Текст книги "Контрольный выстрел (ЛП)"

ГЛАВА 32.

Теа Рууд застыла в постели, когда в дверь её гостиничного номера постучали.

– Расслабься, Мэрион. – Кристиан Боэнг потянулся рядом с ней. – Это не твой режиссёр. Я попросил принести шампанское через час, когда проходил мимо стойки регистрации.

– Можешь, пожалуйста, перестать называть меня Мэрион, Кристиан?

Снова постучали.

– Спасибо, оставьте за дверью!

Голос Кристиана Боэнга прогремел так чудесно мощно и глубоко, что Теа вздрогнула. Она знала: такой постановке голоса учили в Театральной академии. В той самой академии, где она сама не училась – как, впрочем, ни в какой другой актёрской школе, – из-за чего её называли любительницей. Или «любительницей с интересным лицом», как одна коллега описала её таким невинным тоном, что можно было подумать, будто оскорбление вышло ненамеренным. Она ведь не могла знать, что первые роли в кино Теа получила ещё ребёнком.

Теа смотрела, как Кристиан Боэнг голым идёт к двери. Для шестидесяти двух лет он выглядел фантастически. Кроме того, ему, как и многим актёрам, была благословенно чужда стыдливость. Они могли становиться привлекательными просто благодаря манере держаться – самопровозглашённые Адонисы и секс-символы, попросту заявлявшие права на красоту, которой у них не было.

Не то что Антон Вам: тот действительно был красивым мужчиной, но не мог скрыть, что стыдится своего нетренированного, слегка полноватого тела. Если Кристиан Боэнг становился красивее благодаря уверенности в себе, то Антон прикрывал интеллектом и властью своё голое тело, словно полотенцем.

Совсем не так, как Кристиан: тот открыл дверь, не прикрываясь на случай, если официант всё ещё стоит снаружи, и вернулся с металлическим ведёрком, стратегически размещённым перед собой; из ведёрка поднимался пар от льда, а горлышко бутылки дерзко торчало вверх.

Теа любила щедрую браваду Кристиана Боэнга и его безудержное самопоклонение. В Антоне Ваме она восхищалась умом, фантазией, чувствительностью и невротическим нарциссизмом. С Кристианом Теа спала без задней мысли.

И с Антоном тоже.

Нет, она не посылала Антону Ваму никакой фотографии с подписью ADP, о которой Кристиан пошутил полиции, – шутку, как она знала, он адресовал ей. И всё же: стала бы она спать с Антоном, если бы он не был режиссёром и не имел власти давать ей роли, которых иначе она бы не получила? Он был внимательным любовником, но всё-таки – скорее всего, нет.

Во время поездки в Стокгольм, когда она рассказала одной шведской подруге-актрисе о своём ménage à trois, та рассердилась и указала, что Теа, похоже, не понимает: её используют в ситуации явного неравенства власти и ей следует заявить об этом. Да, она должна почувствовать ответственность перед молодыми коллегами-женщинами. Теа ответила, что не видит, чтобы немолодые, уже отчасти списанные в тираж актёры-мужчины вроде Кристиана имели особую власть над такими молодыми, стремительно идущими вверх женщинами, как она сама.

А что до Антона, то, если честно, ей казалось, что это она использует свою молодость и красоту, чтобы манипулировать им и заставлять его снимать фильмы хуже, чем он снял бы с лучшими актёрами.

Когда подруга – уже не подруга – обвинила Тею в том, что она глупа и ей промыли мозги, Теа поблагодарила её за то, что та хотя бы приписала ей наличие мозга.

Кристиан стащил с неё одеяло, открыл бутылку и дал шампанскому брызнуть ей на грудь.

– Ладно, – рассмеялась Теа. – Но это всё-таки не совсем то же самое.

– Sorry, но, как я уже сказал, утром я спал с женой, так что больше семени нет.

– Мог бы поберечь себя для меня.

Она сказала это с улыбкой и как можно игривее, чтобы он не заметил, что её это задело. Особенно то, что он повторил это. Они могли бы хотя бы притвориться, что в те короткие минуты, когда они вместе, есть только они двое. Но парадоксальным образом казалось, что профессиональным актёрам вроде Кристиана трудно притворяться в реальной жизни.

– Жена прежде всего, – сказал он. – Как для меня – твой режиссёр.

Он налил два бокала, протянул ей один и лёг рядом.

– Ревнуешь? – спросила она и отпила. Некоторое время назад она рассказала ему об Антоне в надежде добиться своего рода равновесия: чтобы не только у него был кто-то ещё, к кому можно уйти.

– Господи, нет, я же говорил. Будем! Единственное, что мне нужно знать, – я лучший любовник, чем он.

Она пила, не отвечая.

– Я лучше?

Она сделала вид, что задумалась.

– А я лучше той, на которой ты женат?

Она видела, как он пытается улыбнуться. Господи, какие же актёры плохие актёры!

– Это разные вещи, – сказал он. – Ты как свежая клубника. А она больше как…

Она заранее содрогнулась от метафоры, которую он подыскивал: ничего хорошего из этого выйти не могло. Поэтому она его опередила.

– Насколько я знаю, вы с Антоном знакомы с тех пор, как он был подростком. Так почему ты упорно называешь его «режиссёром»?

– Разве?

– Мне кажется, ты не хочешь произносить его имя, потому что тогда он будто окажется в комнате.

– Может быть, – сказал Кристиан и сделал глоток. – Я об этом не думал.

Много о чём ты не думал, милый мой мужчина, – подумала Теа.

– Он знает о нас? – спросил Кристиан.

– Разумеется, нет.

– Я не о том, что ты ему сказала. Но мы всё-таки занимаемся этим достаточно давно, кто-нибудь мог что-то понять.

– Тебя бы это тревожило?

– Не очень. Я уже отснялся в слишком многих сценах, чтобы он мог позволить себе выгнать меня из фильма. Но, конечно, мне хочется, чтобы на монтаже он постарался показать меня с лучшей стороны. – Она помедлила. – Ладно, Антон сегодня и правда сказал мне, что не доверяет тебе. Я не спросила, что он имеет в виду, но, может быть, он видел, как ты на меня смотришь, и ему это не понравилось. В отличие от тебя, он, наверное, довольно ревнив.

– Если ты не спросила, что он имел в виду, он, наверное, стал ещё подозрительнее.

– Не думаю, что мы дали ему повод что-то подозревать, так почему он так скептически настроен? Вы же когда-то были лучшими друзьями?

– Ударение на «были», дорогая. В те времена, когда режиссёр был молод и ещё прислушивался к тем, кто был на несколько лет опытнее.

– Не верю, должно было быть что-то ещё. Ты знаешь, что Антон не хотел брать тебя на эту роль? Что это продюсер продавил, потому что ты так похож на короля Хокона?

Она почувствовала, как его тело дёрнулось.

– Откуда ты это взяла?

– Кида сказала.

Кристиан вздохнул.

– Твой режиссёр и я, мы… – Он остановился, посмотрел на бокал. Поднял его к Теа. – Забудь, давай лучше…

– Нет, продолжай, – приказала она.

– Ну, у нас был… конфликт в прошлом. Для него это, пожалуй, было чуть более крупным делом, чем для меня.

– Вот как?

– Фелисия Хение.

– Вы с Антоном соперничали из-за неё?

Кристиан поднял бровь. Её раздражало, что он всё ещё умел выглядеть удивлённым, когда она понимала вещи без того, чтобы он разжёвывал ей всё по слогам.

– Он соперничал, – сказал Кристиан. – Многие пытались, но её никто не интересовал, кроме меня. Возможно, трудно представить, но тогда я был ещё красивее.

Он показал ей ряд жёлтых зубов. Ещё её раздражало то, что она так влюблена в этого мужчину.

– Кто ещё за ней ухаживал? – спросила она.

– Ну, кто только не ухаживал. Вся компания «Пайнвуда». Тим. Полковник. Роберт Брандт – на свой странноватый манер. Даже Черно в двенадцать лет был влюблён в Фелисию.

– Правда?

Она попыталась представить кинооператора Клауса Исаксена, он же Черно, в двенадцать лет, с длинными тёмными кудрями.

– Он и тогда ходил в шортах?

– Круглый год, – подтвердил Кристиан. – И заикался.

– Почему у вас в компании был двенадцатилетний?

– Кто знает. Мы поймали его, когда он пытался вломиться в наш бункер. Трудно представить, наверное, но тогда Черно был тощим бездомным мальчишкой, не достигшим возраста уголовной ответственности, которого какие-то старшие послали украсть наше кинооборудование. Роберт уговорил нас взять мальца к себе, сказал, что узнаёт в нём себя. Так что мы заставляли Черно бегать по поручениям. Покупать сигареты. Мыть, убирать, варить кофе. Играть мелкие роли, записывать звук, держать хлопушку. Он более или менее жил в «Пайнвуде» и учился ремеслу с самого низа.

– Какие вы были добрые.

– Да не знаю. Я почти уверен, что это из-за нас Черно начал заикаться.

– Да?

– Старая история. В любом случае теперь он не заикается.

– Нет, он стал фантастически хорошим оператором.

– Стал.

– Ты сказал, Роберт Брандт тоже ею интересовался. У меня от него вайб, что он предпочитает мужчин.

– Неверно. Но Роберт охотно играет эту роль. Он ведь мечтал стать актёром.

– Роберт Брандт? Я думала, его мечта – режиссура.

– Да, но много лет назад он был на кастинге. Американский проект, искали кого-то на роль норвежско-американского проповедника. Им, наверное, нужен был типаж достаточно жуткий. Когда Роберт вернулся, он всем рассказывал, что роль ему практически обещали. Пока ждал обратного звонка, он ушёл в полный Станиславский. Выучил американский южный диалект, ходил с пасторским воротничком, проповедовал на улице и даже напечатал визитку, на которой было написано, что он проповедник. – Кристиан громко рассмеялся. – Он до сих пор ждёт этого звонка.

– Не смейся, – сказала Теа. – Это же просто грустно.

– Это кино, – сказал Кристиан. – Так называется болезнь. И она у всех нас.

– Ты сказал Тим. Кто такой Тим?

Кристиан почесал щёку.

– Хороший вопрос, потому что многие им задаются. Его никогда не видно на площадке. Или где бы то ни было. Тим Каландер будто просто слух. Человек из подвала. Но именно он на самом деле делает фильм, не получая ни славы. Ни вины.

– Так что он делает?

– Он монтажёр, дорогая. Хотя режиссёры думают, что это они решают, на практике именно Тим определяет, сколько экранного времени ты получишь. Единственные случаи, когда я видел его на площадке, приходились на сцены Фелисии. Тогда Тим появлялся, ага. Всегда с отговоркой, что в списке кадров есть пробелы и ему нужно убедиться, что материала хватит для монтажа.

– Он монтирует этот фильм?

– Он отказался быть главным монтажёром, но монтирует для нас воздушные бои. Это очень специализированная штука, куча VFX и всё такое.

– Почему отказался?

– Сказал, что у него другой проект.

– Какой?

– Что-то своё, чем он занимается. Больше не сказал. Со временем, мол, мы увидим.

– Вернёмся к тому, что ты сказал. Значит, ты спал с Фелисией, а Антон – нет?

Кристиан собирался ответить, но его перебил звонок из темноты.

– Ничего себе, – сказал он. – Григ?

– Григ – это Антон. Он должен меня забрать.

– Сейчас?

– Ровно в восемь, – сказала она.

– Боже правый, ты его секс-рабыня.

– Он – мой. Так же как ты.

Кристиан погладил её по щеке.

– Дорогой друг, как ты можешь быть такой бесстыдно промискуитетной?

– А ты как можешь?

– О, но мне стыдно.

– Потому что ты женат, да. Но будь ты свободен, как я, ты бы наслаждался своими завоеваниями, а я была бы зарубкой на изголовье твоей кровати. Не отрицай.

– Не отрицаю, Мэрион.

– Меня зовут не Мэрион!

– Зовут. Потому что та, которая Мэрион, только моя.

Кристиан встал и начал одеваться.

– Не передавай привет.

Она потянулась к нему за прощальным поцелуем, и по телу разлилось тепло. Она пыталась убедить себя, что это не только её собственная любовь. Она решила, что будет той, кто прервёт поцелуй, но он, как обычно, её опередил. Когда Кристиан вышел из номера, Теа написала, что уже идёт, подошла к окну и посмотрела вниз, на улицу и чёрную крышу машины Антона.

Сцен у неё было не так уж много; строго говоря, их можно было уместить в пару съёмочных дней. Но Антон сознательно разбросал их по производственному плану, чтобы ей пришлось ездить в Осло несколько раз и они могли больше бывать вместе. Её это устраивало, поскольку платили ей за съёмочный день, а не за сцену. Кроме того, Антон лично следил, чтобы её селили в гостинице уровнем выше, чем других приезжих актёров. Только один раз, ещё ребёнком-актрисой, вместе с матерью ей пришлось жить в пансионе отца Кристиана, печально известном пансионе Боэнга, где в туалет или душ нужно было выходить в коридор. Ещё одно преимущество растянутого графика состояло в том, что Кристиану было легче встречаться с ней, не вызывая подозрений на домашнем фронте.

Теа пошла в ванную и обтёрлась влажной тряпочкой.

Постоянный ритуал с Антоном заключался в том, что они ехали на Грефсенколлен и парковались в конце короткого лесного тупика, откуда можно было смотреть на Осло и одновременно оставаться в уединении. Секс у них был не всегда, но она всё равно использовала ручной душ, чтобы смыть Кристиана из влагалища.

– Ты чертовски хорошо выглядела на сегодняшнем просмотре отснятого материала, – сказал Антон, глядя в автомобильное зеркало, пока они ждали зелёного.

Это был его стандартный комплимент, словно сказать, что она хорошо выглядит сама по себе, здесь и сейчас, было бы слишком личным. И её это устраивало: в конце концов, для неё было важнее, как она выглядела в кадре.

– Спасибо, – сказала она и посмотрела на Спикерсуппу, открытое пространство между Стортингом и Национальным театром, где разбирали временные ларьки рождественской ярмарки этого года. Она увидела, как что-то – должно быть, крыса – перебежало дорогу.

– Вот бы все были как ты, – вздохнул он. – Один из пилотов – у него даже реплики не было – повернулся к камере так, что в его солнечных очках отразилась половина съёмочной группы. Скрипт-супервайзер, конечно, заметила это только после того, как мы переставились на следующую сцену. Я так чертовски устал от любителей.

– Зелёный, – сообщила она.

Он оторвал взгляд от зеркала и нажал на газ. Пристроился за фургоном, а затем снова посмотрел в зеркало, над которым покачивалась модель самолёта.

– Что ты высматриваешь?

– Чёрная «Тесла» ехала за нами последние несколько раз.

– Половина автопарка в этом городе – чёрные «Теслы», Антон. А остальная половина – белые.

– Верно, но…

– Но ты думаешь, твоя жена наняла частного детектива?

– Как я уже говорил, ей абсолютно всё равно.

– Тогда почему ты волнуешься?

Антон вздохнул.

– Мне объяснить ещё раз, Теа?

– А, эти правила уважительного поведения на работе.

– Это не просто какие-то правила, Теа, это жёсткая реальность – прямо сейчас.

Прямо сейчас, – подумала она. Как будто новые правила кинопроизводства, защищавшие сотрудников – обычно женщин – от злоупотребления властью, были временным состоянием, модной волной, которую мужчины вроде него просто должны переждать. Правила были довольно расплывчатыми, но смысл примерно сводился к тому, что, если хочешь спать с кем-то, кто ниже тебя в иерархии, нужно сначала вежливо спросить кого-то, кто выше тебя, прежде чем, возможно – и ненавязчиво, – спросить того, с кем хочешь спать.

– Ты знаешь, что продюсеры со мной сделают, если узнают, чем мы с тобой занимаемся? – спросил Антон, мрачно и медленно качая головой, будто пытался объяснить последствия глобального потепления.

– На твоём месте я бы так не волновалась, Антон.

– Да?

– Они не узнают.

– Они могут быстро узнать, если мы…

– В смысле: они не хотят узнать, Антон. Что, по-твоему, будет с бюджетом, если им придётся уволить режиссёра и искать нового посреди съёмок? Они, конечно, знают, что секс при таком перекосе власти неизбежен, поэтому ставят радар достаточно высоко, чтобы такие, как мы, могли проскользнуть под ним.

– Всё равно, можешь повторить, что никто не знает о тебе и обо мне?

– Никто-не-знает-о-тебе-и-обо-мне, милый.

Антон Вам не ответил, но нижняя губа свисала с его челюсти, как снежный карниз.

Теа иногда гадала, мучает ли его осознание того, что она умнее. Ей казалось, что он, во всяком случае, достаточно умён, чтобы это понять. К счастью для них обоих, власть была на его стороне, поэтому её превосходство не слишком его задевало, а для неё такое положение не было слишком унизительным.

Антон не прокладывал себе дорогу умом и тяжёлым трудом. По правде говоря, он более или менее оказался у цели уже в момент рождения – в артистической семье со старыми деньгами, принадлежавшей к среде, которая распределяла между своими государственные средства на поддержку кино.

Он впитал с молоком матери умение маневрировать в этих водах, балансировать между художественной ценностью и коммерцией. В нём была та непринуждённая заносчивость, которая часто отличает людей, способных приписывать любой успех собственной персоне, а любую неудачу – чужой несостоятельности или чистому невезению.

Кроме того, Антон Вам был безжалостен. Если за грандиозными, самовосхваляющими жестами Кристиана стоял большой эгоцентричный мальчишка с хорошим настроением, умевший радоваться за других и испытывать угрызения совести, то Антон Вам был человеком без самоиронии, зато в совершенстве владел искусством иронии, которой прижимал других к земле.

И этим дело не ограничивалось. Все знали историю о том, как однажды в первый съёмочный день ему принесли едва тёплый кофе, он на месте уволил ассистента продюсера, который его принёс, а потом хвастался, что это держало всю группу в тонусе до конца съёмок.

Короче говоря, в Антоне Ваме было достаточно всего, что было ей противно, чтобы она считала роль здесь и там не более чем справедливой оплатой за то, что позволяла ему спать с собой. Она вкладывала в оргазмы весь имеющийся у неё актёрский талант, и, пока это удовлетворяло режиссёра, у неё не было ни чувства вины, ни моральных сомнений.

– Она исчезла, – сказал Антон, снова посмотрев в зеркало. – Может, это была полиция.

– Ты у нас ещё и милый. Если они подозревают, что ты уже убил одну актрису, с которой работал, думаешь, они просто позволили бы тебе уехать со мной?

– Да-да, понимаю, – раздражённо сказал Антон. – Я просто на нервах, OK? Фильм отстаёт от графика, и… да, тут ещё появляется полиция, и кое-кто немного теряет концентрацию.

– Да? Кто?

– Там есть люди, которые могли желать смерти Дейлу и Фелисии. Если не теперь, то тогда, когда они были в киносреде.

Они поднялись над центром города, и по обе стороны извилистой обледенелой дороги стоял густой лес.

– Ты рассказал это полиции? – спросила Теа.

– Они не спрашивали. Или я не дал им времени спросить.

– Потому что… ты кого-то подозреваешь?

– Может быть.

Антон свернул на короткую дорогу.

– Кого?

– Я ничего не знаю. Слушай, я не хочу, чтобы ты нервничала перед игрой.

Теа кивнула. Антон принадлежал к той части буржуазии, которая так уверена в своём социальном статусе, что позволяет себе просторечные окончания и хипповую одежду. Это подчёркивало, что им не нужно так стараться, как людям с более новыми деньгами, хотя на самом деле это не делало их свободнее – лишь чуть более изощрёнными.