Текст книги "Контрольный выстрел (ЛП)"
Автор книги: Ю Несбё
Жанр:
Полицейские детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 16.
Харри ждал в предрассветной темноте, притопывая. Механизм ворот загудел, из динамика донёсся голос Александры:
– Секционная. Дорогу знаешь.
Как Харри и предполагал, Александра была одна. Вернее, одна с тремя трупами. Она подняла взгляд от неприкрытого тела худой женщины, в которой он узнал Фелисию Хение, улыбнулась и направилась к нему. Почти всё в Александре Стурдзе было жёстким: резкие черты лица, румынский акцент, убранные назад и затянутые в узел чёрные, как вороново крыло, волосы, даже белый халат. Но карие глаза оставались мягкими.
– Хорошо выглядишь, – сказал он искренне.
– А ты выглядишь одиноким. – Она приложила ладонь к его щеке.
Приятно было ощутить тепло на холодной коже. Заботу. Может быть, любовь. И странно, что это ничего не пробуждало ни в нём, ни, как он полагал, в ней, хотя некоторое время они были любовниками. Впрочем, возможно, она решила застраховаться от ошибочной радости воссоединения и назначила встречу в охлаждённой комнате среди мёртвых.
– Итак, что у нас? – спросил Харри.
– Никакой светской беседы? – Она подарила ему саркастическую улыбку и с ловкостью фокусника сдёрнула простыню с секционного стола, где лежал Биргер Неслунд. На белом тучном теле виднелся Y-образный шов: живот и грудь вскрыли, а потом зашили грубой нитью. – Два выстрела: один в голову, другой в грудь. Оба, в принципе, смертельные. Но в висок выстрелили первым.
Харри наклонился, изучая отложения пороха.
– В упор.
– Да. В грудь – с чуть большего расстояния. Возможно, убийца сначала выстрелил в Неслунда, когда тот стоял, а потом встал над ним и выстрелил ещё раз, чтобы убедиться.
– М-м.
– Что значит «м-м»?
– Есть ещё что-нибудь?
– Да. Часы в желудке.
– Что?
– Мы отправили их в криминалистическую лабораторию.
– Часы в желудке, как у крокодила из «Питера Пэна»?
– Да.
– Их могли поместить или протолкнуть туда после смерти?
Она покачала головой.
– Он проглотил их при жизни. Конечно, его могли заставить. В любом случае незадолго до смерти: следов воздействия желудочного сока не было.
– И никаких признаков борьбы?
– Ни малейших.
– Ладно. Это Джон Дейл? – Харри указал на одну из двух каталок, накрытых простынями.
– Да. Откуда ты…
– Потому что предполагаю, что там лежат отрезанные куски. – Он кивнул на стеклянную ёмкость у изголовья.
– Да.
Он посмотрел на тело обнажённой женщины.
– А это та, кого нашли в строительном вагончике?
– Да. Когда-то её считали многообещающей актрисой.
– Я читал.
– Раз уж ты здесь, может, поможешь с одной загадкой. – Александра подошла к Фелисии и указала на запястье. – Эти следы могли оставить наручники. Но не тонкие полосы, которые идут по всей окружности запястья. Такие раны я видела у жертв, которым связывали руки клейкой лентой и которые пытались вырваться. Однако тогда на коже оставались следы клея, а здесь их нет. Тебе такое встречалось?
Харри наклонился, изучил запястье и покачал головой.
– По крайней мере, это не армированный скотч: от него остаётся много клея. Прости.
– Хорошо.
Харри потёр шею.
– Что-нибудь можешь рассказать о Джоне Дейле?
– То есть что-нибудь, чем ты сможешь помочь неопытному руководителю группы? Прости, но рассказывать тебе я могу только о Неслунде. Остальное – врачебная тайна. Я и следы на запястьях не должна была показывать.
– Понимаю. Всё равно спасибо. Пора спускаться к криминалистам.
– Была рада тебя видеть, Харри.
Он остался стоять. Она перенесла вес на другую ногу.
Харри вдохнул.
– Ты счастлива?
Она пожала плечами.
– Мы с тобой не занимаемся счастьем.
Харри усмехнулся.
– Но мне хорошо, – сказала она. – Он хороший. Лучше меня, если честно. А это, разумеется, необходимое условие, чтобы всё получилось.
– За него хочется держаться?
– Думаю, да. Или… да, хочется.
– Хорошо. Держись за него. Жизнь не обязательно даст много таких шансов.
– Ты о том, чтобы любить и быть любимой?
– М-м. Держись за него. Выход я найду сам.
ГЛАВА 17.
Криминалист Эдди Юнассон поднял пакет с вещественным доказательством. Внутри лежали цифровые часы с розовым ремешком.
– Детские, – произнёс он на своём певучем гётеборгском наречии. – Дешёвые.
– Думаю, дочери, – сказал высокий светловолосый мужчина, который скорее лежал, чем сидел в кресле напротив него в лаборатории без окон. – Есть идеи, зачем он их проглотил?
Эдди не был знаком с Харри Холе, лишь слышал несколько историй о нём. Зато истории эти дошли до самого криминалистического отдела в Гётеборге.
– Понятия не имею.
– Они всё ещё идут?
Вместо ответа Эдди нажал кнопку сбоку, и экран сразу засветился.
– Да, тик-так.
Холе откинулся в кресле. Гётеборгская лаборатория любезно откомандировала Эдди в Осло, чтобы временно заполнить пустоту после ухода лучшего криминалиста Бьёрна Хольма, однако теперь там об этом жалели. Эдди так хорошо устроился, что решил остаться, прошёл курс сертификации в Полицейской академии и получил постоянное место.
Эдди Юнассону недавно исполнилось тридцать три. Он знал, что люди видят худощавого мужчину в чуть великоватых костюмах и маленьких круглых очках, увеличивавших глаза так, что они казались непропорционально большими. То же можно было сказать о его конечностях: по сравнению с шириной тела они казались непропорционально длинными – отсюда просторные костюмы. Конечно, их можно было подогнать у портного, но подобное расточительство претило Эдди. Не из принципа – инстинктивно. Он вырос в общине одной из свободных церквей, где бережливость считалась не практическим, а нравственным принципом.
Вот тут Эдди Юнассон раз за разом и сталкивался с самим собой – сам же себе преграждал дорогу. Убеждённый атеист, он так и не сумел освободиться от воспитания и навязчивой детской веры. В плохие дни он приходил на собрания церкви «Филадельфия», чтобы хотя бы ощутить надежду на загробную жизнь, в которую не верил, – как статистик, который всё равно покупает лотерейный билет. На время он тайком становился частью сообщества, способного поддержать эту веру, утешить и приглушить страх смерти. Но обычно оставался тем, кем был. Разумным человеком, ищущим истину. Криминалистом.
– Руки Ламай Неслунд проверили на частицы продуктов выстрела? – спросил Холе.
– И инфракрасным светом, и контактными пробами, – ответил Эдди по-шведски. – Ничего. Но, конечно, до нашего приезда она могла вымыть руки.
– Одежду?
– На ней был свитер. Инфракрасная проверка ничего не показала.
– Где-нибудь нашли продукты выстрела?
– На рубашке жертвы.
– Значит, стрелявший стоял не дальше полутора метров.
– Да.
– Что думаешь о взломанной двери?
– Старая дверь, старый замок. Достаточно было слегка нажать ломиком.
– В отчёте сказано, что после нескольких краж велосипедов жильцы тщательно запирали и калитку с улицы, и дверь подъезда. Но там следов взлома не было. И никто не признаётся, что впустил незнакомца.
– Никто не хочет брать на себя вину за то, что человека убили. Как бы то ни было, у вас в Осло плохо запирают ворота. В Гётеборге запирают все.
– М-м. Ещё следы?
Эдди покачал головой.
– У тела нашли несколько волос с головы, но без корней, поэтому ДНК не покажет, принадлежат ли они Неслунду или другому человеку. Однако этот человек полгода назад получал химиотерапию.
– Это можно определить по одному волосу?
– Цитостатики накапливаются в кератине, а волосы растут примерно на сантиметр в месяц.
– Химиотерапия. Вы обычно такое проверяете?
Эдди улыбнулся и покачал головой.
– Мы только что получили новый анализатор. Он находит всё. Я хотел его испытать. С тех пор как ты служил в полиции, многое изменилось.
Холе кивнул.
– Хочешь сказать, сегодня я был бы бесполезен?
Эдди пожал плечами.
Холе криво улыбнулся и почесал подбородок.
– Другой вопрос. Судмедэксперт нашла у Фелисии Хение раны, словно та пыталась освободиться от клейкой ленты, но следов клея нет.
– Верно. На стуле с места преступления нашли куски ленты. Это гафферная лента.
– Я думал, она тоже оставляет клей.
– Не настоящая. Её используют на съёмочных площадках и в театрах именно потому, что она не оставляет следов и не сдирает краску с пола сцены.
Холе кивнул и осмотрелся. Лишь спустя некоторое время тишины Эдди понял: вопросов больше нет. Но Холе продолжал сидеть.
Он кашлянул.
– Тебе здесь нравится?
– Да. Хорошая работа. Хорошие коллеги.
– Я про эту комнату. Без окон, где ты совсем один.
Эдди непонимающе смотрел на бывшего полицейского, не зная, что ответить и шутит ли тот.
– Мне бы здесь понравилось, – сказал Холе и поднялся. У двери он остановился у рабочего стола. – Это кухонные весы из дома Джона Дейла, на которых лежали куски мяса?
– Верно.
– Как думаешь, зачем их взвешивали?
– Понятия не имею.
– Сколько они весили?
– Тоже не знаю.
– Разве нельзя включить весы и увидеть результат последнего взвешивания?
– Наверное.
– Можешь?..
Эдди Юнассон помедлил, колеблясь между благоговением перед легендой и обязанностью хранить тайну. Затем нажал кнопку. Серый дисплей показал 0,452.
– Довольно близко к половине килограмма, – сказал Эдди. – Ужин на двоих.
– М-м.
Когда легенда ушла, Эдди оглядел комнату. Да, здесь ему нравилось. Он покопался в мыслях и почувствовал: вообще-то это немного угнетало. Из всех мест на свете лучше всего ему, вероятно, было именно здесь.
Телефон Харри зазвонил, когда тот направлялся к парковке у лаборатории. Это был Малик Хан, один из новичков в отделе убийств.
– Братт попросила держать тебя в курсе, – сказал он.
– Что нового?
– В новогодний вечер у Биргера Неслунда не было входящих звонков, но он дважды пытался позвонить сам – двум сотрудникам фирмы, оба раза по FaceTime, оба раза без ответа. Они запускали ракеты, и Неслунд не ответил, когда после часа ночи они перезвонили. Алиби мы проверили и подтвердили. О финансовых проблемах компании оба знали. За последние недели к Неслунду дважды приходили в офис. Один раз – датчанин и светловолосая женщина, говорившая по-английски с акцентом, который сотрудники назвали восточноевропейским. После их ухода Неслунд выглядел напуганным, но объяснять ничего не стал. В другой раз в его кабинете с ним ругались двое норвежцев; сотрудники слышали, как упоминались миллионы.
– Сборщики долгов?
– Это наша рабочая версия.
– Ещё что-нибудь?
– Изучили банковский счёт Неслунда. Крупных переводов нет. Самый большой – интернет-магазину, похоже, за рождественские подарки. Проверили журнал активности на компьютере. За последнюю неделю он открывал несколько документов. Нас заинтересовали отчётность фирмы, завещание и договор страхования жизни. Договор он открывал два дня назад, сразу после полуночи. Похоже, это был последний документ, который он просматривал.
– Как нашли пароль?
– Пароля не было. Для домашних стационарных компьютеров обычное дело.
– Значит, это могла просматривать жена.
– Конечно.
– Электронную почту проверили?
– Да. Ничего интересного.
– А подтверждение заказов на рождественские покупки?
– Было. Дорогое вечернее платье, почти десять тысяч.
– И?
– И дешёвые детские часы. Цену не помню.
– Ладно. Спасибо.
ГЛАВА 18.
Была половина третьего. За стеклянной стеной позади Ксавье Клементса на железнодорожные пути опускались сумерки. Срочных дел у него не было, и он подключил компьютер к мобильной точке доступа телефона, чтобы не выходить в интернет через сервер компании. Женщина, удовлетворявшая себя с помощью фаллоимитатора, была одета лишь в рождественский колпак, её стоны тихо звучали в новых наушниках Sony, подаренных женой. Зрелище так поглотило Клементса, что он заметил вошедшего только тогда, когда на стол упала тень.
Он поднял голову. Перед ним стоял новичок – Харри Холе. За его спиной была распахнута прежде закрытая дверь. С этого места Холе видел лишь заднюю панель монитора, но Клементс всё равно нажал кнопку маскировки сайта. Женщину на экране сменила обычная таблица Excel, а звук отключился.
– Ко мне принято стучать, – спокойно сказал Клементс.
– Отлично, – ответил Холе. – Потому что я постучал. У меня всего несколько вопросов о договорах страхования жизни. – Он поднял пачку бумаг.
Клементс откинулся в кресле с высокой спинкой; кресло качнулось и упёрлось в оконное стекло. Он просил кабинет побольше, но Софи Гулльстранд отказала.
Та самая стерва, которая ворвалась сюда и, не посоветовавшись с ним, предложила работу этому алкоголику, выдохшемуся следователю из отдела убийств.
– Валяйте, – сказал Клементс. – Только быстро, я занят.
– Хорошо. Общее правило таково: страховую сумму выплачивают, даже если застрахованный покончил с собой, верно?
– Верно.
– Но здесь есть исключение. – Холе вынул из стопки лист и положил перед ним. – «При условии, что страхователь не совершил самоубийство в течение года после заключения договора». Имеется в виду календарный год или следующие двенадцать месяцев?
– Последнее, разумеется.
Высокий мужчина достал новый лист.
– Здесь сказано, что тот, кто умышленно причинил смерть застрахованного, не может получить страховую сумму.
Клементс вздохнул.
– Само собой, это страховое мошенничество, Холе. Не платят тому, кто поджёг дом. Понимаете?
– Пытаюсь. – Харри криво усмехнулся.
Клементсу не понравились ни усмешка, ни тон. С самого начала он чувствовал: Холе может доставить неприятности.
– На самом деле меня интересует бремя доказывания, – сказал тот. – Поскольку речь о денежной выплате, а не об уголовном наказании, страховому расследователю достаточно установить, что убийство, скорее всего, произошло, а не доказывать это вне разумных сомнений?
– И это очевидно. – Клементс посмотрел на часы. – В следующий раз, когда постучите, не входите, если я не отвечаю. Я был на встрече в Zoom и хочу продолжить.
– Конечно. – Холе собрал бумаги. – Забавный рождественский колпак, кстати.
Ошеломлённый Клементс смотрел на дверь, которую Холе закрыл за собой. Потом медленно повернулся к темнеющему стеклу позади. И к отражению таблицы Excel на мониторе.
Такси единственного друга детства Харри, как обычно, стояло на стоянке у Санкт-Хансхаугена.
Харри сел на заднее сиденье.
Эйстейн Эйкеланн посмотрел в зеркало и положил раскрытую книгу на центральную консоль старого «Мерседеса». Харри прочитал имя на обложке.
– Опять теория игр?
– Джон фон Нейман, – сказал Эйстейн и убавил концертную запись Rolling Stones в Шепердс-Буш. – Нейман и есть теория игр. Помогал делать атомную бомбу, стоит рядом с Китом в списке важнейших людей мировой истории. Жил в одно время с Эйнштейном, но знающие люди говорят, что Нейман был куда умнее. Ты знаешь, я читаю немало серьёзных научных книг, и, чёрт возьми, почти все написаны евреями. Скажи, считать евреев умнее остальных – расизм?
– Возможно. Ведь ты имеешь в виду…
– Да. Если называешь одну однородную группу умнее, тем самым подразумеваешь, что другая глупее.
– Тогда я бы, пожалуй, не слишком распространялся. – Харри достал сигарету.
– А если скажу, что другая группа – белые мужчины из Осло, которые считают рост цен на жильё естественным законом лишь потому, что за всю их короткую жизнь рынок ни разу не обваливался и они успели разбогатеть? В моём такси таких идиотов полно.
– Всё равно лучше помалкивать. Можно?..
В ответ Эйстейн опустил окно и достал собственную пачку. Харри прикурил сам и дал прикурить Эйстейну от белой зажигалки. Они синхронно затянулись.
– Что нового с женщинами? – спросил Харри.
Эйстейн выпустил дым к открытому окну.
– Ничего. А у тебя?
– Провёл ночь с тюремной надзирательницей, познакомились в «Саре». Пышная, славная. Но утром, когда я одевался и надел шляпу, она спросила, не комплексую ли я из-за лысины.
– Ты ведь лысеешь.
– Да, но это не комплекс! Просто шляпа выглядит лучше, чем стареющая голова с несколькими печальными прядями. Если красное мне идёт больше синего, я надеваю красное. Это же не означает, что у меня комплекс из-за синего! Если Аль Пачино надевает платформы, собираясь в город, то потому, что женщин проще снимать, когда ты хотя бы одного роста с ними. Практичная и разумная мера для продолжения рода, а не проклятый комплекс!
– Значит, продолжения не было?
– Нет. Люди такие чертовски странные.
Они продолжили курить под Rolling Stones, немного размышляя об этом. Потом рассмеялись.
– Полагаю, ты пришёл не собирать урожай моей мудрости и знаний, – сказал Эйстейн.
– Вообще-то именно за этим. Ты знал Джона Дейла?
– Того, о ком писали? Только понаслышке.
– Кто его убил?
Эйстейн пожал плечами.
– Жена, наверное. Он ведь только что её бросил?
– Олег руководит делом. По его словам, у неё алиби, а когда Дейл ушёл, она получила кучу денег. Плюс последние три года спала с соседом, а Джон не знал.
Эйстейн рассмеялся.
– Красиво. Но, наверное, заслужил. Настоящий ростовщик. Сдирал шкуру с людей, у которых не было иного выхода, так говорят.
– Когда ты занимался кокаином…
– Тише! – Эйстейн оглянулся на другие такси.
– …тебе встречались случаи, когда ростовщики угрожали убить должников?
– Во-первых, я лишь ненадолго заглянул в этот бизнес. Во-вторых, был мелкой рыбёшкой и никогда не залезал в долги.
– Слышал о светловолосой восточноевропейке и датчанине?
Эйстейн кивал в такт «Honky Tonk Women», где Шерил Кроу пела вместе с Миком Джаггером.
– Красавица и чудовище, – сказал он, покачал головой и затянулся, пока Харри ждал уточнения, кто из двоих кто. – Женщину зовут фру Фарма, она главная. Жёсткая, на шее татуировка с пламенем. Датчанин, говорят, ветеран Афганистана. Самим кокаиновым бизнесом они не занимались. Но у меня был клиент – богач, спустивший состояние на кокаин и прочую дурь. После визита датчанина и укола «Шелли» он оказался в закрытой психиатрической клинике.
– «Шелли»?
– Дрянь, отправляющая прямо в психотический ад и худший кошмар в жизни. Представь Шелли Дюваль в тот момент, когда Джек Николсон рубит дверь в «Сиянии». Говорят, дальнейшая разработка «Эйджент оранж» – отравы, которую американцы применяли во Вьетнаме. Эффективнее болтореза. Те, кто приходит в себя, сделают всё, лишь бы не получить ещё один укол.
– Хорошо, вот версия, – сказал Харри. – Неслунд занял миллионы и у Дейла, и у этой блондинки. Приходит к ней и говорит, что готов пожертвовать собой ради семьи. Может оформить страховки, но денег всё равно хватит, чтобы расплатиться только с фру Фарма или с Дейлом. Значит, ей нужно убить обоих – Дейла и самого Неслунда. Тогда она получит свои деньги, а остатка хватит, чтобы жена и дети Неслунда безбедно жили дальше. Что скажешь?
– Ну…
– Вторая версия: произошло то же самое, но к фру Фарма пришла жена и устроила убийство Дейла и мужа.
Эйстейн задумчиво тянул сигарету; огонёк почти достиг фильтра.
– Обе более или менее согласуются с теорией игр Неймана. Но, если считать участников рациональными, нужно включить в уравнение вероятность попасться за убийство.
– Знал, что ты это скажешь. И ещё одно. Из Дейла вырезали чуть меньше половины килограмма плоти. То есть почти ровно один фунт. Его взвесили, словно желая сообщить точный вес. Я вспомнил: именно фунт плоти требует ростовщик в «Венецианском купце», если долг не выплатят вовремя.
– Это что?
– Шекспир. Точно, ты ведь прогуливал норвежский в школе Грюнера.
– Но Дейл был не должником, а кредитором.
– Да. Просто мысль.
– Не усложняешь ли ты, Харри? Кажется, ты говорил, что мотивы убийств обычно до банальности просты.
– Да, и часто удручающе глупы. Но это дело не следует правилам. В любом случае спасибо, мне пора.
– Я помог?
– Por supuesto.
– Конечно. Ты используешь меня, чтобы услышать собственные мысли вслух.
– М-м. – Харри застегнул пальто до горла и посмотрел на редкие снежинки, плывшие по воздуху.
Эйстейн схватил книгу.
– Значит, это не Шекспир. Это Финчер.
Харри остановился, взявшись за дверную ручку.
– Финчер?
– Дэвид Финчер, режиссёр. «Семь». Не помнишь? Мы смотрели на видео у меня в подвале.
– Мы посмотрели сотни фильмов, и было это сотни лет назад. Но да, конечно, «Семь» помню.
– Тогда, может, помнишь, что там с адвоката срезают фунт плоти и он истекает кровью. И он не должник, как у твоего Шекспира.
– Верно, – задумчиво сказал Харри. – В «Семи» это наказание за алчность. Например, за выдачу займов под грабительские проценты.
– Вот теперь прозрел. И ещё: избавься от белой зажигалки. Мне страшно, понял?
– Ты знаешь, что это суеверие? Как и то, что Кит – вампир.
– Вон, неверующий!
Харри вышел, зажал сигарету губами и, проходя перед машиной, сделал пару скованных танцевальных движений, после чего растворился в сумерках.
ГЛАВА 19.
Прощание с Фелисией Хение проходило в Старом городе.
Невысокая церковь теснилась между другими старыми, слегка покосившимися двухэтажными домами со скатными крышами – обрывок прежней восточной части Осло. В двух шагах поднимался новый город: роскошные высотки с террасами над фьордом, лодочными причалами и ресторанами «Мишлен» внизу; единственной занозой в этой радости был новый музей Мунка.
Катрине Братт пришла рано и села на боковую скамью, чтобы видеть входящих и наблюдать за их поведением. С галереи текла тихая органная музыка, настолько тихая, что она не понимала, играет ли органист или включена запись.
Близких родственников у Фелисии не осталось, и Катрине ожидала похорон одинокого человека. Ей доводилось бывать на церемониях, куда, кроме неё, священника и служащих похоронного бюро, не приходил никто. В таких случаях узнать о жертве убийства было не у кого.
Она оказалась права лишь отчасти. До начала оставалось несколько минут, а присутствующих уже было пятеро. Конечно, убийца мог оказаться среди них, однако обстоятельства скорее указывали на садиста-клиента, выбравшего проститутку случайно, а не на убийство, совершённое кем-то из близких. С другой стороны, Харри уже раскрывал убийства, совершённые близкими и замаскированные под ограбления банков и действия серийного убийцы, и всегда приходил на похороны. Чтобы задавать вопросы, но также просто смотреть, слушать. И нюхать.
По словам Харри, особый запах страха – не миф.
Он ссылался на эксперимент, в котором исследователи собрали образцы пота у тридцати женщин, смотревших фильм ужасов, и тридцати, смотревших скучный документальный фильм. Третья группа женщин, понюхав образцы, смогла отличить пот с феромонами страха от пота без них.
По словам Харри, удобно было то, что любой нормальный человек, пытающийся избежать ареста за убийство, выделяет такие феромоны, когда мужчина ростом метр девяносто три с ледяными голубыми глазами достаёт полицейское удостоверение и спрашивает, можно ли задать несколько вопросов. Те же, кто их не выделяет, скорее всего, психопаты, а значит, меньше вероятность и того, что они убили близкого человека, и того, что вообще явятся на похороны. Так рассуждал Харри.
Катрине решила: даже если эксперимент доказал лишь, что женщины лучше распознают запах страха, её это устраивает. Она переняла привычку разговаривать с возможными подозреваемыми. И принюхиваться. Правда, пока без заметного результата.
Она изучала пришедших.
Мужчина лет шестидесяти в больших квадратных очках и пальто, сшитом, как надеялась Катрине, из искусственного волчьего меха.
Две шепчущиеся азиатки в одинаковых пуховиках. Возраст определить было трудно, но обеим явно за сорок.
Высокая фигура в огромной парке с глубоко надвинутым капюшоном, из-под которого выбивались рыжие клочья волос. Непонятно, парень это или девушка и вызвана ли дрожь холодом или ломкой.
Наконец, женщина в нескольких слоях воздушных одеяний, которые скорее подчёркивали, чем скрывали необычайно объёмное тело. Она то и дело с мучительным выражением смотрела на часы.
Катрине так увлеклась пятерыми, что не заметила, как рядом кто-то сел.
– Как продвигаетесь? – Голос был высокий и тонкий.
Она повернулась. Мужчина в чёрном. Маленькие круглые очки с тёмными стёклами. Пальто застёгнуто до подбородка – неудивительно: немногочисленные тела не могли согреть ледяное помещение.
– Простите?
– Расследование. Вы ведь Катрине Братт?
Криминальный журналист, – решила Катрине, но вспомнить его не смогла. Бледное лицо, тонкая шея, гладкая чёлка зачёсана набок. Мода после Первой мировой войны. Peaky Blinders. Адольф Гитлер. Ухоженный, если не считать зубов – как у Дэвида Боуи до замены. В общем, такого она запомнила бы даже с большой пресс-конференции.
– Да. Позвольте спросить, кто вы?
– Конечно. Роберт Брандт. Я знал Фелисию, когда она работала в кино. А вас знаю потому, что вы работали с Харри Холе.
– Вы знакомы с Харри?
– Можно и так сказать. – Мужчина улыбнулся, снял очки и положил их на широкополую шляпу у себя на коленях. Глаза были детскими – открытыми, голубыми, невинными. – Жаль, что теперь он не в вашем отделе. Фелисии пригодился бы такой человек. Нельзя быть уверенным, что полиция станет тратить много сил на убийство наркозависимой проститутки, когда убит богач Джон Дейл.
Катрине не стала возражать. На пресс-конференции сразу после утреннего совещания она сообщила о троих найденных мёртвыми: два случая расследовались как убийства, третий – гибель Джона Дейла, имя которого она не назвала, – как подозрительная смерть. Это, конечно, не помешало заголовкам о трёх убийствах. Журналисты выяснили, что погибший на Миддельтхунс-гате – Дейл, и, поскольку из троих он представлял наибольший интерес для СМИ, именно его лицо оказалось в центре внимания под заголовками вроде «Миллиардер найден мёртвым».
Обозреватель VG уже объявил, что столица, прежде считавшаяся одной из самых безопасных в мире, в этом году лидирует по числу убийств на душу населения. В Dagbladet политик Партии центристов исполнил обязательный номер, предостерегая молодёжь от переезда из провинции в большой город.
– Вообще-то над делом Фелисии Хение работает больше людей, чем над делом Дейла, – сказала Катрине. – Когда вы говорили с ней в последний раз?
Мужчина долго и задумчиво смотрел на неё.
– Точно не помню. Но помню, что сказал.
– И что же?
Одна его бровь взлетела.
– Позволь мне убить тебя.
– Простите?
Мужчина улыбнулся под невинными детскими глазами, наклонился ближе и прошептал:
– Позволь мне убить тебя.
Катрине вдохнула носом. Почувствовала слегка колкий запах. Это мог быть страх. Её собственный. Она кашлянула.
– Объясните, Брандт.
– Объясню при одном условии: потом вы ответите на несколько моих вопросов.
– Как вам известно, полиция обязана хранить тайну следствия. Ответить вы можете здесь или на допросе в участке.
Брандт снова показал зубы Боуи.
– Мои вопросы, Братт, касаются старой аварии, за которую из-за срока давности уже никого не накажут. Я снимаю документальный фильм. Своего рода true crime.
Катрине собиралась объяснить, что у тайны следствия нет срока давности, но остановилась.
– Отвечу на то, на что смогу.
– Прекрасно. – Брандт снова откинулся. – «Позволь мне убить тебя» – реплика из моего сценария «Проповедника».
Он сделал паузу и посмотрел на неё.
– Вы разочарованы. Или не помните реплику? Её часто цитировали. Но ладно, фильму больше двадцати лет.
Катрине, даже не слышавшая о картине, кивнула, будто вспомнила.
– Я прочитал эту реплику Фелисии так, как хотел, чтобы она её сыграла, – продолжил он. – Актёры ненавидят, когда сценаристы так делают. Как сценаристы, разумеется, ненавидят, когда актёры хотят переписывать реплики.
– После этого вы её не видели?
– Нет. Она исчезла из сообщества «Новый Осло».
– «Новый Осло»?
– Молодые кинематографисты. Назвались по аналогии с Новым Голливудом. Олтмен, Скорсезе, Кассаветис, Коппола… ну, вы знаете. Мы думали, что совершим революцию в кино. Каждый хотел стать Бергманом или Феллини. Поэтому ничего нового в нас не было – мы были старыми.
– Понимаю. Почему исчезла Фелисия?
Брандт пожал плечами.
– Думаю, всего стало слишком много. Слишком много чувств. Отказов. Вечеринок – особенно в «Пайнвуде».
– «Пайнвуде»?
– Немецкий бункер с любительской киностудией, которую построили некоторые из нас. Фелисия была такой юной, ещё подростком. И такой… открытой. В те времена в той среде стоило показать уязвимость – и тебя съедали. Хотя актёр должен быть уязвимым. Обнажённым, беззащитным… – Он вздохнул. – Говорят, актёр – холст, на котором режиссёр рисует. Но некоторые – всего лишь лист в альбоме, который он вырывает, сминает и выбрасывает.
– Кто мог убить Фелисию?
Брандт снова задумчиво посмотрел на неё и надел тёмные очки.
– We all go a little mad sometimes. – Теперь голос стал глубже. – Haven't you?
Слова прозвучали, как показалось Катрине, с безупречным американским акцентом.
– Что вы имеете в виду?
– Очевидно, это сделал безумец. А значит, им мог быть кто угодно.
Орган заиграл громче. Они невольно повернулись к алтарю, где у гроба встал священник. Вопросов у Катрине больше не было: едва ли убийство Фелисии было связано с тем, кем она являлась в юности. Священник совершил обряд. Никто из пришедших не произносил прощальной речи; священник прочёл лишь две надписи на цветах:
– «Савади-ка от твоих сестёр». «Покойся с миром. От незнакомца».
Под звуки новой органной мелодии присутствующие пошли к выходу, а мужчина в волчьем пальто, с которым Катрине решила поговорить, направился к алтарю и священнику. Она взглянула на часы: если хочет успеть на совещание следственной группы, времени в обрез. Катрине встала, но чья-то рука коснулась её спины. Она посмотрела на перчатку Брандта.
– Простите. – Он по-прежнему сидел и улыбался. – А мои вопросы…
– Придётся отложить. У нас три убийства, время идёт. Поговорим через несколько дней, хорошо?
– Понимаю. – Он поднялся, протянул визитку, галантно поклонился и пошёл к выходу, держа шляпу в руке.
По дороге к алтарю Катрине посмотрела на карточку. «Ev. Роберт Брандт». Над именем и непонятным ей сокращением, вытесненным золотом, была изображена летящая голубка. Она убрала визитку в карман.
– Простите, – обратилась она к спине в волчьем меху.
Мужчина обернулся.
– Старший инспектор Братт, отдел убийств. Скажите, кто вы?
На лице не было страха, запаха Катрине тоже не уловила.
– Андерсен, похоронное бюро «Андерсен».
Только теперь она заметила под пальто костюм и галстук.
– Вот как? Я думала… вы сидели…
– Да, иногда мы так делаем. Чтобы не выглядело слишком… ну, пусто.
– Тогда вопросов нет. – Катрине подумала, что хотя бы успеет на совещание, и повернулась к выходу. Потом кое-что вспомнила. – Хотя погодите. Вы знаете имя незнакомца, приславшего цветы?
Сотрудник бюро достал телефон и набрал что-то.
– К сожалению, похоже, заказ пришёл письмом вместе с наличными. Другой букет оплатила…
Катрине уже повернулась и пошла, но, услышав имя, снова остановилась.
– Повторите, пожалуйста.
На другом конце телефона громкоговоритель объявлял отправление поезда. Потом снова раздался голос Харри.
– Значит, Ламай Неслунд и её сестра прислали Фелисии Хение цветы?
