Текст книги "Контрольный выстрел (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Полицейские детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 40.
Съёмка на две камеры.
Первый кадр – общий план рабочей бытовки, где Фелисия Хение сидит привязанная к стулу посреди комнаты. На ней фехтовальная маска. Склейка: экстремально крупный план её лица. Камера, должно быть, закреплена внутри фехтовальной маски и снабжена широкоугольным объективом. Её дыхание тяжёлое, широко раскрытые глаза направлены на что-то, чего сначала не видно. Потом это входит в кадр. Она выкрикивает слова, которые заглушает высокочастотный визг сверла:
– Почему? Почему ты это делаешь?
Склейка: Фелисия сидит на стуле и отчаянно извивается, пытаясь освободиться. Снова клаустрофобный крупный план изнутри. Кажется, будто двигается стена на заднем плане, но это она мотает головой, а закреплённая камера следует за движением. Крик переходит в сплошной бессловесный вопль. Она закрывает рот, сжимает губы, когда сверло добирается до неё и начинает входить в рот. Вибрации сверла, вгрызающегося в зубы, расходятся по лицу, по щекам текут слёзы. Лицо перестаёт трястись, проходит пара секунд – и оно застывает. Взгляд покрывается плёнкой, нижняя челюсть опускается, из уголков рта вытекает немного крови. Картинка уходит в чёрный.
– Чёрт, – громко сказал Скарре.
– Да, – сказала Катрине, остановила запись и посмотрела на бледные, потрясённые лица всей следственной группы, собравшейся на утреннее совещание. – Чёрт. Видео было в сети полчаса, прежде чем вчера вечером сетевой патруль получил первые сообщения. Сана?
Сана Тарик заправила прядь волос под хиджаб и заговорила, не вставая.
– Его удалили из соцсетей и с крупных платформ, но на то, чтобы сдержать распространение, потребуется время.
– Сдержать? – спросил Малик. – Не уничтожить?
– Когда говорят, что что-то распространяется вирусно, то есть как вирус в организме, это одновременно точное и довольно неточное сравнение. Точное хотя бы потому, что организм может изолировать и подавить вирус, но некоторые его типы всегда остаются в организме в латентной форме. Так что те, кто действительно хочет увидеть видео и обладает нужными навыками, смогут это сделать.
– И начать распространять его снова?
– Да.
– Есть хорошие новости? – спросила Катрине.
– Да. – Телефон Саны, лежавший перед ней на столе, загорелся. – Нам удалось найти IP-адрес, с которого было отправлено видео, и прямо перед этим совещанием мы получили разрешение суда установить, из какой сети оно было отправлено. Я передала данные своим людям, и, если не ошибаюсь, то… – Она посмотрела на телефон. – …теперь у нас есть адрес.
В комнате стало тихо.
– В Беруме, – прочитала она. – Ведель-Ярлсбергс-вей, 36.
– Чёрт возьми, он у нас! – крикнул Скарре. – Вызывайте «Дельту».
– Сомневаюсь, что в этом есть смысл, – сказал Харри. – У них не хватит людей на дежурстве.
Скарре фыркнул.
– Не думаю, что здесь хоть кого-то интересуют твои сомнения, Холе. У «Дельты» сейчас как минимум дюжина человек на круглосуточном дежурстве.
– Харри имеет в виду, – сказал Олег, – что Ведель-Ярлсбергс-вей, 36 – это «Фильмпаркен» в Яре. Там дюжина зданий и… сколько людей было на работе в прошлый раз, Харри?
– Во всяком случае, больше пятидесяти. Большинство со своими компьютерами, и у всех смартфоны.
– Понимаю, – сказала Сана. – Но если мы получим доступ ко всем устройствам, то сможем точно установить, с какого из них было отправлено видео.
Катрине подняла руки.
– Я сейчас же получу ордер на обыск. Вульф, собери патрульные машины, которые нам нужны. Людей должно хватить, чтобы перекрыть парк и не дать никому уйти после того, как мы войдём.
Скарре стиснул зубы, и желваки заходили у него на скулах. Затем он снова заговорил.
– Даже если патрульным недавно разрешили носить оружие, это не значит, что они достаточно хорошо обучены им пользоваться. Звони в «Дельту».
Катрине посмотрела на него. Помедлила. Кивнула.
– Окей. Совещание окончено, новое – после обеда.
Все поднялись, и Скарре, проходя мимо Олега и Харри, победно ухмыльнулся.
– Разум побеждает.
«Полиция штурмовала крепость на рассвете».
Я смотрю на предложение, которое только что написал. В принципе, оно правдиво: солнце собиралось встать, но все ведь уже давно встали и были на работе. В любом случае это был сюрприз, должен признать. Видеть, как две чёрные коробки-машины останавливаются перед воротами и из них выпрыгивают двое одетых в чёрное солдат в полной выкладке. Остальные въехали на территорию нашего кинопарка и разошлись по зданиям парами. Они держали винтовки так, будто это электрогитары, а они сами – рок-звёзды. Наверное, они так себя и чувствуют, – думаю я.
Сразу за ними пришли полицейские машины, целых шесть.
Высокий светловолосый полицейский вышел из той, что остановилась перед студией «A», где Грип, добродушный болван, устроил один из своих вечных перекуров, и встретил блондина так, будто тот был… как лучше сказать? Вокалистом прибывшей группы. Я, конечно, знаю, что они здесь из-за видео с Фелисией, которое только что убрали из сети. Как они установили, что оно имеет отношение к «Фильмпаркен», я не знаю. Но я знаю, что больше пяти миллионов просмотров менее чем за сутки – это безумно много. Это говорит мне, что где-то там есть аудитория, готовая к чему-то новому. К чему-то радикальному. К моей истории.
– Отправлено с этого, – сказала Сана Тарик, указала на компьютер и встала.
Олег и Харри посмотрели на стационарный Mac, стоявший на одном из столов в большом производственном офисе. С момента их прибытия прошло сорок минут, и в комнате на первом этаже Малик Хан и двое сотрудников сетевого патруля проверяли собранные телефоны и компьютеры. Кида Ширер, прежняя руководительница съёмок, а теперь режиссёр, бушевала из-за того, что им пришлось прервать съёмку. Объяснила, что уход Вама настолько задержал съёмки, что сегодня им обязательно надо отснять три сцены с исполнителем главной роли, лётчика-аса Мариуса Эриксена; на следующей неделе он уезжает в Ригу на другую постановку.
– Значит, это твой компьютер, – спросил Харри Полковника, сидевшего на стуле у стены и затылком опиравшегося на киноплакат.
– Верно.
Осветитель снял куртку от спортивного костюма Adidas, и по бицепсам скрещённых рук и грудным мышцам под плотно сидящей футболкой Харри мог заключить, что тот немало тренируется с весами.
– М-м. Кто пользуется компьютером?
– В основном я.
– В основном? Кто ещё?
Полковник Нильс пожал плечами.
– Там у нас световая карта в Vectorworks, так что им пользуются старший помощник осветителя и двое ассистентов. Трое.
Звуки «к» в его речи отстукивали сухую барабанную дробь.
– Значит, только у тебя и этих троих есть пароль к компьютеру?
Нильс покачал головой.
– Только к Vectorworks. У компьютера пароля нет.
– Ты говоришь, что кто-то ещё на площадке мог отправить видео с этого компьютера?
– Нет, – сказал Нильс, и Харри показалось, что он заметил намёк на улыбку. – Я говорю, что это мог сделать кто угодно. Производственный офис открыт круглосуточно, так что отправить его мог не только кто угодно на этой площадке, но, теоретически, любой человек с ключ-картой «Фильмпаркен».
Сана посмотрела на телефон.
– Согласно логу, видео было отправлено с этого компьютера вчера в 19:17.
– Невозможно. Я тогда был здесь, – категорически сказал Нильс и не изменил расслабленной позы.
– Значит, либо это был ты, – сказала Сана, – либо кто-то заранее загрузил видео и поставил его на отложенную отправку. Тогда ты не обязательно должен был что-то заметить.
Нильс нахмурился.
– Вы хотите сказать, что видео с убийством Фелисии находилось на моём компьютере без моего ведома?
– Ну, – сказал Харри, – на это можешь ответить только ты сам. То есть знал ли ты о нём. Сейчас тебя отвезут на допрос, так что на твоём месте я бы позвонил и предупредил, что к ужину не вернёшься. Если понимаешь, о чём я.
Впервые осветитель выглядел обеспокоенным.
– Вы не можете. У нас три сцены, которые…
– Решите как-нибудь, – сказал Харри. – Нужно ведь просто включить несколько ламп, правда?
Харри вышел из офиса и подошёл к грязно-серому окну. Посмотрел вниз на парковку, пока Олег инструктировал полицейского в форме отвезти Нильса и сообщить в отдел убийств, что они выехали.
– Что думаешь? – спросил Олег, когда они спускались по лестнице.
– Я ведь стараюсь ничего не думать, – сказал Харри. – Но наш человек редко ошибается, а это был бы огромный промах. Так что нет, я не думаю, что это немец.
– Немец?
– Adidas, пулемётные согласные и солдатская стрижка?
– Окей, а если он сделал это именно так, чтобы мы подумали то, что думаем сейчас, и вычеркнули его из списка подозреваемых?
– Это предполагало бы, что он считает нас умными, разве нет?
– Верно, – вздохнул Олег.
Телефон Харри зазвонил. Это был Эйстейн. Голос звучал устало.
– Окей, я посмотрел видео, которое ты прислал, и да, у меня есть пара идей. И время на пиво в «Шрёдере». Платишь ты.
– М-м. «Шрёдер» ещё не открылся.
– Открывается через восемь минут. Я уже стою снаружи и жду.
– Иисус, Эйстейн.
– Это ты мне говоришь.
– Окей, еду.
У машины их ждали двое мужчин. Грип, одетый в парку, стоял и переминался с ноги на ногу.
– Я сказал, что ему надо поговорить с вами, – сказал Грип и кивнул на второго.
Это был Черно, оператор, в шортах и тонкой куртке.
– Я видел видео, – сказал Черно. – Или первые десять секунд, потом пришлось выключить. Не знаю, какая камера закреплена внутри маски, может, просто мобильный. Но вторая камера, на которую переключается изображение, – я почти уверен – та же самая. То есть «Aaton Minima».
– Спасибо, – сказал Харри и с интересом посмотрел на оператора, стоявшего совершенно расслабленно и, казалось, не замечавшего холода. – Это всё?
– Нет, – сказал Черно. – Монтаж. Смонтировано чертовски музыкально.
– Вот как. И ты понял это за… десять секунд?
– Это видно по одной-единственной склейке. В одной секунде фильма двадцать четыре кадра, и хорошего монтажёра от менее хорошего отличает не секунда, на которой сделана склейка, а конкретный кадр.
– То есть ты говоришь, что перед нами профессионал?
Черно пожал плечами.
– Или просто природный талант.
– Окей. Спасибо. Всё пригодится.
Олег открыл машину, но Харри остался стоять.
– Скажи, ты не мёрзнешь?
Черно криво улыбнулся, словно к этому вопросу привык, и встряхнул кудрями.
– Гипертиреоз.
– Прости?
– Сверхактивная щитовидная железа. Мы как атомные реакторы с отказавшей системой охлаждения.
– М-м. Значит, Черно...?
Он улыбнулся.
– Да, сокращение от Чернобыль и прозвище.
В машине по пути в «Шрёдер» позвонила ещё и Хильде Витт. Её голос звучал серьёзно и возбуждённо одновременно:
– У меня есть мысли о видео с убийством Фелисии Хение. Можем встретиться как можно скорее?
ГЛАВА 41.
Харри стоял у короткого писсуара-желоба в ресторане «Шрёдер». Места там хватало максимум на двоих, да и то лишь при условии, что они хорошо знакомы.
– Харри Холе?
Харри едва повернул голову. Он не знал человека, который встал рядом, широко расставив ноги и развернувшись к нему, но узнал татуировки над воротом и эмблему байкерской банды «Корпус» на кожаной куртке. Харри наконец удалось наладить более-менее ровную струю, и прерывать её, чтобы защищаться от преступников, считавших, что у них с ним остались незаконченные дела, ему не хотелось.
– Я писаю, – сказал Харри. – С трудом.
– Извини. Я только хотел сказать, что обязан тебе. Ты взял того типа, который изнасиловал мою сестру. Если тебе что-нибудь понадобится, что угодно…
Он поднял бумажку с номером.
– Как я уже сказал, я…
– Вот, – сказал парень.
Харри почувствовал на ягодице большую крепкую ладонь, но, прежде чем успел воспротивиться, парень убрал руку, и дверь в ресторан качнулась за его спиной. Харри нащупал в заднем кармане бумажку и тихо пробормотал:
– Господи.
– Пожалуйста, сладкие мои, – сказала Нина.
Официантка поставила полулитровый стакан на дырявую скатерть перед Эйстейном, а чашки с кофе – перед Харри и Олегом.
В этот час в «Шрёдере», как обычно, было немноголюдно: только завсегдатаи, сосредоточенные на своих стаканах.
Харри дождался, пока Эйстейн сделает долгий глоток.
– Что у тебя?
Эйстейн провёл рукой по длинным редким волосам.
– Есть из чего выбирать: кое-что массовое, кое-что поэкзотичнее. Вся суть, похоже, в этой маске.
– Возможно.
– Ладно. Поскольку у нашего убийцы, судя по всему, утончённый вкус в кино, первым мне приходит в голову Les Yeux sans visage – «Глаза без лица».
– М-м.
– Что? – спросил Олег.
– Французская классика 1960 года, – сказал Эйстейн. – Предтеча всех этих фильмов про убийц в забавных масках. А название потом стащил английский софт-панкер.
– Билли Айдол, – сказал Харри. – Eyes Without a Face.
– Второй фильм, о котором я подумал, классикой не назовёшь, – продолжил Эйстейн. – «Восемь миллиметров» с Николасом Кейджем. Про садиста в маске, который снимает свои убийства и выкладывает их как снафф-видео, верно? И ещё название: восемь миллиметров. Там речь о формате плёнки, но, если учесть, как убивают женщину на этом видео…
– Сверло, – сказал Олег.
Эйстейн кивнул. Над входной дверью звякнул колокольчик.
– Сверло? – Харри посмотрел на одного, потом на другого.
– Харри не мастер на все руки, – сказал Олег. – Восемь миллиметров – очень распространённый диаметр сверла.
Харри почувствовал на затылке тёплую ладонь и поднял глаза. Хильде Витт.
– Так вот где сидят мальчики и ботанствуют?
Свободную руку она протянула Эйстейну.
– Эйстейн Эйкеланн. Enchanté.
Он пожал ей руку и бросил на Харри одобрительный взгляд, когда Витт повернулась и, указав на чашку Харри, подала знак Нине.
– Ладно, – сказал Харри. – Но в тех фильмах маска на убийце, а не на жертве.
– Ну ты и обломщик, – сказал Эйстейн и снова основательно приложился к стакану. – У тебя есть вариант получше?
– Допустим, фон Триер. «Дом, который построил Джек».
– Почему?
– Потому что там серийный убийца надевает маски на жертв. Потому что считает убийства личными произведениями искусства. И потому что общается с полицией и играет с ней.
Эйстейн причмокнул.
– Ладно. Неплохо.
– Но недостаточно хорошо, – сказала Хильде Витт и с улыбкой кивнула Нине, поставившей перед ней чашку. – Вы сосредоточились на физической стороне убийства и забыли о психологической. А она, конечно, гораздо важнее. Бр-р, ну и холод сегодня.
Она подняла чашку и подула на дымящийся кофе, пока остальные трое ждали. Отпила. Дважды. Поставила чашку.
– Фехтовальная маска – всего лишь удобное приспособление для крепления камеры. Суть в том, чтобы жертва видела собственный ужас и чтобы этот ужас был снят. Запечатлеть подлинный страх. Поймать тот миг в человеческом сознании, когда человек понимает, что сейчас умрёт страшной смертью. Фрейд называл это Schaulust. Это желание наблюдать. И быть объектом наблюдения. Сегодня мы называем это вуайеризмом и скопофилией – сексуальным наслаждением от наблюдения за другими, когда тебя самого не видят.
Она снова подняла чашку и сделала вид, будто лишь теперь заметила выжидающие лица собеседников.
– Ах да, ботаники хотят знать, что за фильм. – Она улыбнулась. – Мне следовало догадаться раньше: я приводила его в пример в магистерской работе о вуайеризме. Фильм называется «Подглядывающий».
– Ага! – воскликнул Эйстейн. – Жемчужина. Майкл Пауэлл. Так, посмотрим… 1960-й?
– Ты говоришь как человек, который прав, но меня, пожалуй, больше интересует содержание, чем даты, Эйстейн.
Харри невольно криво улыбнулся, увидев, как её ослепительная улыбка поставила приятеля на место.
– Убийство Фелисии почти буквально повторяет сцену убийства в «Подглядывающем», – сказала она. – В начале фильма проститутку приводят в комнату, где её лицо снимают крупным планом, а к горлу приближается острый нож. Прямо над объективом закреплено зеркало, поэтому она видит не только нож, но и собственное лицо. Я ещё раз посмотрела видео с Фелисией. Она глядит не на сверло, а на что-то прямо над ним.
– Черно, оператор, считает, что камерой внутри маски мог служить мобильный телефон, – сказал Харри. – Возможно, в режиме селфи, чтобы она видела себя.
– Браво! – сказала Хильде без тени иронии и сжала под столом колено Харри. – Фелисию убили первой, и я думаю, что выбор именно начальной сцены из «Подглядывающего» может рассказать нам об убийце больше, чем два других убийства.
– Например?
– Не знаю, но уверена: это что-то личное, сознаёт он это или нет. Наш выбор часто определяется тем, что скрыто в психике или личной истории и чего мы сами не замечаем, однако именно поэтому он особенно красноречив. Но одна деталь кажется мне важнее всего.
Она грела руки о чашку.
– В конце фильма убийца лишает себя жизни так же, как убивал жертв. И снимает это.
– М-м. Думаешь, здесь будет то же самое?
– Разумеется, это всего лишь предположение, но я бы не стала исключать такую возможность.
– По крайней мере, есть на что надеяться, – сказал Олег. – Что он сам закончит дело, я имею в виду.
– Ну-у, – протянул Эйстейн, взглянув на часы. – Если фрёкен Витт права и он следует сценарию «Подглядывающего», то продолжит убивать и покончит с собой лишь после того, как полиция его разоблачит. Будем здоровы.
Он допил пиво и встал.
– Рад знакомству, фрёкен Витт, но меня ждёт такси.
– Правда? Я могу тебя подвезти, если недалеко.
– Спасибо, но за рулём такси буду я, – сказал Эйстейн и галантно поклонился.
– Разве ты как полицейский не обязан остановить пьяного водителя? – недоверчиво спросила Витт, когда Эйстейн уже вышел, а Олег направлялся в туалет.
– Несомненно, – ответил Харри. – Хотя именно Эйстейн, по-моему, безопаснее водит после полулитра пива.
– Правила тебя не слишком заботят, верно?
Харри посмотрел на неё, ничего не ответив.
– Ничего страшного, меня тоже, – сказала она. – В сущности, мы с тобой довольно похожи. Может, поэтому так хорошо работаем вместе.
– Правда?
– Не нужно притворяться, будто ты этого не заметил. – Она улыбнулась. – Жду не дождусь нашего терапевтического сеанса, Харри.
Он лишь кивнул и подал Нине знак принести счёт.
– О чём вы говорили? – спросил Олег в машине.
– О «Подглядывающем», – сказал Харри и подумал, почему он лжёт.
Нет, неправда.
Он знал почему.
ГЛАВА 42.
В кабинете Катрине Братт уже пахло мужским потом. Она скрестила руки и посмотрела на крупного мужчину в кресле перед столом, стараясь во время разговора дышать ртом.
– Значит, вам нужна полицейская охрана, потому что вы боитесь, что вас попытаются убить?
– Кто-то вломился ко мне и украл камеру, – сказал Трюм Хауген. – А теперь трое моих знакомых мертвы.
Он заёрзал, словно сидел на чём-то неудобном.
Геморрой, – подумала Катрине.
– Если предоставить охрану всем, кто знал троих жертв… – Она вздохнула. – Это просто невозможно. Есть основания считать, что лично вы подвергаетесь особой опасности?
– Да, есть. – Каждый раз, когда Трюм Хауген выдыхал, его огромное тело словно сдувалось, будто большей частью состояло из воздуха. – Когда я устроился консультантом в тогда ещё совсем новый Норвежский кинофонд, я, как и многие там, был неудавшимся кинематографистом. Нужно было проводить собеседования с претендентами на государственное финансирование кинопроектов и по итогам давать рекомендации правлению, которому в девяти случаях из десяти оставалось лишь согласиться. Короче говоря, я был неудачником, внезапно получившим власть решать судьбу чужих мечтаний – большой палец вверх или вниз. Такое легко превращает человека в негодяя.
– Вас превратило?
– Все понимают, что рекомендовать всё невозможно, и начинают льстить. Говорят, что доверяют человеку с таким прекрасным вкусом в кино. Когда видят, что это не помогает, встают на колени. А если и это не срабатывает, порой плачут. Или предлагают взятки.
– Деньги?
– Да. Или другие… услуги.
– Понимаю.
– На какое-то время это сделало меня мелким садистом, иначе не скажешь. Я выполнял свою работу, не брал взяток и рекомендовал проекты, в которые верил. Но заодно наслаждался приятным бонусом – смотреть, как другие унижаются. Я мог пригласить на собеседование авторов проекта без малейшей художественной или коммерческой перспективы, заранее зная, что шансов у них нет, – только ради того, чтобы увидеть, как люди, вошедшие уверенными и заносчивыми, постепенно сдуваются и впадают в отчаяние: мои вопросы становятся всё критичнее, и до них доходит, что их пригласили не за деньгами, а чтобы снять с них стружку. Так что я нажил несколько врагов.
– Но теперь вы уже не… э-э… садист?
– Садист, только частично лишённый полномочий. – Он устало улыбнулся. – Когда фонд объединили с другими программами поддержки и создали Норвежский институт кино, число штатных консультантов сократили. Гендерный баланс был официальной политикой, а поскольку я родился с членом…
Он развёл руками, и Катрине увидела, что свитер у него промок от пота. Она кивнула, хотя сильно сомневалась, что причиной увольнения был один лишь гендерный баланс.
– Теперь я внештатный консультант, и институт время от времени даёт мне задания. Так что кое-какая власть у меня всё ещё есть.
– Понимаю. Хорошо, Хауген, заполните анкету, а я передам ваше обращение дальше.
Хауген глухо и горько рассмеялся.
– Простите? – спросила Катрине.
– Будто слушаю самого себя. Мы оба знаем, что на практике решение принимаете вы. И вы его уже приняли.
Катрине посмотрела на него. Кивнула.
– Как вы, вероятно, понимаете, ресурсы у нас ограничены, а конкретной угрозы вы назвать не можете. Вы работаете дома?
– Отчасти. Консультанты могут почти даром арендовать маленькие кабинеты в «Фильмпаркене».
– Хорошо. В любом случае советую вам соблюдать осторожность, запирать дверь дома и, возможно, сменить замок. В анкете перечислены и другие рекомендуемые меры безопасности.
Хауген простонал.
– И это всё?
Нет, – хотелось сказать ей. Не дайте себя убить. Только не после того, как пришли сюда просить полицейскую охрану.
– Мне жаль, – сказала она.
– Спасибо, что смог прийти.
Ламай отступила в сторону, пропуская Харри в квартиру. Она провела его в маленькую комнату, где из мебели был только низкий столик с позолоченной статуэткой Будды, тремя горящими свечами, чашей с фруктами, чайником и двумя чашками.
Ламай без усилий опустилась на паркет перед алтарём и жестом велела Харри сделать то же. Он присел на корточки.
– Ниже, – сказала она. – Мы всегда должны находиться ниже глаз Будды.
Он подчинился, принял чашку чая и молча пил горький напиток маленькими глотками.
– Да, – наконец сказала она. – Ко мне приходили дважды. Сначала датчанин. С ним была женщина с татуировкой на шее.
– М-м. Как всё прошло?
– Я сделала, как ты велел: показала им документ, подтверждающий, что скоро получу страховую выплату.
– Они дали отсрочку до выплаты?
– Да. При условии, что получат всю сумму.
– Всю? Но это же…
– Да, почти вдвое больше долга Биргера. Они назвали это процентами за просрочку. Вернутся в день выплаты.
– М-м.
– Это всего лишь деньги, мы как-нибудь справимся. Но мне страшно.
– Понимаю.
– Вторым был мужчина, которого я помню по «Проповеднику». Его зовут Роберт Брандт, он сценарист. Сказал, что речь идёт о фильме, который он снимает. Об убийстве. Некто Клементс из страховой компании сообщил ему, что ты занимался делом Биргера. Он хотел поговорить со мной о тебе. – Она отчаянно посмотрела на Харри. – Я отказалась, и в конце концов он ушёл. Но если он копает это дело, потому что подозревает, как всё произошло, неприятности будут не только у меня, но и у тебя, Харри.
Харри положил руку ей на плечо.
– Успокойся, Ламай. Его интересует не дело твоего мужа, а я. Так ты его знаешь?
– Только помню со времён, когда работала гримёром. И ещё помню, что он уже тогда собирался снимать собственный фильм. Бедняга.
– Почему бедняга?
– Потому что удаётся лишь немногим избранным. Помню, например, одного молодого человека – почти мальчика, – который был так уверен в себе. Говорил, что ждёт только согласия кинофонда и инвестора, обещавшего деньги. Он был так счастлив. Я думала: каждый день, когда он ничего от них не слышит, – счастливый, потому что мечта пока жива. Но Брандт был другим. Он злился. Считал личным оскорблением то, что идиоты снимают фильмы, а он вынужден ждать и тем временем писать идиотские сценарии для других идиотов.
– Он был на похоронах Фелисии.
– Да, я его видела и не удивилась. Он был очень в неё влюблён.
– Как я понял, в неё были влюблены многие.
– Да, но у Брандта это, наверное, было серьёзнее. Я поняла это в тот день, когда гримировала Фелисию, а Брандт вошёл. Посмотрел на неё и спросил, зачем костюмеры дали ей бюстгальтер с эффектом пуш-ап, если она играет пятнадцатилетнюю. Фелисия ответила, что это не пуш-ап – она беременна. Роберт посерел и выбежал в соседнюю гримёрку, но мы обе слышали, как он рыдал.
– Она действительно была беременна?
– Да!
– М-м. Ты знаешь, от кого и что стало с ребёнком?
– Никто не узнал, кто отец. Ребёнка отдали на усыновление, и, наверное, так было лучше: Фелисия к тому времени уже стала наркоманкой. Она не могла заботиться ни о ребёнке, ни, к сожалению, о себе.
Ламай пробормотала несколько слов на языке, который Харри принял за тайский, и подержала палочку благовоний над одной из свечей. Комнату сразу наполнил приятный аромат.
– Роберт Брандт, – сказал Харри. – Ты когда-нибудь думала, что он может… причинить кому-нибудь вред?
– Ты спрашиваешь, мог ли он причинить вред Фелисии?
– Как думаешь?
Ламай задумалась. Потом покачала головой.
– Не Фелисии. Он слишком сильно её любил.
– Но… другим?
– О да, – сказала она. – Ты ведь знаешь, что прежние поступки создают карму, которую мы излучаем?
– Ты считаешь, что у Брандта плохая карма?
– Очень плохая. В нём есть тревога. Потому что в нём есть килеса.
– Что это?
– Ненависть. И страсть. Он хочет всего. А если не получает – готов всё сжечь.
Харри кивнул.
– Как я уже сказал, Ламай, бояться его тебе не нужно. Речь не о твоих грехах.
– Может, для него и нет. А для других? – Она посмотрела на Харри. – Когда мы получим страховку, они придут и отберут деньги, верно? Тот, что говорил по-датски.
Харри помолчал, прежде чем ответить:
– Я не знаю, Ламай.
Она быстро улыбнулась.
– Конечно. У тебя много дел, Харри. Ступай и занимайся ими.
– Спасибо за чай.
– И тебе спасибо, Харри.
Спускаясь по лестнице, он думал о вопросе, который едва не задал. Может ли она почувствовать и его карму? Холодное излучение прежних поступков. Прежних предательств.
Грип вытащил два маленьких деревянных клина, пока его помощник удерживал камеру.
– Вот так, – сказал он, и помощник снова опустил камеру.
– Так лучше, – крикнула Кида Ширер из-за монитора.
На вчерашнем совещании руководителей отделов она сказала, что короля Хокона всегда следует снимать с точки чуть ниже уровня глаз. Это должно было придать персонажу авторитетность, серьёзность и достоинство. Но Грип заметил, что Вам избегал этого избитого приёма: напротив, словно хотел сделать короля менее величественным, а не более.
Но теперь командовала Кида.
Казалось, у разных мониторов, расставленных по павильону, собрались все участники съёмок. Даже помощник монтажёра Тим Каландер, которого обычно никто не видел. И Роберт, разумеется, хотя всем своим видом показывал, что скучает.
Грип подозревал: они пришли посмотреть, справится ли Кида с переходом от первого помощника режиссёра к режиссуре. Если нет, продюсеру придётся найти человека поопытнее.
А может, после убийства они просто жались друг к другу? Плотнее окружили племенной костёр – ради утешения. И потому, что вместе было безопаснее.
Грип втиснулся рядом с Черно, чтобы посмотреть на маленький монитор над камерой. Экран заполняло серьёзное лицо Кристиана Боэнга.
– Видишь, как они похожи? – прошептал Черно.
– Конечно, – ответил Грип. – Гримёры хорошо поработали.
– Я не о Кристиане и короле Хоконе, – всё так же шёпотом сказал Черно. – О Кристиане и Киде.
Грип посмотрел на молодую девушку, потом снова на Кристиана за письменным столом. Раньше он об этом не задумывался, но теперь увидел: Черно совершенно прав. Конечно, дело было не в коротких рыжих волосах и не в долговязом мальчишеском теле, а во взгляде. Подбородке. Носе.
Кида выросла у приёмных родителей в деревне, но получила первую работу первого помощника режиссёра в таком юном возрасте, что поговаривали, будто перед ней кто-то открыл нужные двери.
Кумовство в их отрасли, разумеется, было скорее правилом, чем исключением, но Грип никогда не подозревал Кристиана.
Операторы и звуковики сообщили о готовности, стукнула хлопушка, и новый первый помощник режиссёра крикнул:
– Мотор!
Снимали не целую сцену, а всего лишь дополнительный кадр: король читает письмо о сбитом норвежском лётчике, гибель которого подтверждает французское Сопротивление.
Крупный план с медленным наездом камеры; текст письма впоследствии должен был прозвучать за кадром.
Грипу казалось, всё идёт хорошо, и он удивился, услышав голос Киды посреди дубля.
– Стоп!
Осветители, звуковики и операторы непонимающе посмотрели на первого помощника режиссёра, но тот лишь пожал плечами. Кида встала и подошла к столу.
– Что теперь? – спросил Кристиан, приподняв бровь и всё ещё говоря королевским голосом – глубоким, сильным баритоном, которого хотел продюсер, а не гнусавым, тонким голосом короля на старых радиозаписях.
– Тебе не всё равно? – спросила Кида.
Бровь Кристиана поднялась ещё выше.
– Прости?
– Это был один из твоих. Норвежский лётчик, отдавший жизнь. И теперь ты, отец нации, его потерял, его у нас отняли. Можно хотя бы увидеть, что тебе не всё равно? Пожалуйста.
Члены группы обменялись недоверчивыми, но выжидающими взглядами. Грип заметил, что Роберт больше не скучает: он выпрямился, на губах появилась кислая улыбка.
Необычна была не сама резкость слов, а то, что перчатку бросил режиссёр – к тому же совсем юный и неопытный. Более опытный постановщик, конечно, дал бы актёру доиграть дубль, а потом отвёл бы его в сторону и дипломатично изложил свои указания. Грип знал: закончиться это может только одним.
Кристиан Боэнг несколько раз сглотнул; под кожей заходили желваки. Потом он наклонился вперёд и заговорил тихо, но так, чтобы все в павильоне услышали каждый слог:
– Послушай, дорогая. Самый старый трюк новичка – пораньше заявить о себе, совершив символическое отцеубийство. Поверь, я сам пробовал. Но делать это нужно с известным изяществом, понимаешь? Думаю, все здесь только что увидели короля в глубокой и искренней скорби. Искренней – потому что она настоящая.
Если ты забыла, вчера мы тоже потеряли здесь лётчика. Антона Вама. Человека, который умел летать. Так что советую вернуться в кресло, которое тебе временно одолжили, и позволить нам снять этот дубль без дальнейших неуместных вмешательств. Тебя это устроит, дорогая?
