Текст книги "Контрольный выстрел (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Полицейские детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 48.
Хельга всё поняла, едва увидела Олега из окна гостиной. Что-то было не так. В последнее время его походка и без того утратила обычную пружинистую бодрость, но сейчас – с опущенной головой, волочащимися ногами и руками, засунутыми в карманы куртки, – он больше всего напоминал подстреленное животное.
Она спустилась, встретила его в прихожей, помогла снять шарф и повесила куртку в шкаф. Ничего не сказала, дала ему время заговорить. Если захочет. Но он, как слишком часто в последнее время, молчал.
– Они спят, – прошептала она, увидев, как он смотрит на дверь спальни. – Сделать тебе чаю?
Он посмотрел на неё. Во взгляде была мольба, но Хельга не понимала, о чём.
– Я видела это в новостях. Тяжело было?
В его глазах мелькнуло удивление, словно об этом он и не подумал. Она положила ладонь ему на затылок.
– Милый? Случилось что-то ещё?
Олег стиснул зубы и закрыл глаза.
Хельга поняла: не просто что-то не так – случилось нечто серьёзное.
– С кем-нибудь что-то произошло? С Харри?
Олег покачал головой. Открыл глаза. В них стояли слёзы. И тут Хельге пришла другая мысль – та, которую она уже некоторое время отгоняла.
– Почему ты так добра ко мне? – прошептал он.
– Потому что я тебя люблю.
– Нет! – прошипел он и крепко зажмурился.
– Боюсь, что люблю.
Он покачал головой, обнял её, притянул к себе. Она почувствовала горячую слезу в ямке у основания шеи. Его губы шевельнулись у самого её уха. И вот прозвучала та самая мольба, которую она увидела в его взгляде.
– Ты можешь меня простить?
Будто в тело впрыснули ледяную воду. Хельга вдохнула как можно глубже. Мысли, выводы проносились так быстро, что она поняла: подсознательно размышляла об этом куда больше, чем сама сознавала.
Она высвободилась из его объятий.
– Прежде чем я отвечу и прежде чем ты скажешь что-нибудь ещё… – Она помолчала. – Ты возвращаешься или уходишь?
Понадобилось несколько секунд, прежде чем она увидела: он понял вопрос.
– Возвращаюсь, – хрипло прошептал он. – Возвращаюсь. Если ты меня примешь.
Хельга почувствовала, как подступают слёзы. Но сейчас они были ей ни к чему, и она заставила себя сдержаться.
– Я всё расскажу, – сказал он.
– Нет, чёртов ты идиот, ничего ты мне не расскажешь. Будешь молчать – это условие номер один, ясно?
После нескольких секунд растерянности он кивнул.
– Значит, думаешь, что сможешь меня простить?
– Пока я не знаю, что это было, мне и прощать нечего.
– Хорошо. Но ты хочешь, чтобы я вернулся?
– Не знаю. Но знаю, что дети хотят. Для начала этого достаточно. Сейчас слишком многое происходит, а на зимние каникулы я отвезу их на север и там немного подумаю.
Она уже собиралась уйти, но остановилась. Скрестила руки на груди.
– И независимо от того, удержится наша лодка на плаву или нет, мы больше никогда об этом не заговорим. Пока мы с тобой живём под одной крышей, будем делать вид, будто ничего не случилось. И будь добр притворяться как следует. Понял?
– Понял.
– Но прежде чем мы спрячем всё это под ковёр, я хочу знать одно. Ты разбил кому-то сердце или разбили твоё?
– Моё.
– Хорошо, – сказала она, повернулась и пошла к спальне. – Чай сделаешь сам.
ГЛАВА 49.
Дежурный вынес стулья из зала для прессы, и журналисты теперь стояли там как сельди в бочке.
Доклад Катрине был кратким, но исчерпывающим. Поскольку преступник был мёртв и, следовательно, опасности уничтожения доказательств не существовало, не было и причин скрывать подробности, как сделали бы при иных обстоятельствах.
По согласованию с начальником полиции она также обнародовала имя преступника. Когда Кедзерски разрешил задавать вопросы, перед трибуной взметнулся лес рук. Первой была Мона Даа, пожелавшая узнать, откуда у полиции уверенность, что Роберт Брандт совершил и остальные три убийства.
– Мы этого не знаем, – сказала Катрине. – Но именно из этой гипотезы мы исходим.
– Если не знаете, зачем тогда обнародовали имя подозреваемого?
Катрине подавила зевок и произнесла стандартную формулировку:
– Мы решили сделать это, чтобы снять подозрения с других людей из окружения жертв.
– Вопрос не вам, а Харри Холе.
Мона Даа, а вслед за ней и остальные журналисты повернулись туда, где Харри стоял, прислонившись к стене.
– Что вы чувствуете теперь, когда дело раскрыто, Холе?
Вместо того чтобы выпрямиться, Харри сполз по стене ещё на несколько сантиметров.
– Ну…
– Громче! – крикнул кто-то.
Харри откашлялся.
– Не мы раскрыли это дело – оно раскрылось само. А то, что нам не удалось остановить убийцу прежде, чем погибли четыре человека, лично у меня вызывает лишь разочарование оттого, что мы не справились.
На несколько секунд воцарилась полная тишина.
– Это критика руководства? – спросил чей-то голос.
– Это критика меня, – сказал Харри, посмотрел на завибрировавший телефон и оттолкнулся от стены. – А теперь мне нужно закурить, и это тоже критика меня.
Он вышел под смех и новые вопросы, посыпавшиеся на Катрине. По пути через вестибюль принял видеозвонок.
– Привет!
– Нет, – сказала Александра, сердито глядя на него с экрана. – Мне нужен другой.
Харри улыбнулся.
– Говори со мной, – сказал он, толкнул дверь и вышел в вечернюю темноту.
– Спасибо! Не знаю, имеет ли это значение, но, когда я снимала с трупа перчатки, обнаружила вот что.
Она повернула камеру к стальному столу, на котором лежал обнажённый Роберт Брандт, и навела её на его правую руку. На каждой костяшке от мизинца до указательного пальца была написана буква.
– Татуировка? – спросил Харри.
– Нет. Похоже, написано фломастером. Почти не выцвело, так что, думаю, это сделали сегодня. Как по-твоему, что это значит?
– L-O-V-E. Любовь.
– Умник. Сейчас покажу другую руку.
– Дай угадаю. Там H-A-T-E.
– Откуда ты знал?
– Из фильма. «Ночь охотника». Классика.
– Но что это значит? Зачем он написал эти слова на руках?
– Только то, что он до самого конца следовал своему проекту. В фильме убийцу – проповедника с такими же татуировками – в конце вешают. Все убийства в этом деле воспроизводят сцены из фильмов о серийных убийцах.
– Правда? А второй, которого привезли с перерезанным горлом, – из какого фильма?
– С этим сложнее. Я отправил фотографии Эйстейну, но он пока не ответил. Возможно, тоже ничего не нашёл. Что-нибудь ещё?
– Нет. Разве что тебе будет интересно: у Брандта был пигментный ретинит. Вероятно, поэтому он носил тёмные очки.
– Что-то с глазами?
– Наследственное заболевание сетчатки, вызывающее светобоязнь.
– Понятно. Спасибо, Александра.
– Кстати, теперь, когда дело раскрыто, все эти профили ДНК вам, возможно, уже не нужны?
– Их много?
– Много? Братт потребовала взять образцы у всех со съёмочной площадки военного фильма. А у нас, между прочим, хватает и другой работы.
– Катрине начальник, вот с ней и разбирайся.
– Хорошо, мне пора бежать.
– Беги.
– Только ещё раз.
Харри вдохнул и понизил голос, насколько смог.
– Говори со мной.
– Кажется, я совсем чуть-чуть кончила. Пока.
Харри стоял между сугробами на лужайке и тщетно пытался прикурить, когда из здания вышла Хильде Витт и огляделась.
– Вот ты где, – сказала она, подошла и выхватила у него белую зажигалку. – Что у тебя с этими штуками?
– То же, что с женщинами, – ответил Харри. – Не умею их зажигать.
– Фу. – Она поморщилась. – Где ты это взял?
– У Эйстейна. Одна из его лучших шуток.
– На него вину сваливаешь?
Она поднесла зажигалку.
– Всегда, – сказал Харри, затянулся так, что затрещала сигаретная бумага, и поднял тлеющую сигарету. – Спасибо.
– Я хотела тебя найти и сказать, что выполнила свою часть сделки. Значит, между нами всё в порядке?
– Да. Как воспринял Олег?
– Что сказать? Смесь шока, острой боли от разбитого сердца и… чего-то ещё. Возможно, облегчения.
– М-м. Облегчения?
– Как когда наконец заканчивается то, чего ты наполовину ждал и всё это время боялся. Облегчение на эшафоте, когда можно наконец оставить надежду. Понимаешь?
– Ещё бы. – Харри глубоко затянулся. – И какой предлог ты придумала?
– Сказала, что всё обдумала и больше не хочу. Просто и ясно. Впрочем, это даже не предлог, а примерно то, что я сказала бы, когда пришло бы время. То есть когда отношения изжили бы себя.
– Твоё холодное сердце почти внушает уважение.
– Спасибо, ты мне тоже нравишься, мерзавец. Ладно, хватит об этом. Я заметила: ты согласился с Братт и остальными, что все убийства совершил Брандт. Насколько ты уверен?
Харри посмотрел на неё с лёгким изумлением. Она говорила серьёзно. Действительно считала: хватит об этом. Всё уже осталось позади.
– На девяносто процентов, – ответил он.
Она улыбнулась.
– Немало. Почему ты так уверен?
Харри пожал плечами.
– Теоретически некоторые убийства могли быть делом подражателей. После преступления, получившего широкую огласку, такое случается: идея воспроизводить убийства из фильмов может вдохновить других безумцев. Но совпадений слишком много. И ещё сам стиль.
– Стиль?
– Не знаю, как объяснить. Я и сам не могу точно определить. Даже если убийца меняет способ действия, остаётся нечто узнаваемое. Ты узнаешь соло Кита Ричардса, даже если посадить его в новую группу, дать другую гитару и велеть сыграть «У Мэри был барашек». За всем этим всё равно проступает человек. И я на девяносто процентов уверен, что за всеми четырьмя убийствами стоит один человек. А ты?
– Я тоже думаю, что Брандт. Но уверена меньше. Пара деталей вызывает вопросы.
– Каких?
– Мы знаем, что Брандт перфекционист. Тогда почему он повесился, а не перерезал себе горло? Именно так поступает убийца в «Подглядывающем».
– М-м. Возможно, он отождествлял себя с главным героем «Ночи охотника».
– Я не видела.
– Пятидесятые годы. Роберт Митчем играет странствующего проповедника, серийного убийцу, которого в конце ловят и вешают. Судмедэксперт только что позвонила и рассказала, что на руках Брандта был тональный грим. Под ним нашли надписи LOVE и HATE на костяшках – как татуировки Митчема в том фильме.
– Интересно. Конечно, это может быть объяснением…
– Я слышу «но»?
Витт посмотрела в темноту, через парк – на стены старой тюрьмы Ботсфенгселе.
– Ты знал, что в нескольких сотнях метров отсюда, на Гальгебергете, когда-то постоянно стояла виселица? На самом виду – для устрашения и предостережения. Когда кого-то вешали, публичное унижение, разумеется, было частью наказания. Насколько я помню, признаков морального мазохизма у Брандта мы не видели.
– Чувство вины и потребность наказать себя.
– Именно. Тогда зачем устраивать для себя грандиозный финал, воспроизводя сцену, в которой герой унижен? Это не вяжется с убийцей, которого мы видели в остальных преступлениях. Тот хотел демонстрировать власть и контроль.
– М-м. Самого повешения в фильме тоже не показывают, о нём лишь говорят. Так что да, несколько странный выбор для кульминации. Но не слишком ли усердно мы пытаемся понять, почему безумцы действуют нерационально и непоследовательно? При том что и никто из нас, остальных, особой последовательностью не отличается.
Она покосилась на него.
– Ты сейчас обо мне?
– Кажется, я сказал «о нас». Мне пора возвращаться.
Харри затушил сигарету о кусок льда в сугробе.
– Позвони, если заметишь ещё что-нибудь странное. И спасибо, что… не позволила дому сгореть.
Харри сидел в кабинете и читал один из отчётов, когда Катрине заглянула в дверь.
– Две вещи, – сказала она. – Сири и Малик поговорили с оператором военного фильма, у него странное прозвище…
– Черно.
– Да. Он утверждает, что убийство Хаугена должны были снять цифровой камерой. Если бы снимали камерой с настоящей плёнкой… как она называлась?
– «Aaton Minima».
– Да. Тогда плёнку пришлось бы проявлять там, где есть тёмная комната и необходимые химикаты, причём одна только проявка заняла бы несколько часов. У Брандта ничего подобного нет, а с учётом промежутка между убийством и появлением ролика в сети он бы просто не успел. Но Черно осмотрел камеру и сказал, что по катушке видно: скорее всего, на плёнке что-то снято. На Яре есть закрытая фотолаборатория, там же хранится старое оборудование для проявки шестнадцатимиллиметровой плёнки. Катушку отправили монтажёру, у которого там студия и который умеет работать по старинке. Посмотрим, есть ли на ней что-нибудь.
– Понятно. Это были две вещи или одна?
– Одна. Вторая: Герт хочет завтра покататься с дядей Халли на коньках.
– Я согласен.
– Именно на коньках.
– Ох. Возможно, в подвале у меня лежит пара старых хоккейных коньков. Проверю.
– Ты играл в хоккей?
– Играл. Плохо. Надеюсь, на него не упаду.
Она скрестила руки.
– Ты выглядишь довольным. Или… повеселевшим.
– Ну, хорошо, что по улицам Осло больше не бегает кровожадный массовый убийца.
– Раскрытые дела никогда тебя не радовали, Харри. Наоборот, ты впадал в депрессию. Так отчего ты теперь такой… менее мрачный?
– Оттого, что сейчас темно, но становится светлее.
Катрине показала ему язык.
– Я пошла.
– Ещё одна вещь, – сказал Харри, указывая на экран. – Здесь написано, что нас известили письмом с адреса Брандта на мой старый адрес. В письме было: «Убийство на Лунскоттвейен, 43». У меня больше нет доступа к той почте, но слово приведено точно?
– Думаю. А что?
– Брандт не говорит mord, он говорит drap. У него был друг в полиции – наверное, тот его и научил.
Катрине переместила вес с одной ноги на другую.
– Понимаю, ты уже взял на себя роль адвоката дьявола.
– Возможно, это единственный адвокат, который нужен настолько очевидному делу.
– Я, разумеется, не возражаю, но не заходи слишком далеко. Понятно, что командная работа не твоя сильная сторона, однако и мешать коллегам работать не следует. Принял?
– Принял.
Катрине пожелала спокойной ночи, а Харри вернулся к отчётам. Обыск дома и компьютера Брандта пока не обнаружил ничего, связанного с убийствами. Снимки экрана с перепиской за последний месяц показывали входящие письма с темами «CALL SHEET», «HOD-MEETING» и «LINK TO DAILIES». В исходящих значилось «SHOOTING SCRIPT EDITS». Единственная переписка в обе стороны велась с бухгалтерской фирмой «Скамместен», которая напоминала прислать недостающие чеки для отчёта о расходах за прошлый год.
Харри зевнул.
Зазвонил телефон. Эйстейн.
– «Исцеление».
– Группа?
– Фильм, болван.
– Не видел.
Эйстейн вздохнул.
– Ладно, ты такой не один. В видеопрокате Янсена была одна кассета. За всё время её брали раза три. Когда в последний раз не вернули, Янсен даже не стал напоминать – только обрадовался, что она больше не занимает место на полке.
– Рассказывай.
– Япония, ранний J-хоррор, конец девяностых. Немного артхауса, но, по-моему, жемчужина. О гипнозе, который заставляет людей убивать без всякого мотива, а потом ничего не помнить. Они вырезают икс на шее жертв – точно как на присланных тобой снимках мужчины в снегу. И первый труп в «Исцелении» лежит среди деревьев, как ваш. Это самая эффектная сцена фильма, та, которую все помнят.
– М-м. Посмотрю, удастся ли найти его в сети.
– А самое странное: на этой неделе в «Веге» фестиваль J-хоррора, и завтра показывают «Исцеление».
– Да, странное совпадение.
– Или нет.
– Или нет. Думаю, схожу на сеанс. Пойдёшь?
– С удовольствием, но завтра весь день за рулём. Сходи с какой-нибудь женщиной. Пора бы уже, не находишь?
– Не думаю.
– Давно у тебя никого не было?
– Спасибо за заботу, приятель. И за подсказку насчёт фильма.
Они закончили разговор. Харри открыл сайт кинотеатра «Вега» и позвонил Олегу.
– Пойдёшь завтра в семь в кино?
– Спасибо, но я собирался приготовить ужин для домашних.
Харри попытался понять, радостно ли звучал голос Олега.
– Хорошо. Передавай привет.
Харри отложил телефон, нашёл в интернете описание фильма на сайте «Веги» и прочитал его под афишей, больше похожей на рекламу артхаусного кино, чем фильма ужасов:
«Исцеление» исследует, как месмеризм может управлять подсознанием и распространяться, подобно вирусу зла и насилия.
Он ввёл в строку поиска слово «месмеризм».
Месмеризм – предшественник современного гипноза, применяемого в психологии и медицине.
Харри поднял телефон. Снова отметил, что она отвечает после третьего гудка, и задумался, не стало ли это у неё навязчивой привычкой.
– Соскучился? – весело спросила Витт, но он услышал то же, что и в голосе Олега: человека, который пытается за волосы вытащить собственное настроение вверх.
– Что ты знаешь о месмеризме? – спросил он.
– Кое-что. Даже немало.
– Пойдёшь завтра со мной в кино?
ГЛАВА 50.
Александра повернулась к окну, чтобы дать глазам отдохнуть от экрана. Было всего половина третьего, но на Ring 3, проходившей прямо под её кабинетом в Риксхоспиталете, уже возникла пробка. Её испанский бойфренд решил, что она шутит, когда впервые увидел этот час пик и услышал объяснение: машины едут не домой на сиесту, а возвращаются после рабочего дня.
Сама Александра так и не привыкла одновременно наслаждаться жизнью и жаловаться на неё, как делали норвежцы. Она не назвала бы причиной собственную высокую трудовую мораль: дело было не в морали, а в смеси честолюбия и страха лишиться всего, как случилось с её семьёй в Румынии. Munceste mai mult! – «Работай больше!» – так бабушка отвечала на большинство жизненных вопросов.
Она снова повернулась к экрану.
В дверь постучали. В этом была главная перемена после повышения: раньше входили без стука.
– Да!
Сильвия открыла дверь. Увидев в проёме энергичную темнокожую девушку, Александра машинально представила, как белоснежные местные едут домой, пока импортированная рабочая сила с более высоким содержанием меланина продолжает вращать колёса общества.
– Мы получили профили ДНК со съёмочной площадки, – сказала Сильвия и помахала стопкой листов.
– Отлично! Есть совпадения с реестром судимостей или с ДНК с мест преступлений?
– Нет, ни одного.
Александра слегка разочаровалась. Она надеялась помочь Харри и Катрине построить прочное дело против Брандта, хотя они, вероятно, найдут другие доказательства.
– Спасибо, Сильвия. Положи отчёт сюда, я сообщу.
– Я хотела сказать, что обнаружила частичное совпадение с другим профилем.
– Частичное в смысле…?
– Да, близкое родство. Хотя в документах такая связь не указана. Я подумала, что это может быть важно.
– Понимаю. Так какие двое…?
– Трое. Их трое.
– Чёрт возьми!
Харри крепче сжал маленькую детскую ладонь и сильнее оттолкнулся коньком. Герт завизжал от восторга. К удивлению Харри, ощущение коньков, знакомое с детства, вернулось очень быстро. Они сделали три круга, Герт ехал на буксире. Проезжая мимо своей скамейки, Харри увидел, как в сумке, в которой они принесли коньки, что-то засветилось.
– Нет, не останавливайся! – заныл Герт.
– Может, мама звонит. Потом ещё покатаемся.
Харри затормозил перед скамьёй, одновременно подхватив Герта, который сам затормозить не успел. Поднял его и сел, усадив к себе на колени.
– Разве не изящно? – спросил Харри и достал телефон.
– Нет! – ответил Герт, надув губы.
– Это не мама, а другая очень милая девушка.
– Я! – сказал Герт, уже забыв про обиду, и потянулся к телефону.
– Привет, – сказал Харри. – Тут один парень хочет поздороваться.
Он поднёс телефон к Герту.
– Пливет! Меня зовут Гет. А тебя?
– Привет, Гет. Я Александра.
– Ты класивая?
– Спроси Харри.
– Дядя Халли, она класивая?
– Я уже сказал, что да.
– Он говолит, ты класивая. Ты умеешь кататься на коньках?
– Немного. А ты?
– Да.
– А дядя Харри?
– Он очень холошо катается. Лучше всех на… на…
– На свете, может быть?
Герт сморщил нос.
– Не-е-ет. Или… может быть.
Харри приложил телефон к уху.
– Говори со мной.
– Ты занят, поэтому быстро. Профили ДНК не дают ответов, которые ты, вероятно, ищешь, но показывают, что трое из них – родственники.
– Киноиндустрия считается семейным бизнесом, так что неудивительно.
– Возможно. Но что скажешь, если одна из жертв и убийца – родители человека со съёмочной площадки?
Харри молчал.
– Да, я обещала быстро. Кида Ширер – дочь Роберта Брандта и Фелисии Хение.
Кида, – подумал Харри. Рыжеволосая женщина на площадке. Этого он не предвидел. Или предвидел? В памяти что-то всплыло и снова исчезло, спрятанное так глубоко, что ему пришлось закрыть глаза, прежде чем он это нашёл.
Дёргающаяся бровь.
– Спасибо, – сказал Харри, принял два билета, которые ему просунули под стеклом кассы, и один протянул Хильде Витт.
Он читал, что шестьдесят процентов билетов в кино в Осло теперь покупают в сети и некоторые кинотеатры думают вовсе закрыть кассы, но пока оставляют их главным образом ради пожилых. Это заставило Харри задуматься: не относится ли теперь и он, покупающий билет в кассе, к старикам – тем, с кем пока считаются, ожидая, когда они вымрут.
– Но вы ведь допросите Ширер? – спросила Витт, пока они шли к залу.
– Да, завтра на съёмочной площадке.
– Почему не в Управлении полиции?
– Обычно мы бы настояли, но она поставила условие: допрос между дублями на Яре.
– Условие? Разве свидетели могут ставить условия? Они обязаны явиться.
– Не если состоят в близком родстве с подозреваемым. Она могла вообще отказаться от показаний, поэтому берём что дают.
Как крабы, они боком пробрались по почти заполненному ряду и сели как раз в начале фильма.
– Обычно я не люблю ужасы, – сказала Витт через час пятьдесят пять минут, когда они вместе с толпой выходили из зала.
– А этот понравился?
– Да. В нём была некоторая психологическая глубина. И снят прекрасно. Понимаю, почему здесь столько кинематографистов.
– Здесь были кинематографисты?
– У тебя были глаза только для меня?
Харри улыбнулся.
– Так что ты можешь рассказать о месмеризме? Это всего лишь псевдонаучный vrøvl – чепуха?
– Vrøvl! Вот уж нижненемецкое словечко – давно его не слышала. Кстати, месмеризм тоже немецкого происхождения. Месмер был немецким врачом начала девятнадцатого века. Он считал, что вокруг нас существует невидимый животный магнетизм, влияющий на всё, что мы делаем. Те, кто знает секреты, могут направлять энергию этого магнетизма с помощью ритуалов – например, простых движений рук.
– Как в фильме: кто-то рисует крест в воздухе перед человеком – и раз! – тот убивает указанную жертву?
– Именно это, конечно, чепуха. Но существуют техники гипноза, с помощью которых можно заставить человека делать то, что ты хочешь.
– Я читал, что под гипнозом человек не сделает того, чего на самом деле не хочет.
– Верно, но вопрос в том, что понимать под «на самом деле». На самом деле нам хочется довольно многого – того, в чём мы не признаёмся даже себе. Разве нет?
Она слегка толкнула его.
– М-м. Значит, нельзя исключить, что Роберт Брандт был загипнотизирован?
Она сморщила нос.
– Сомневаюсь, что человека можно загипнотизировать так, чтобы он покончил с собой.
– Если только он на самом деле этого не хочет?
– Возможно, – сказала Витт, взяла Харри за руку и потянула в сторону, пропуская других зрителей. – Я не убеждена, но, пожалуй, об этом стоит подумать.
– Хорошо, – сказал Харри, глядя вслед спине в сером пальто, исчезавшей в толпе на тротуаре. – Подумаем до завтра. Спокойной ночи, моя машина здесь неподалёку.
– Хорошо. Вот.
Она протянула ему билет.
Он непонимающе посмотрел.
– Полагаю, Катрине возместит расходы, – сказала она.
– На кино?
– Это же работа. Я бы с радостью списала билет на расходы. Уверена, кинематографисты, которые здесь были, тоже так сделают.
Харри что-то почувствовал. Волосы на затылке. Они поднялись дыбом.
– Думаешь?
– Мы, внештатники, должны списывать всё, что можно.
– М-м. Спокойной ночи. Созвонимся.
Я шёл прямо за ними, достаточно близко, чтобы услышать, как она говорит, что фильм ей понравился. Машинально представил, будто вышел с показа собственной картины, будто я – безымянный человек в толпе, который незаметно прислушивается к отзывам о своём произведении. Впитывал, как сильно они его любят. Или ненавидят. Это тоже приемлемо. Если мне удастся заставить их что-то почувствовать, я добьюсь успеха. Полицейский остановился, и я едва на него не налетел. Пришлось пройти мимо, поэтому остатка разговора я не услышал. Жаль.
Как бы там ни было, повторный просмотр меня вдохновил. Искусство всегда возникает как продолжение искусства, как беседа прошлого с настоящим. Реальность переоценена; только вымысел способен создать прекрасное и облегчить боль, которую всем нам причиняет эта проклятая реальность. Но, разумеется, зло изгоняется злом; лишь катарсис трагедии может очистить нас, чтобы мы вышли в мир с невинностью новорождённого. Последние сцены ещё предстоит разработать, а потом вы увидите целое во всём его фантастическом ужасе. Я стою в переулке и смотрю, как она проходит по улице впереди. Теперь она одна. Я выхожу следом.
