Текст книги "Контрольный выстрел (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Полицейские детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)
Кида стояла совершенно прямо, плотно сжав губы. Грип видел, как её ладони сжимаются в кулаки и разжимаются, снова сжимаются и разжимаются. Он затаил дыхание. Это была лучшая сцена за всё время работы над фильмом.
– Подумай, – сказала Кида и остановилась: голос дрожал. Она снова вдохнула. – Подумай о чём-нибудь из своей жизни, что связано с этим. Только на этот раз пусть тебе будет не всё равно. Хорошо?
Кристиан посмотрел на неё, теперь уже изумлённо. Кида развернулась на каблуках, вернулась к креслу и села, не отрывая взгляда от монитора.
– Готовимся к съёмке! – крикнула она.
– Что это сейчас было? – прошептал Нильс Грипу на ухо.
– Понятия не имею, – ответил Грип.
И действительно не имел.
Власть восхитительна. Всё так просто. Не обязательно пользоваться ею – достаточно знать, что она у тебя есть. Хотя порой всё же приходится её применять хотя бы затем, чтобы доказать себе и другим, что власть реальна. Восстановить порядок, прежде чем его поглотит энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниёт и рассыплется.
У меня больше власти, чем кто-либо знает. Иногда они замечают её проблеск и пугаются, осознав её масштаб: пешка дошла до противоположного края доски и стала самой могущественной фигурой. Но обычно я держусь в тени. Собираю сведения, разрабатываю план. Наношу удар. Отступаю. И когда история завершена, я – и только я – знаю, что она моя.
Да, знание – сила, и быть единственным, кто знает то, чего не знают остальные, возбуждает.
Но иногда это и удручает. Зрячему среди слепых бывает одиноко. Сцену, которая только что разыгралась перед всей съёмочной группой, поняли лишь я и ещё один человек. Откуда знать остальным? Как уже сказано, они слепы и видят лишь собственную роль во всём происходящем.
Сначала я создам отдельные части, затем соединю их и покажу им целое, картину во всей полноте. Вообще-то это было бы хорошее название.
The Big Picture.
Но теперь я ничего менять не стану и импровизировать не буду: расскажу всё так, как было задумано с самого начала.
Уже не терпится написать следующую главу.
Они оцепенеют от ужаса.
ГЛАВА 43.
Утренний свет прошёл сквозь грязное окно и лёг на жёлтую папку и газету на столе тесного кабинета.
Газета была раскрыта на развороте, посвящённом убийствам в кинематографической среде Осло. Актёр средней известности заявил, что продолжать съёмки после убийства режиссёра – неуважение к погибшему; продюсер возразил, что автомобильный завод не прекращает выпуск машин после смерти генерального директора.
Правая рука Трюма Хаугена нашла рычаг под сиденьем и откинула высокую спинку кресла. Он положил голову на коричневую кожу, обеими руками приподнял складки жира на животе, несколько мгновений смотрел в потолок, потом закрыл глаза.
Он был так возбуждён, что попросил разрешения быть активным партнёром, но получил отказ.
Уже давно никто не говорил ему настолько прямо, без экивоков: положительное заключение консультанта Трюма Хаугена будет немедленно вознаграждено лучшим минетом в его жизни.
Тритмент сценария лежал в коричневой папке на столе: соискатель, полный надежд, явно полагал, что, если передать его прямо консультанту Трюму Хаугену, шансы проекта возрастут. А Трюм вовсе не собирался сообщать парню, что внештатный консультант не решает, какие проекты будут рассматриваться. Но что с того? Трюм всегда мог переслать тритмент в Норвежский институт кино, сказать, что в нём что-то есть, и попросить передать его другому консультанту.
Совесть его почти не мучила: минет оказался совсем не таким, как обещали, а довольно любительским. Исполнитель тоже был не красавец и к тому же старше того возраста, который предпочитал Трюм.
Но когда тебя, как Трюма Хаугена, разжаловали до внештатника, ты весишь сто тридцать килограммов и уже не внушаешь былого благоговения – и даже страха, – запросы приходится снижать.
Как бы там ни было, близости у него не случалось так давно, что кончил он быстро.
Соискатель принял всё, но не проглотил, а отвернулся с выпученными глазами.
На миг Трюм испугался, что парень испачкает ковёр, за чистку которого придётся платить самому. Но бедняга вытащил из кармана полиэтиленовый пакет, поднёс ко рту и издал звук, очень похожий на рвотный позыв.
Трюму пришло в голову, что плохая техника, возможно, объясняется тем, что соискатель никогда прежде этого не делал. Что ж, по крайней мере, в этом было что-то особенное.
– Посмотрю сегодня вечером, – солгал Трюм, натягивая брюки. – Большое спасибо!
Трюм подошёл к окну и услышал, как за спиной закрылась дверь. Небо было затянуто облаками, но отражённый снегом свет всё равно так резал глаза, что пришлось вытереть слёзы. Или это приближался новый приступ депрессии?
Он посмотрел на студию «A». Снаружи курили двое парней в форме Королевских военно-воздушных сил. До него доносился их весёлый беспечный смех, и Трюм машинально вспомнил надпись на средневековых могилах: «Когда-то я был таким, как вы; скоро вы станете такими, как я».
Эта отрасль строилась на мечтах, которые суждено осуществить лишь немногим. И всё же она вербовала детей кинематографистов, словно мечта была наследственной болезнью.
Его отец принадлежал к самому распространённому типу режиссёров: снял один фильм и всю оставшуюся жизнь пытался получить второй шанс. Он говорил Трюму, что, если у того есть художественные амбиции, лучше стать краснодеревщиком: никто не помешает тебе сделать красивый стул, а кто-нибудь, возможно, даже согласится за него заплатить.
Трюм почувствовал, что вот-вот расплачется.
Да, это была депрессия. Он чувствовал: чёрный пёс уже в коридоре.
Это он тоже унаследовал. Найдя отца в подвале, Трюм дал мёртвому обещание исполнить его мечту. Но когда чёрный пёс подбирался совсем близко, Трюм иногда думал, что сдержать обещание можно двумя способами, потому что у отца было две мечты. Создать нечто прекрасное. Или покинуть этот мир.
Он опустил дырявую рулонную штору.
Зазвонил телефон. Номер был незнакомым, но Трюм ответил:
– Да?
– Надеюсь, я не помешал, но…
– Я сказал, что посмотрю вечером!
– Простите? Меня зовут Роберт Брандт.
– О, прошу прощения, Брандт, я думал… Чем могу помочь?
– Я сценарист и…
– Я знаю, кто вы.
– Хорошо. У меня есть проект, который я хотел бы вам показать.
Трюм закрыл глаза. Приближалась головная боль – постоянная спутница чёрного пса.
– Послушайте, Брандт, если хотите подать заявку на финансирование, отправляйте её в институт. Там решат, стоит ли передавать её внештатному консультанту.
– Я знаю. Но поскольку вы внештатник, подумал, что могу заплатить вам за помощь в составлении заявки – чтобы повысить вероятность заинтересовать институт. Расставить нужные акценты, нажать нужные кнопки. Вы лучше других знаете, что им требуется.
– Послушайте, Брандт, с точки зрения этики…
– Я хорошо заплачу. Очень хорошо. И всё останется между нами.
Трюм почесал живот и понял, что Брандт не совсем уловил суть. Трюма беспокоила не сомнительная этика, а то, что Роберт Брандт позвонил, явно не узнав его. Не вспомнив, что тогда произошло. Неужели такое возможно?
– Послушайте, Хауген, давайте встретимся у меня сегодня в пять. Вам удобно?
Трюм снова закрыл глаза. Конечно, всё забывается. Имя он помнил, но за голосом в трубке не возникало никакого лица.
Это даже утешало: всё, абсолютно всё, рано или поздно будет забыто.
Он откашлялся.
– Подойдёт.
– Отлично. Адрес: Лунскоттвейен, сорок три. Обойдите главный дом и спуститесь к амбару под соснами. Я буду один и н-никому не говорил, что собираюсь с вами связаться. Советую и вам никому об этом не упоминать. Да, и, Хауген, буду признателен за пунктуальность.
ГЛАВА 44.
Эйстейн подобрал Харри у здания Управления полиции.
Харри сел в такси.
– Аккумулятор?
– В багажнике, – ответил Эйстейн. – Ты должен мне две тысячи.
– За подержанный аккумулятор?
– За покупку и доставку подержанного аккумулятора. Скажи спасибо или выходи.
– Если пообещаешь сказать спасибо, когда пропьёшь ту тысячу, что кладёшь себе в карман.
– Обещаю, – рассмеялся Эйстейн.
– Ладно. Огромное тебе спасибо. Поехали.
Они покатили мимо мокрого снега, лежавшего вдоль бордюров, словно глазурь.
– Судя по настроению, с этими убийствами дела неважны?
– М-м. – Харри потёр шею. – Безумие какое-то. Ни один убийца ещё не показывал нам столько, а находили мы так мало. Кроме связи между тремя убийствами, нет ни одной твёрдой зацепки. На утреннем совещании кто-то сказал, будто мы участвуем в игре в пинбол, где шар – это мы.
– Юмор, во всяком случае, – признак ума. Кстати, та женщина в «Шрёдере» показалась толковой.
– Хильде Витт.
– Витт. У тебя с ней…?
– Что у меня? Хотя забудь, ответ – нет. С чего ты взял?
– Я парень чувствительный, сам знаешь. Уловил за столом кое-какие сигналы.
Харри покачал головой.
– Сигналы, наверное, были, но у неё отношения с Олегом.
– Вот чёрт. Серьёзно?
– Да. Но молчи.
– Разумеется. Как я мог так ошибиться? Хотя теперь, когда ты сказал, понятно, почему он сидел такой тихий. Он же отец маленьких детей. Надеюсь, это скоро пройдёт.
– Вряд ли. То есть у него вряд ли. У неё, уверен, всё иначе.
– Почему?
– Просто ощущение. Могу ошибаться, но, по-моему, она пироманка.
– Ага, я знал парочку таких! Думаю, дело в ощущении власти. Такие люди когда-то испытали бессилие. Когда-то голодали и с тех пор словно лишились кнопки «стоп», когда дело касается еды. Ты знал, что дед Башмака во время войны сидел в Дахау? Он рассказывал: когда американцы их освободили, он и остальные заключённые попытались им поаплодировать. Но они были так истощены, что на ладонях почти не осталось мяса и хлопки не издавали звука. Беззвучные аплодисменты, понимаешь? А когда дед Башмака умер, он был таким толстым, что, скорее всего, от этого и умер. Вот что происходит с пироманами – и мужчинами, и женщинами. Из бессилия – к власти. Они не могут устоять перед возможностью стать режиссёрами. Но им всё время нужны новые драмы, которые можно режиссировать.
– М-м. Олег говорит, что уйдёт от Хельги.
– Вот это да. Он не понимает, что Витт бросит его, как только сжигать будет больше нечего. И что ты сделаешь?
– Я? Он взрослый мужчина, это его жизнь.
– Конечно.
– Что значит «конечно»?
– Я слишком хорошо тебя знаю, Харри. Для тебя он всегда будет твоим мальчиком. Ты не позволишь этому случиться, не попытавшись вмешаться.
– Если кто и не позволит этому случиться, то не я, Эйстейн.
Эйстейн посмотрел на него.
– Да. Именно. Она. Его мать, Ракель, не позволила бы.
– Можешь остановиться здесь.
Эйстейн подъехал к тротуару перед многоэтажным гаражом.
Харри взял аккумулятор.
– Ещё раз спасибо. Переведу тебе деньги.
– Нет. – Эйстейн покачал головой. – Купишь мне пластинку Эллиса и Кейва Carnage. На виниле. В подарочной упаковке.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Нам всем нужно чувствовать, что нас любят, Харри.
Если не считать слоя инея на стёклах, «Форд Эскорт» выглядел так же, как в тот день, когда Харри его оставил. Он поставил аккумулятор на пол рядом с водительской дверью и вставил ключ в замок. К его удивлению, ключ легко повернулся. Харри сел, не закрывая дверь, и нагнулся в поисках рычага капота.
Замер.
На плечо легла рука. Харри отреагировал скорее инстинктивно, чем осознанно. Подголовника в машине не было, поэтому, так и не разогнувшись, он ухватил стоявший снаружи аккумулятор и швырнул его через плечо.
Послышался стон. Харри обернулся.
– Извини, извини! – задыхаясь, проговорил мужчина на заднем сиденье.
Это был Роберт Брандт. Шляпа съехала набок. Аккумулятор и тёмные очки лежали у него на коленях, одной рукой он прикрывал нос. Вторую поднял, показывая, что в ней ничего нет.
– Что вы делаете в моей машине?
Брандт убрал руку от носа. Из одной ноздри тянулась тонкая струйка крови. Бровь дёргалась вверх-вниз.
– То же, что и ты, Харри. Веду расследование.
– Вы взломали мою машину, чтобы… расследовать меня?
– «Взломали» – это громко сказано. Цилиндровый замок с изношенным механизмом на «Эскорте» восемьдесят восьмого года? Достаточно вот этого.
Он махнул рукой в сторону простого щупа и натяжного ключа.
– Я хотел лишь проверить, не хранишь ли ты в машине спиртное. Фильм будет о вождении в нетрезвом виде. О том, как ты сел пьяным за руль. О твоём убийстве.
Харри сглотнул.
– Держите руки так, чтобы я их видел. Вы понимаете, что я обязан заявить об этом?
Брандт рассмеялся. Голубые детские глаза блеснули, и бровь снова задёргалась.
– Не думаю, что ты станешь, Харри. Когда поймёшь, что сотрудничать со мной выгоднее, чем мешать.
– Вон! Немедленно!
– Ронни был моим лучшим другом. Единственным, если уж на то пошло. – Брандт прижал клетчатый платок к ноздрям. – Двое молодых полицейских, у обоих адреналин через край, верно, Харри? У меня есть источники в полиции – люди, которые приехали туда, где вы разбились. Говорят, кровь была повсюду. – Брандт посмотрел на платок. – Но до приезда скорой поступило распоряжение сверху пересадить тебя на пассажирское место: было очевидно, что ты пьян, а им хотелось избежать скандала. Не страшно, если вину свалят на Ронни. Он ведь мёртв. Думаю, у фильма есть хорошие шансы получить финансирование. Особенно если ты согласишься участвовать. Снимешь маску крутого парня и придашь убийце – себе – человеческое лицо. Все любят раскаявшихся грешников, Харри. Не ты решил нас обмануть, а твоё начальство. Ты молчал из верности полиции, а не ради спасения собственной шкуры. Во всяком случае, не только ради этого. Но если ты откажешься, история, разумеется, может рассказать, что дело было именно в этом: ты жалкий трус.
Харри не ответил. Шея болела оттого, что приходилось выворачивать её к заднему сиденью.
– Послушай, я не охочусь за тобой, Харри. Просто хочу, чтобы справедливость восторжествовала и о Ронни помнили так, как он того заслуживает. Не он потерял управление машиной, а ты.
– Вы правы, – хрипло сказал Харри. – Ронни Стиансен заслуживает, чтобы о нём знали правду. И если получится, снимите этот фильм. Перед камерой я выступать не стану, но можете меня процитировать.
Харри вдохнул, повернулся вперёд и в зеркале встретился взглядом с Робертом Брандтом.
– Да, тогда машину вёл я, и да, отчасти я никогда ничего не говорил из-за… – Он поморщился. – Назовём это верностью. Но главная причина в том, что я был – и остаюсь – жалким трусом. Вот и всё. Теперь уходите.
Роберт Брандт кивнул.
– Можно повторить, а я сниму на телефон?
– Нет. Но могу дать письменное заявление, если хотите.
Харри вышел из машины и открыл Брандту заднюю дверь. Тот выбрался и надел тёмные очки.
– Ещё увидимся, Харри.
Харри не сомневался в этом, глядя, как Брандт идёт к лифту.
Через несколько минут Харри выехал из гаража, прижав телефон к уху. Хильде Витт ответила после третьего гудка.
– Ладно, – сказал он. – Я приду на терапию.
ГЛАВА 45.
Роберт Брандт сидел неподвижно на жёстком деревянном стуле. Но сердце колотилось так, словно он бежал.
За стенами амбара сгущалась тьма.
В руках он держал четырёхметровый отрезок нейлоновой верёвки, лежавшей на брезенте рядом с рулоном армированного скотча, ножом и жёлтой бензопилой. На конце отрезка была завязана скользящая петля. Или hangman's noose, как точнее называли её там, где он жил в США. Если всё же оставались сомнения, для чего её вскоре используют, достаточно было поднять глаза на железный крюк, вкрученный в одну из потолочных балок.
Романтическое представление отца о крестьянской стране, из которой эмигрировали его прадеды, побудило его приобрести одно из нелепых городских поместий с домом из фальшивых брёвен, крышей, поросшей дёрном, и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, – поставил письменный стол под огромными солёными окороками отца, висевшими там много лет. Ему нравилось писать и творить среди отрубленных частей тела.
Камера на штативе была готова и смотрела на место казни, где он сидел. Свет лампы резал глаза даже сквозь очки. Но свет был красив. Таким он представлял сияние, о котором рассказывают пережившие клиническую смерть.
Смерть. Он думал о ней столько, сколько себя помнил. Боялся её, но испытывал и странную тоску по ней – как другие дети тосковали по волшебным местам из сказок и фильмов.
Для Роберта волшебным местом была смерть, и, если сам он не мог туда отправиться, ему хотелось находиться рядом с теми, кому это предстояло, а ещё лучше – говорить с вернувшимися оттуда.
Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но он сказал это после смерти сестры, страдавшей эпилепсией и шизофренией, а здесь всё было иначе.
Сценарий происходящего был написан, и следовало придерживаться его без отклонений. Роберту достались роли палача и приговорённого.
Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, петля затянется на шее и перекроет воздух человеку, вовсе не желавшему умирать. Роберт представлял, как ноги отчаянно колотят пустоту, ища опору, а тело дёргается и ведёт последнюю безнадёжную борьбу. И всё же это будет акт любви. Вынужденной любви, конечно, но без неё не обойтись. Ибо из веры, надежды и любви величайшая – любовь.
Он встал на стул и продел верёвку в крюк на балке. Всё готово. Страх странно смешивался с благоговением и возбуждением. Он читал, что в момент смерти у повешенного иногда возникает эрекция, но о палаче там ничего не говорилось.
Роберт замер и прислушался. Снаружи под ногами скрипел снег.
Трюм Хауген уже задыхался, тяжело переставляя ноги. На склоне к амбару снег лежал так глубоко, что он проваливался до колен. Идти оставалось ещё далеко: поместье было большим. И мрачным, с высокими соснами. Единственный свет в саду лился из узких окошек амбара и был таким ярким, словно внутри находилась съёмочная площадка.
Эта ассоциация породила у Трюма мысль, но та оказалась недостаточно сильной, чтобы остановить его. Через глубокий снег вперёд его гнали не только жадность, но и страсть, которую дневная разрядка не утолила, а, напротив, разбудила после долгой спячки.
В свете из амбара он увидел, что вокруг одной сосны снег расчищен. Нижнюю часть ствола чем-то обмотали – похоже, скотчем. Выше, метрах в трёх над землёй, между этой сосной и соседней натянули верёвку. Надо будет спросить Роберта Брандта, для чего всё это. По слухам, Брандт был настоящим чудаком.
Однажды он подал заявку на финансирование документального фильма ни больше ни меньше как о смерти. Консультантом по заявке был не Трюм, но он запомнил её, потому что в столовой вслух читали напыщенные формулировки, и все хохотали.
А вот о месте Роберта Брандта на сексуальной карте слухи почти ничего не сообщали. Правда, поговаривали, будто молодой ассистентке продюсера заплатили за молчание о приставаниях Брандта, но это больше походило на обычный голливудский порядок вещей.
К тому времени, как Трюм добрался до каменных ступеней и постучал в дверь амбара, он весь был мокрым от пота. Из-за собственного тяжёлого дыхания он не слышал изнутри ничего, кроме скрипа ножек стула.
Пока ждал, Трюм решил сделать то, о чём размышлял: попросить предоплату. Именно денежную. А остальное, если повезёт, станет бонусом.
Дверь открылась.
Трюм Хауген открыл рот, но не произнёс ни звука. Только уставился на предмет, направленный на него. Мысль, коснувшаяся его так легко, наконец ударила со всей силой.
Ассоциация со съёмочной площадкой. После событий последних дней это должно было послужить предупреждением.
Вторая мысль была о том, что помощь не придёт. Разумеется, он выполнил обещание, которое с него взял Брандт: никому не сказал, что идёт сюда. Трюм смотрел в дуло револьвера.
А третьим ударом стала рука, державшая револьвер.
Харри сидел в своём кабинете без окон и смотрел на единственный источник света – экран с поисковым запросом «Роберт Брандт». Ни в реестре судимостей, ни во внутренних полицейских отчётах он ничего не нашёл. Впрочем, и не ожидал: следственная группа в обычном порядке проверила всех из окружения жертв, и имя Брандта нигде не всплыло. Однако теперь оно всё же появилось – как метка, привязанная к отчёту более чем двадцатилетней давности, составленному Мортеном Рёрвигом из «Объединённого отдела профилактики полиции». Самого отчёта не было: его явно удалили.
Харри нашёл номер Рёрвига и позвонил.
Рёрвиг уже вышел на пенсию и не помнил ни отчёта, ни Роберта Брандта.
– По правилам мы удаляем все документы с именами несовершеннолетних правонарушителей через пятнадцать лет после достижения ими совершеннолетия.
– Значит, Брандт мог быть юным правонарушителем?
– Да. Оперативные сотрудники профилактики присматривали за юными правонарушителями, регулярно с ними беседовали. Старались найти общий язык, не читая нравоучений. Стать человеком, которому они со временем начинают доверять и которого действительно слушают. Поэтому мы брали на эти должности молодых полицейских, чтобы они могли стать добрыми старшими братьями или сёстрами в среде, где хватало дурных примеров.
– У меня был коллега, Ронни Стиансен, который первый год после Полицейской академии проработал в вашем отделе.
– Да, верно. Какая трагическая авария. Постойте, теперь я вспомнил Брандта. Худой, такой эксцентричный тип художника?
– Пожалуй, да.
– Помню, он очень привязался к Ронни. Даже можно сказать, слишком. В этом и была его проблема.
– Проблема?
– Детдомовец. Нарушение привязанности. Бродячий кот, который идёт за тобой до самого дома и просится внутрь, понимаете?
Ночами он проникал в машины, но ничего не крал. Просто сидел там совершенно один на заднем сиденье. Объяснял Ронни, что автомобиль кажется ему самым личным местом – даже более личным, чем дома. В машине, по его словам, можно приблизиться к владельцу. Познакомиться. Если машина семейная, а обычно так и было, он мог почувствовать себя членом семьи. Безумие, верно? Но все мы иногда немного сходим с ума. Как бы там ни было, насколько помню, с Брандтом всё закончилось хорошо. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе… Я не путаю, или это вы ехали с ним, когда Ронни разбился насмерть?
Харри откашлялся.
– Я был в машине. Спасибо за помощь, Рёрвиг.
– Рад, если помог. Если действительно помог.
Харри закончил разговор. Долго смотрел в стену.
Глубоко вдохнул и взглянул на часы. У него был сеанс терапии.
Трюм не знал, сколько пролежал без сознания, прежде чем снова открыл глаза. Всё вокруг было мягким и холодным, и он понял, что лежит на спине в снегу. Попытался поднять руки, но безуспешно. Возможно, удар повредил нерв или что-то в мозге. Зато он по-прежнему видел. Например, верёвку, натянутую между двумя стволами. И всё же немного двигаться мог. Он приподнял голову, и его ослепил свет из дверей амбара. В свет вошёл силуэт и опустился перед ним на колени.
– Кто ты? – простонал Трюм.
– Роберт Брандт.
Мужчина наклонился ближе. Возможно, он нажал на пульт: во всяком случае, позади него зажёгся свет, и Трюм увидел лицо. Да, это был Брандт, чьи фотографии он встречал в Filmmagasinet. Но голос звучал не так спокойно, как по телефону. Может быть, потому что Брандт плакал. Он действительно плакал. Большие мокрые слёзы катились из огромных голубых глаз.
– Что ты собираешься сделать?
– Убить тебя, – сказал Брандт и поднял руку. В ней был большой нож.
– Я думал, вы уже это сделали, – сказал Трюм и снова уронил голову в снег.
Он закрыл глаза – такая навалилась усталость.
Он умрёт, сомнений не было. По крайней мере, телесная часть мозга, похоже, в этом не сомневалась: наверное, поэтому перед ним на большой скорости прокручивалась вся жизнь.
Самым удручающим было то, что в мелькавшей под веками истории совсем не было ярких моментов.
Трюм снова открыл глаза.
Как жаль, что не видно звёзд. Это было бы хоть что-то.
Тёплая ладонь легла ему на затылок. Вцепилась в волосы и оттянула голову назад.
Не сильно – сильно не требовалось.
Лишь настолько, чтобы обнажить горло.
