Текст книги "Контрольный выстрел (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Полицейские детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 12.
Было только половина седьмого вечера, а Олег уже спешил, дрожа от холода, по Грёнланнслейрет, прижимая телефон к одному уху. Другим ухом он ловил несколько языков, звучавших на этой самой многонациональной улице Осло. Из двух кафе навстречу друг другу неслись арабские макамы и сомалийская дхаанто, но посетителям, закутанным в шерстяные пледы под обогревателями, это, похоже, не мешало. Олег выругался про себя. Проклятый хаос – вот что это было. Мягкая, тёплая музыка в голове убеждала его повернуть к метро и ехать домой, к семье. А жёсткий рок, звучавший в теле, требовал отправиться в другое место.
Наконец ответила Хельга.
– Прости, что раньше не позвонил, – сказал он. – Несколько часов назад я узнал, что мне поручили руководить следственной группой по делу Джона Дейла.
– Как здорово! Поздравляю.
– Спасибо. Но работы будет много.
– Ты ведь уже едешь? Я могу уложить их на полчаса позже, тогда ты успеешь. А потом разогрею тебе ужин.
Олег сглотнул. Сколько доброты было в её голосе. Господи, как же он её любил. Он приближался к переходу, ведущему к станции метро, видел людей, которые ждали зелёного сигнала, видел впереди спину чернокожего мужчины в растаманской шапке. Олег уже встречал его и знал: тот пойдёт прямо. К тёмной каменной лестнице, спускавшейся к реке. Встанет среди других торговцев. Олег был ещё подростком, когда впервые пришёл туда. Он старался забыть кайф. Парение. А вместо этого – помнить унижение, отчаяние, разрушение и тех, кого увлёк за собой в падение.
– Дел много, – сказал он. – Это мой шанс, понимаешь? Поцелуй их от меня на ночь и не жди. Хорошо?
Хельга ответила после короткой паузы:
– Хорошо. Только будь осторожен, любимый.
Словно нож вонзился ему в сердце. Или в то место, где сердце должно было находиться. Он отключился.
Загорелся зелёный, и толпа пришла в движение. Олег пошёл прямо, а чернокожий мужчина свернул к реке.
Софи Гулльстранд вывела «Теслу» с закреплённого за ней места у лифта в открытом многоэтажном гараже. К её приходу салон уже прогрелся. Она замечала, что по мере приближения к пятидесяти всё больше ценит такие мелочи. Пятьдесят. Софи поддерживала форму, от природы была стройной и обладала хорошими генами, поэтому, когда подруги по университету говорили, что она выглядит на десять лет моложе их, это была не одна лишь лесть. Но числа не лгали. Пятьдесят есть пятьдесят.
Впрочем, она боялась потерять не внешность, а мечту о жизни, наполненной смыслом. И что это вообще значило? «Смысл жизни в том, чтобы наполнить жизнь смыслом», – сказал популярный и любимый народом философ.
Народным любимцем становишься, когда говоришь людям то, что они хотят услышать. Но и это было нормально. Софи знала лишь одно: всего, что у неё было сейчас, – хорошо оплачиваемой работы, ещё лучше зарабатывающего мужа, двоих детей, учившихся в Австралии и США, и дома, внезапно ставшего таким большим, – не хватало, чтобы наполнить жизнь смыслом.
Она увидела спину высокого мужчины в шерстяном пальто из тех, какие они покупали в магазине Армии спасения, когда Софи одно время примеряла на себя богемный образ. Мужчина стоял перед белой, заметно проржавевшей машиной и мучился с замком. Она остановилась и одним нажатием опустила стекло.
– Сразу видно: давно вы не покупали машину.
Харри Холе обернулся.
– Нет, – коротко ответил он и снова сосредоточился на замке.
– Нет? Если не ошибаюсь, это «Эскорт» восемьдесят восьмого года.
– Верно, – сказал Холе, наконец открывший замок, и снова повернулся к ней. – Но купил я его на прошлой неделе.
– Машину восемьдесят восьмого года? Зачем?
– Мне нравился мой прежний «Эскорт» восемьдесят восьмого. И этот отдавали за шесть тысяч, если самому забрать.
Софи Гулльстранд рассмеялась. Он рассмешил её второй раз. Если подумать, пока это выводило его на первое место в списке за текущий календарный год.
– Значит, вы разбираетесь в машинах, – сказал Холе и рывком отодрал дверь от примёрзших резиновых уплотнителей.
– Не особенно. Наверное, просто люблю старые вещи, которые всё ещё работают.
Холе поднял бровь и широко улыбнулся. Во рту блеснул золотой зуб.
– Мой отец был раллийным гонщиком и держал автомастерскую в Альнабру, – сказала она.
– М-м. И научил вас водить профессиональному вождению?
– Хорошо сказано, – заметила она с вопросительной интонацией и поняла, что бессознательно использовала разговорное окончание, оставленное ею в Альнабру ещё в подростковом возрасте.
– Хват руля, – пояснил он.
Она посмотрела на свои руки: на девяти и трёх часах, большие пальцы легко лежат снаружи, не обхватывая обод, локти слегка согнуты.
– Надеюсь, у вас зимняя резина, если собрались наверх, – сказала она.
– В Хольменколлен, хотите сказать?
Софи не ответила. Либо он шутил, что машине за шесть тысяч не место на холме богачей, либо кто-то рассказал ему, что она живёт в самом престижном коттеджном районе Осло. Во всяком случае, она надеялась, что он не понял: это была своего рода фрейдистская оговорка. Сегодня она из чистого любопытства искала его имя в интернете и в базе компании и узнала, что он жил в Хольменколлене, в одном доме с Ракель Фёуке, которую безумец убил там же.
– В любом случае я останусь на равнине, – сказал он.
Она смотрела, как Харри садится в машину и с силой захлопывает дверь.
За покрытым изморозью стеклом ей почудилось, будто он поднял руку на прощание.
Словно залез в морозильную камеру.
Она слышала, как натужно крутился стартер «Эскорта», пока сама бесшумно скользила в зимнюю темноту.
ГЛАВА 13.
Вентилятор проектора тихо шелестит. Я сижу перед экраном уже почти девять часов. Всё та же классика. Целиком «Похитители велосипедов». Первая половина «Женщины под влиянием». Немного «Всё о Еве» – сцена с Мэрилин Монро. «Беглец». Не фильм с Харрисоном Фордом, а телесериал 1963 года с Дэвидом Джанссеном. «Танец-вспышка». «Дуэль» – телевизионный эпизод, ставший фильмом, и единственное достойное, что сделал Спилберг, если не считать, возможно, «Челюстей». «Глубокая глотка». «Чёрный динамит». «Трудности перевода» – фильм полон ошибок, но всё равно возвышается почти над всем прочим, а может быть, именно поэтому.
Но лучшее я приберёг напоследок.
«Мишени» Питера Богдановича, 1968 года. Не чувствуйте себя глупо, если не видели и даже не слышали о нём. Хотя нет, чувствуйте. Богданович – вундеркинд, со временем угасший, – написал сценарий, поставил фильм и сыграл в нём. Если пересказывать просто, это история о человеке, который однажды решает стать массовым убийцей. Простите, неверно: это не простой пересказ. Потому что это всё. И это совсем не просто. Это невероятно сложно. Или ровно настолько сложно, насколько вы захотите, ведь никаких объяснений вам не навязывают.
Так будет и с историей, которую создаю я.
Вам позволят сочинить объяснение самим – я знаю, оно вам необходимо. Необходимо потому, что вы не способны вглядываться в чёрную бездну, не вообразив, будто там что-то есть.
Мысль о том, что тьма – лишь пустое ничто, невыносима, верно? Как всегда, невыносима истина. Поэтому у нас есть религии и кино. Нам нужны утешение и вера в то, что происходящее имеет смысл и всё в нём связано.
К сожалению, «Мишени» – единственный по-настоящему честный фильм Богдановича.
Теперь я посмотрю её.
Пусть вдохновит меня.
А потом настанет мой черёд.
ГЛАВА 14.
Харри стоял в гостиной и слушал, как Ламай Неслунд объясняла детям, что у неё гость и пока им нужно оставаться в своей комнате и играть.
Он рассматривал фотографии над тиковым комодом. На одной Биргер Неслунд, Ламай и двое детей стояли на лыжах. На другой Ламай позировала перед большой кинокамерой, между молодой женщиной и мужчиной, в котором Харри, кажется, узнал актёра. На третьей Биргер и Ламай стояли под пальмой перед мечетью; рядом с ними находились ещё пять человек.
– Моя семья в Таиланде, – сказала Ламай.
Харри повернулся к ней.
– Провинция Сатун. На юге, у границы с Малайзией. – Она указала на кресло у журнального столика.
– Знаю, там большинство – мусульмане. Но вы буддистка, верно? – спросил Харри, когда они сели.
Она вопросительно посмотрела на него.
– В прихожей слегка пахло благовониями, – пояснил он. – Подумал, у вас может быть домашний алтарь.
Она кивнула.
– Расскажете, как вы приехали в Норвегию?
Она вздохнула.
– Когда я там жила, времена были тяжёлые. Туристов было не столько, сколько теперь. Не как в Краби и на Пхукете. Отец был рыбаком. Получил травму и не мог работать. Семье нужны были деньги. Старшая сестра знала девушку, которая уехала из Бангкока в Норвегию. Та позвонила и сказала, что мы можем работать в массажном салоне, им не хватает девушек. Владелец прислал деньги на билеты, и мы с сестрой приехали.
– М-м. Понятно. Массаж в смысле…
– Да. Если клиент просил и соглашался с ценой. Но трогать нас было нельзя, и никакого полового акта.
В её голосе Харри не услышал ни стыда, ни боли, ни защитной реакции.
– Там вы и познакомились с Биргером?
В ответ она метнула на него недобрый взгляд.
– Простите, – сказал он. – Я хотел сказать – с вашим мужем, Биргером Неслундом.
Она благосклонно кивнула.
– Ему нужен был только массаж. Он много работал, у него болела спина. И приходил часто. Мы разговаривали, узнавали друг друга. Однажды он пришёл и сказал: «Пен янг рай банг».
– «Как дела»?
– Вы знаете тайский?
Харри покачал головой.
– Однажды я расследовал убийство в Бангкоке.
– Моё сердце растаяло, когда он выучил эти слова. У Биргера, знаете ли, не было больших способностей к языкам.
– А у вас есть?
Она улыбнулась.
– Я над этим работала. Язык – это власть. Я не хотела, чтобы окружающие имели надо мной власть только потому, что знают язык лучше. И понимала: скорее всего, у меня будут дети, говорящие по-норвежски. Перейдём к вашим вопросам?
Харри кивнул и посмотрел на лист, присланный Катрине. Вопросы были те же, какие он задал бы и сам.
Есть ли у вас предположение, что могло произойти?
Знаете ли вы, были ли у мужа враги и кто именно?
Видел ли кто-нибудь, как вы входили или выходили из квартиры, и может ли подтвердить время?
Владели ли вы или ваш муж огнестрельным оружием?
Страдали ли вы психическими заболеваниями, обследовались или лечились по их поводу?
Могли ли вы застрелить мужа и не помнить этого?
На всё она ответила «нет» и молчала во время пауз – ментальных присосок Харри: большинство людей не выдерживали и начинали говорить, стоило задающему вопросы позволить тишине затянуться и стать достаточно неловкой.
– Вернёмся к оружию, – сказал Харри. – По данным реестра, у вашего мужа было разрешение на ношение пистолета «Вальтер». Можете показать, где он?
Она покачала головой.
– Он давно его потерял. Мы стреляли в рыбу… как называется… большие зубы, в камышах.
– Щука?
– Щука, да. Мы стояли в лодке, я светила на воду, а когда щука показалась, Биргер выстрелил. Я прежде не слышала выстрела, так испугалась, что потеряла равновесие и упала на него. Пистолет упал в воду. Мы его не нашли, хотя на следующий день ныряли. Вернее, ныряла я. У меня получалось лучше. В Таиланде мы много плавали под водой.
– Вы с мужем часто стреляли рыбу?
– Нет, только один раз. Мы едва познакомились, пили вино в домике и немного… дурачились. Потом лежали в лодке и так смеялись. Пистолет исчез, но Биргер сказал, что это неважно. Мы так смеялись.
Она по-прежнему говорила ровно, но Харри видел слёзы в её глазах.
– Посмотрим, – сказал он, опуская взгляд к листу, будто шёл по перечню дежурных вопросов. – Пропало ли что-нибудь, что могли забрать взломщики?
– Нет. Только дочка говорит, что исчезли часы, которые ей подарили на Рождество. Но не думаю, что воры взяли бы часы за несколько сотен крон и ничего больше.
– Согласен. Вы с мужем в последнее время ссорились?
– Нет.
– Вам известно, изменял ли он вам?
– Да.
– Вот как. С кем?
Она вздохнула.
– Да, мне известно, изменял ли он. И он не изменял.
Харри забыл, что в тайском всё устроено логичнее: двойного отрицания там нет.
– Вы уверены?
Она снова вздохнула.
– Вы женаты?
– Был. Я вдовец.
– Мне жаль. Но тогда вы знаете, верно?
– Изменяла ли она?
– Было ли у неё что-то, что мешало вашим отношениям? Если не мешало, значит, она не изменяла. Поэтому Биргер не изменял. Он никогда не сделал бы ничего, что навредит семье. Семья была для него всем.
Её голос и взгляд были твёрдыми. Харри почти не сомневался, что она говорит правду.
– Кстати, я солгала, – произнесла она, словно отвечая на эту мысль, и Харри бессознательно втянул воздух носом, проверяя, не издают ли его мысли какой-то запах.
– Насчёт измены?
– Нет, насчёт ссоры. За день до смерти мы поссорились.
– Из-за чего?
– Из-за денег.
– Можно подробнее?
– Он взял заём у… у тех, у кого не следует занимать.
– У кого?
– Не знаю. Знаю только, что денег было много и он их не вернул, хотя срок займа уже… истёк.
– Тогда они, вероятно, придут требовать деньги у вас.
– Я тоже так думаю.
Харри изучал её лицо – широкое, со следами оспы или юношеских высыпаний. Карие глаза излучали спокойствие, тихую уверенность человека, который знает, что справится почти со всем.
Вдова с двумя детьми и долгом перед ростовщиками. Он кашлянул.
– Если он задолжал много и был готов на всё ради семьи, мог ли он организовать собственное убийство?
– Нет, – ответила она без страха и так быстро, что Харри понял: сама уже думала об этом. – Не дома, когда я и дети рядом. Никогда. Он не мог знать наверняка, что мы будем в подвале.
– Но вы не исключаете, что он мог обдумывать самоубийство, чтобы обеспечить вас?
Она устало улыбнулась.
– Вы через многое прошли, Харри. Это заметно. Я права?
Он помедлил и кивнул.
– Я тоже. Поэтому мы ничего не исключаем, правда?
– Пожалуй, нет. А значит, я должен задать следующий вопрос. – Он увидел, как она внутренне напряглась: она знала, какой вопрос сейчас прозвучит. – Вы убили своего мужа?
Она сглотнула.
– Нет.
Харри вдохнул.
– Вы готовы подписать соглашение о проверке на детекторе лжи и ответить в том числе на этот вопрос? Имейте в виду: если тест покажет, что вы лжёте об этом или о чём-то ещё, одного результата будет недостаточно, чтобы компания отказала в выплате. Но если он покажет, что вы говорите правду, велика вероятность, что компания перестанет тратить силы на проверку этой версии.
Он видел, что она размышляет. Основательно.
– Думаю, правильнее будет отказаться, – сказала она. – Наверное, всё сказанное вами правда, но ваша работа – сделать всё, чтобы не платить.
– Не всё, – ответил Харри. – Но вы правы. Возможно, стоит посоветоваться с адвокатом.
– Не нужно. Я согласна.
– Вот как?
– Да. По трём причинам. Дети испугаются, если поймут, что вы и полиция подозреваете маму. Даже если тест ошибётся и скажет, что я лгу, я не боюсь того, что вы найдёте, проверяя меня. И третье: я хочу, чтобы вы и полиция направили все силы на поиски убийцы Биргера. Давайте соглашение.
– У меня его с собой нет.
Она долго смотрела на него. Между бровями появилась складка.
– Скажите, Харри, может, детектор нужен вам?
– М-м. Правда в том, что компания вообще не может предложить вам такой тест. Но мой тест вы только что прошли. – Харри улыбнулся и с усилием поднялся. – Спасибо за ответы, госпожа Неслунд.
– Ламай.
– Спасибо, Ламай.
– Я ошибаюсь, полагая, что вы новичок, Харри?
– Нет. Только начал.
Она кивнула.
– Вы напряжены и вам нужен массаж. Вижу, правая сторона совсем одеревенела. Я снова работаю вместе с сестрой в салоне на Майорстувейен. Могу вас размять. Без счастливого конца.
– Спасибо, но я… – Харри искал слова, но находил только неподходящие.
– Не любите, когда вас касаются чужие? – Ламай коротко рассмеялась, увидев выражение его лица.
Когда он обувался у входной двери, к нему подошёл эрдельтерьер и обнюхал. Харри выдержал проверку: пёс лизнул его руку и завилял хвостом.
– Вот видите. Вам нужна собака, Харри.
– Откуда вы знаете, что её нет?
– По глазам. Вы одиноки.
Из детской донёсся смех.
– Они… – начал он.
– Да, смеются, когда играют. И плачут, когда я укладываю их, а папы нет.
– А вы?
– Я утешаю их. А когда они засыпают, горюю. – Впервые он услышал, как плач дёрнул её голосовые связки. Она прочистила горло. – Будь моя семья здесь, всё было бы иначе. Но я одна и не могу позволить себе долго плакать.
Харри тоже кашлянул.
– Понимаю. Похоже, вам нечего скрывать, Ламай. Тогда почему вы отказались от допроса в полиции?
– Я сказала: пока отказываюсь. Сначала нужно найти адвоката, которому доверяю. Мне не нравится тот, которым пользовался Биргер. Думаю, он выманивал деньги из фирмы. И полиции я тоже не доверяю. – Заметив вопрос на лице Харри, она продолжила: – Вы были в Сой-Ковбой. Моя сестра работала там год перед нашим отъездом. Тамошняя полиция… – Она скорчила гримасу, сделав дальнейшие объяснения лишними. – Может, здесь немного лучше. Но всё же. Когда некоторые мужчины получают удостоверение со словом «полиция»…
– М-м. Но со мной вы согласились говорить без адвоката.
– Да. Вы ведь Харри Холе.
Он поднял бровь.
– Что вы имеете в виду?
– Я не собиралась говорить. – Она устало улыбнулась. – Сестра рассказывала о норвежском полицейском, который был тогда в Бангкоке. Там расследовали убийство, и вы допрашивали её подругу, танцевавшую в том же гоу-гоу-баре. Она говорила, что человек по имени Харри был к ней добр и добился, чтобы её отпустили. Полиция Сой-Ковбой никогда так не поступила бы. Потом я читала о вас в газетах. И поняла: если кто и способен поймать убийцу Биргера, то вы.
Харри перекатился с пятки на носок.
– Боюсь, моё поручение не распространяется на поимку убийцы.
– Поручение начальницы – нет, – сказала она. – Но внутри нас есть нечто, что распоряжается нами сильнее, чем начальники в конторах. Правда, Харри?
– Может быть. – Он открыл дверь. – Всего доброго.
– Скажите, если передумаете.
Он вопросительно посмотрел на неё.
Ламай улыбнулась.
– Насчёт правой стороны.
ГЛАВА 15.
Харри слушал, как его шаги отдаются эхом в подъезде. Снятая им квартира находилась на семнадцатом этаже. А он боялся лифтов.
Столе Ауне объяснял: у большинства людей это разновидность общей клаустрофобии, но в случае Харри страх мог быть связан с детской травмой. Он едва вступил в подростковый возраст, когда они с младшей сестрой Сёс спускались на лифте после посещения смертельно больной матери. Волосы Сёс зажало между кабиной и стеной шахты, и её подняло в воздух. Вместо того чтобы спасти сестру, Харри оцепенел. Он был уверен, что она тоже умрёт и что, как, по его убеждению, и в случае с матерью, виноват в этом будет он.
Столе называл это простой фобией и предлагал экспозиционную терапию, которая помогала в семидесяти пяти процентах случаев. Что ж, либо Харри относился к оставшимся двадцати пяти, либо причина лежала глубже.
Столе рассказывал о сочетании пяти компонентов страха, лежащих в основе всех фобий. Главным для Харри он считал смерть эго – чувство вины и страх утраты целостности. А наименее важным – самосохранение, боязнь перестать существовать: Столе подозревал, что Харри скорее жаждет этого, чем боится.
Вероятно, сказанное описывало не только боязнь лифта. С другой стороны, возможно, всё было одним и тем же. Харри интересовали загадки, но, как ни странно, не собственная. К тому же физически изнурительный, монотонный подъём на семнадцать этажей на время освобождал его от круговорота мыслей. Это была одна из причин, почему он согласился снять квартиру, которую нашёл Эйстейн. Вторая – вид. Дом стоял у самой Акерсэльвы: когда Харри сидел на маленьком балконе и курил, слева лежал восток города, справа – запад, а прямо перед ним – фьорд.
Была ли третья причина? Семнадцать этажей. С такой высоты не выжить. Учитывал ли он это? Хотелось надеяться, что нет.
Этажом выше остановился лифт. Кто-то вышел. Харри подождал, пока хлопнет входная дверь, и только тогда продолжил подъём. Не то чтобы он не любил соседей или был нелюдим… хотя нет, именно так всё и было.
Он открыл квартиру, остался в пальто, но снял ботинки Dr. Martens и поставил на полку, где стояла другая, совершенно такая же, неношеная пара. Он купил её после того, как Эйстейн заявил, будто модель снимают с производства. Те, кто когда-то выбирал её панковскую версию, теперь либо перестали быть панками, либо умерли, сказал Эйстейн. Вернее, «померли» – он утверждал, что именно так говорили в Оппсале, где они выросли, хотя Харри считал: всё зависело от того, жил ты в многоэтажках или в деревянном доме с яблонями, как сам Харри.
В гостиной всё имело – и занимало – постоянное место: от виниловых пластинок в алфавитном порядке на полке у спальни до старых пожелтевших журналов Q и Mojo, разложенных хронологически.
Харри выбирал пластинку: свой старый экземпляр первого издания дебютного альбома Weezer 1994 года или ремикшированное делюкс-переиздание того же альбома, вышедшее тридцать лет спустя и подаренное Олегом.
– В благодарность за то, что познакомил меня со своей стариковской музыкой, когда мне было тринадцать, – сказал тогда Олег, лишь слегка иронизируя.
Он даже пригласил Харри в США, когда объявили о туре Weezer вместе с Flaming Lips и Dinosaur Jr. Сказал, что Харри просто обязан увидеть Dinosaur Jr., ведь именно так его прозвали в отделе убийств. На вопрос, почему именно так, Олег лишь рассмеялся.
– Загадка, правда?
Харри посмотрел на две голубые обложки и сделал выбор. Надел туфли, стоявшие на коврике у балконной двери, вышел и сел на единственный кухонный стул с ржавыми металлическими ножками. Закурил. Вечерняя тьма сразу поглотила дым, который он выпустил в сторону Осло, расстилавшегося под ним покрывалом огней. Маленький город, который он любил, но где каждая улица, скромная площадь, невысокое здание, парк и бар пробуждали воспоминания – большей частью болезненные. Он не знал, способен ли ещё выносить этот город, но и покинуть его не мог. Как родитель, обречённый любить своего ребёнка, хотя боль, которую тот причинял, словно была пропорциональна любви.
Вдали, на склоне Экеберга, переменчивый воздух заставлял огни мерцать, будто напоминая о чём-то. Харри вспомнил, достал телефон и выбрал имя. Александра Стурдза ответила после второго гудка.
– Можно зайти завтра в семь? – спросил он. Хрипловатый голос подсказал, что она уже лежит в постели.
– Почему ты решил, что судебный медик работает в такую рань?
– Потому что те несколько раз, когда я у тебя ночевал, ты выставляла меня в шесть. Но в такую рань ты там одна, верно?
– Там – да, – ответила она, и Харри понял: в постели с ней кто-то есть, вероятно, новый мужчина.
– Прости. Скажи ему, что наши ночёвки были давно.
– Ничего. И в семь тоже нормально. Как я поняла, Братт предоставила тебе доступ ко всему.
– Ага. Увидимся. Передавай привет своему парню.
– Вряд ли, – сказала Александра и отключилась.
Харри затянулся. Из щели балконной двери просачивался звук гитар. Разница была. На оригинальном издании фузз звучал чуть жёстче по краям.
Олег сидел с закрытыми глазами, позволяя трём девушкам с гитарами продлить удовольствие, которое всё ещё жило в теле. Он расслабился, но был слишком возбуждён, чтобы ложиться. Когда он отпер дверь, в доме было темно и тихо. Он надел наушники, поставил двадцатиодноминутный дебютный мини-альбом Boygenius на повтор и поплыл по медленным ритмам, идеально совпадавшим сейчас с темпом его мыслей. Но ближе к концу четвёртой песни, где наконец вступили фузз-гитары, снова появилось оно. Дело.
У них ничего не было. То есть была версия самоубийства, и, если они быстро не найдут что-нибудь, способное её опровергнуть, первое дело Олега в качестве руководителя группы окажется удручающе коротким. Не то чтобы его амбиции были важнее правильного вывода. Но, будь у него выбор, он предпочёл бы, чтобы Джона Дейла убили. Это могло означать, что Дейл не был несчастен, что кто-то другой – пусть даже убийца – получил желаемое, а вдобавок дало бы молодому следователю шанс стать лучше в своей работе. Харри называл такие рассуждения холодным утилитаризмом, но сам Олег разделял эту философию. Пока поступок приносит человечеству больше добра, чем зла, его мотив не так важен. А ещё бывают поступки, которые дают человеку мгновенное наслаждение, но это наслаждение никогда не перевесит суммы долгосрочных страданий – его собственных и близких. Олег прибавил громкость, чтобы заглушить мысли, выстроившиеся в очередь за первой.
Сначала немного, потом ещё, пока давление гитарной стены не упёрлось в барабанные перепонки и не принесло желанную боль.
Он вздрогнул, когда что-то коснулось его плеча. Поднял взгляд и снял наушники.
– Где ты был? – прошептала Хельга, сонно глядя на него. На ней были пижамные брюки, руки скрещены поверх его старой футболки, на которой курящий Боб Марли изображён в футбольных шортах.
Олег прочистил горло.
– На работе.
Он сам услышал преувеличенную небрежность, с которой произнёс эти слова, и увидел, как она сразу распознала ложь.
– От тебя странно пахнет.
– Я ел марокканскую еду.
Это действительно было правдой, но он понятия не имел, мог ли запах быть связан с тем, что она почувствовала. Может быть, от него просто пахло страхом. Страхом потерять всё, если она узнает и не поверит обещанию, которому он и сам верил: это никогда, никогда не повторится. Да, он был убеждён. И останется убеждён до следующего раза. Пока всё не накопится и плотину снова не прорвёт. Странно – знать, что чего-то не существует, и всё равно верить. Олег пришёл к выводу, что это, должно быть, разновидность безумия.
По раздувшимся ноздрям Хельги он видел: она выбирает, по какой дороге пойти.
– Юлию вырвало, и у неё температура, – сказала она. – Мне нужно хоть немного поспать. Ты заглянешь…
– Да, я посмотрю, – с благодарностью перебил он.
Она кивнула, повернулась и спустилась в спальню. Олег смотрел ей вслед, думая, как хорошо они знают друг друга. Она видела ложь, но видела и его страх. Хельга была практичной женщиной и делала необходимое.
Умела отключить чувства, поняв, что они скорее помешают, и решила не паниковать, когда в тридцатипятиградусный мороз, в полярной темноте заглох снегоход, а до ближайшего дома оставалось двадцать километров по глубокому снегу.
Она понимала: если сейчас начать выяснять отношения и добиться правды, они могут потерять больше, чем могут себе позволить. Поэтому пока она будет наблюдать – смотреть, найдёт ли он выход сам. Ради детей, ради неё. Ради них всех.
Он прибавил музыку. Но она больше не действовала.
Нужно было что-то жёстче. Олег нашёл старую песню.
Первую. «I Wanna Be Sedated».
