незаметно для тебя самого переходит в твою работу.
Боб заметил на полке ряд призовых кубков, а над ними – фотографию.
– Семья? – спросил он.
– Да. Дед, отец, я и моя сестра Эмили. Все таксидермисты. Деда и отца уже нет в живых, а мы с сестрой ещё работаем.
– По старинной технологии?
Лунде пожал плечами.
– Когда представляется случай. Нас уже мало осталось, кто так работает. – Он усмехнулся. – Мы с Эмили всегда говорим, что из нас самих надо сделать чучела – как из представителей вымирающего вида.
– А вам никогда… не хочется всё бросить?
– Бросить? – Лунде ответил Бобу долгим задумчивым взглядом. – Нет. Всегда есть ради чего продолжать. – Он показал на манекен. – Вот это, например. Мне кажется, это будет лучшее из всего, что я сделал. Мой шедевр.
Боб присмотрелся.
– Очень симпатичный волк получается, Лунде.
– Волк? – На лице Лунде отразилась мучительная печаль. – Понятно, я уже потерпел неудачу. Вообще-то это должен быть лабрадор-ретривер.
– Ваш шедевр – это, э-э… собака?
Лунде улыбнулся.
– Да-да, знаю, о чём вы думаете. Почему не медведь? Не олень? Но подумайте: с лабрадором требования невероятно высоки. Все видели лабрадора, все отлично представляют, как он должен выглядеть. Проблема, как всегда, в глазах. Эти – образцы от производителя в Мадриде. – Лунде поднял стеклянные глаза. – Неплохие. Только не очень… живые.
– У совы в магазине глаза живые.
– Правда? – Лунде охватил почти детский восторг. – Я сам их сделал. Из керамики. Ведь кажется, что она за вами наблюдает?
Боб наклонился к двум фотографиям, лежавшим на верстаке рядом с манекеном собаки.
– Это она?
– Да.
– Не слишком ли она, э-э… упитанная по сравнению с манекеном?
– О да, безусловно. Заказчики – очень богатая семья, и я намерен вернуть им животное таким, каким они запомнили его в молодости, стройным. Это называется идеализация. Мы приукрашиваем портреты, как Ван Дейк, Рубенс и да Винчи. Искусство не в сходстве.
– А в чём?
– В создании истории. – Лунде убрал глаза в конверт. – Слышали о Джоне Хэнкоке? Не о том, что подписал Декларацию независимости.
– Не могу сказать, что слышал.
– Да, он почти забыт. Назовём его отцом современной таксидермии. В 1851 году на Всемирной выставке в Лондоне он представил несколько птиц, и, конечно, всех впечатлила их анатомическая точность. Но, как заметил один из судей, удивляло другое: экспонаты трогали за душу. Понимаете? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.
– Считаете чучело произведением искусства?
– Давайте покажу.
Боб прошёл за Майком Лунде обратно в магазин, где тот снял две большие книги с полки, подпорками для которой служили два зайца.
– В викторианской Англии в доме среднего достатка чучела были такой же обычной вещью, как картины, – сказал Лунде, раскрывая одну из книг. – Развитие продолжалось, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер создал так называемую антропоморфную таксидермию. Он одевал животных в человеческую одежду и составлял из них комические сценки, как с людьми.
Лунде переворачивал страницы, а Боб рассматривал фотографии во всю страницу. Крысы в человеческой одежде дерутся за покерным столом, а другая крыса в полицейской форме врывается к ним. На другом снимке – класс, полный кроликов, чинно сидящих за партами. В этих композициях было что-то милое и в то же время какой-то подтекст, который Боб не сразу мог уловить.
– На выставки Поттера и других таксидермистов приходило больше народу, чем на популярные спектакли или спортивные состязания. А потом таксидермисты стали добавлять диковинки: двухголового ягнёнка, например, или курицу с четырьмя ногами. Отсюда прямая дорога вот к этому… – Лунде показал на вторую книгу. – Вклад нашего родного Миннеаполиса.
На обложке было написано «Необычная таксидермия»66
Rogue Taxidermy – название книги о современной экспериментальной таксидермии.
[Закрыть]. Он полистал книгу. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая что-то похожее на маленькое сердце.
– Простите, – сказал Боб, – но разве это не просто… жуть?
Лунде усмехнулся.
– Согласен, жуть. Но не только жуть. Это художественное высказывание. Это истории.
– Но… неужели столько времени среди мёртвых животных никак на вас не сказывается?
Лунде задумался.
– Не знаю. Повара ведь занимаются тем же. Разница в том, что мы пытаемся вернуть мёртвых к жизни. Это, можно сказать, экзистенциальный вызов, и, наверное, он как-то на нас влияет. Все эти часы, когда сидишь в одиночестве, пытаясь надеть на смерть маску.
– А это кто сделал? – спросил Боб, показывая на снимок.
На ветке сидел орёл. В крыле он держал револьвер, направленный себе в голову.
– А, это Аноним, – сказал Лунде. – То есть под таким именем его знают в кругах таксидермистов. Он или она выставляет работы в общественных местах, чаще всего по ночам, без подписи, – вот и всё, что нам известно. Этого орла выставили на дереве прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Конечно, поднялся шум: белоголовый орлан – охраняемый вид.
На улице пошёл дождь. Оба посмотрели в окно. Звуки изменились. Шины зашуршали по мокрому асфальту. Шаги по тротуару участились. Оживлённый разговор стих.
– Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, – сказал Боб, – что именно вы обсуждали?
– Да всякое, – сказал Лунде, возвращая книги на полку. – Почему одиночество нас так мучает. Ни одна из самых насущных физических потребностей не требует присутствия нескольких или хотя бы одного другого человека. Дышать, есть, работать, добывать еду, одеваться, болеть и выздоравливать, срать, ссать, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полноценную и во всех отношениях удовлетворительную жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях даже лучшую, чем ту, которую получаем, вступив в союз и вольно или невольно подчинив свою жизнь чужим потребностям. И всё же никто не спрашивает себя: а счастливый ли конец у «Робинзона Крузо», когда его спасают? Вдумайтесь. Он ведь неплохо устроился на острове. Где гарантия, что, вернувшись к другим людям, он будет жить так же хорошо? Он теряет свободу, ежедневные купания, собственную территорию с неограниченными запасами еды, жизнь без рабочего дня, без начальника. И ради чего? Но мы даже не задаёмся этим вопросом, а принимаем как должное: от всего этого мы готовы отказаться ради одной-единственной вещи – общества других людей.
