Текст книги "Право имею"

Автор книги: Вячеслав Базов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

– Я думаю, вам надо увидеться. Да и вообще видеться чаще, – Кир развернулся и пошёл снова по направлению к городу. Он посматривал за тем, пойдёт ли Глеб, и успокоился только когда тот тронулся следом. – Она хорошая девушка.

– А ты?

– А я… ей не интересен, – пожал плечами Кир. Так, словно это ничего не значило. Словно не он постоянно таскал Глеба к ней, просто чтобы увидеться. Как хороший подарок, который интересовал её больше, чем ухажёр его даривший. – Ничего, переживу. Найду другую, – снова фальшиво, и в глаза не смотрел.

Глеб не мог сказать, что любил её. Скорее это было влюблённостью, отражением её любви. Она хотела поступать в тот же институт, что и он. И общежитие у них скорее всего было бы одно… от мысли об этом становилось спокойно и хорошо. И в то же время стыдно перед Киром. И хотелось побыть немного эгоистом, просто наслаждаться ощущением чьей-то любви, и отголосками своего чувства.

– Глеб, если война начнётся, ты пойдёшь в войска? – сменил тему Кир, сделав вид, что обсудить это сейчас важнее. Глеб подыграл, честно ответил:

– Нет.

– А если восстание?

– Тогда да…

– Как же не убивать?

– Надеюсь, что до убийств не дойдёт, – пожал плечами Глеб.

* * *

Когда Кир не появился в школе, Глебу показалось, что друг избегает именно его. Подумал, что причина всё-таки в девушке, и Киру надо пережить как-то это. И то, что он бахвалился, что забудет, найдёт другую – конечно же ложь. Поэтому день и половину второго дня Глеб волновался, но в панику не ударялся. Даже то, что его сообщения и звонки оставались без ответа, воспринимал как должное. Пока на второй день в школу не пришла полиция и не попросила зайти в кабинет директора тех, кто видел Кира в последний раз или что-то знает. Глеб, не дожидаясь окончания урока и не спрашивая разрешения, тут же поднялся и вышел ещё до того, как класс покинули полицейские. Так что получилось, что в кабинете директора он их ждал, а не они его. Директор и не удивился – Глеба он знал потому, что отец спонсировал некоторые школьные мероприятия. А уважал, потому что Глеб всё равно старался учиться сам, хотя иногда всё же четвёрки волшебным образом исправлялись на пятёрки. При появлении полиции директор вышел в комнату секретаря, и там некоторое время что-то негромко им говорил. Только после этого пропустил в кабинет.

Полицейские вошли без спешки, чем сильно разозлили – ведь Кир мог где-то страдать, умирать, пока они тут ищут кресло удобнее и проверяют, какая ручка лучше пишет. Старший и по званию, и по возрасту мужик с усами и тёмными мешками под глазами спросил просто, без вступления:

– Значит… ты видел его последним?

– Да. Мы разошлись по домам в двенадцать. Ночи. От центра. Он направился в свой район, я к себе.

– Кто-то это видел?

– В центре ещё были люди… И там должны быть камеры.

– Но ты же знал, какой дорогой ходит друг?

– Палыч, – негромко окликнул молодой. Они переглянулись, старший скорчил гримасу, будто горошину перца разгрыз, вернулся к записям.

– Кир говорил, что его отец кому-то должен был много денег. Отец сбежал. Ограбив их с матерью, – Глеб рассказывал спокойно, и сам ненавидел себя за это спокойствие. Нужно было позвонить отцу, пусть он своих шавок пошлёт искать Кира. Но кто такой Кир его отцу? Это нужно идти самому. Просить, заклинать, чем угодно, но чтобы нашли Кира.

– Да, его мать что-то такое говорила… а сам он сбежать не мог? Отправиться искать отца?

– Нет. Он бы сказал.

– Хорошими друзьями были? – мягко, с чем-то похожим на сочувствие спросил «Палыч».

– Лучшими.

– Просто друзьями? – усмехнулся полицейский, младший снова на него шикнул, но на этот раз никакого эффекта не произвело. – Говорят, у тебя по стрельбе отличные оценки. И отец наверняка купил тебе за такие пушку. Только вот меня все вокруг одёргивают. Директор и этот вот, который тоже по блату тут… говорят, батя у тебя шишка какая-то. И даже если ты его убил, тебя откупят. Только пока тебя откупают я тебя могу в сизо закрыть, а там тебе пару дней покажутся веком в аду.

– Палыч, тебя потом самого с паяльником в жопе найдут, нормально спрашивай, – посоветовал младший, словно мстил за упоминание того, что и он тут по блату.

– Я не убивал Кира, – сквозь зубы процедил Глеб. – И я хочу верить, что он ещё жив. Поэтому, пожалуйста, давайте поговорим о том, где он может быть. Он вернулся домой в тот вечер?

– Да, вернулся, – нехотя ответил Палыч. – Встал утром, пожрал, пошёл в школу. А тут уже не появлялся.

– Я больше ничего не знаю. Мне надо идти.

– Зачем? Папочку своего попросишь, чтобы поискали друга? Ну валяй, только трупы так прячьте, чтобы и мы потом не нашли. И так хватает…

* * *

Так же спокойно Глеб вернулся в класс, забрал рюкзак и вышел снова. Учитель тактично промолчал, на эту минуту прервав урок, так же молчал и класс. Ещё из коридора школы Глеб стал звонить отцу, перекладывая телефон из руки в руку, как горячую картошку, чтобы одеться в зимнее. На третий звонок отец наконец ответил чуть ли не радостным:

– Да, Глеб?

– Надо поговорить.

– Какое совпадение. Я думал вечером тебя позвать. Ты же на уроках?

– Нет. Я еду домой. Слушай, тут…

– Прогуливаешь?.. Ну ничего. Я пришлю машину.

– Пап, послушай. Мой друг…

– Да-да, именно об этом и поговорим, – согласился отец таким медовым голосом, каким раньше разговаривал только со старшими, если сильно злился на них, а они ещё не знали, за что. – Кир ведь?

– Что это значит? – Глеб остановился. Шапку он так и не надел, шарф был повязан кое-как.

– Машина скоро приедет. Я отправлю своего водителя, его ты знаешь.

Да, водителя Глеб знал, хотя и не помнил имени. Они почти никогда не разговаривали – в детстве в школу его отвозил другой, этот же работал только на отца и выглядел так, будто не только машину ему водил, но и телохранителем впахивал. На Глеба он тоже смотрел как-то странно, словно что-то знал, и вся эта таинственность, к тому же связанная с исчезновением Кира, Глеба то пугала, то раздражала. Могли бы сразу сказать, если друг мёртв или если его ищут. Вместо этого нагнетали что-то непонятное, будто Глеб оказался в центре правительственного заговора.

Вместо дома подъехали к стройке, где возводилось несколько коттеджных домиков. Земля принадлежала отцу, скорее всего он был на объекте, делал проверку. Да и подвезли к одному недостроенному дому, и, хотя рядом стоял поддон с кирпичами, где-то дальше кипела жизнь и возводили такой же, а от этого уже была выстроена коробка, тут не было заметно строителей или вообще людей.

– Сюда, – кивнул водитель. – Слушай, парень… ты единственный в этой семейке адекватный. Вот и постарайся это отцу доказать.

Глеб кивнул, не зная, что ещё отвечать.

В большой общей комнате, в которой однажды должны были сделать гостиную, сидело двое из людей отца. Глеба они, конечно, узнали, один из них кивнул вниз. Пропустили его без вопросов. В конце холла была железная дверь, один из охранников отпер её, пропуская Глеба внутрь. Основание дома почему-то в центре было полым, возможно заготовка под подвал.

Он почувствовал запах крови, пота, земли и свежего бетона. Сначала увидел отца, сидящего верхом на стуле около лестницы. Свет был направлен от него, в противоположную стену от входа, и что там Глеб пока не видел, но уже представлял себе самые жуткие картины. Он хотел бы не понимать, но он уже соединил все точки головоломки. Отец Кира был должен денег кому-то, а потом сбежал. Отец Глеба давал деньги под проценты, а тех, кто не хотел их возвращать, запугивал. Иногда и привозя сюда, потому что тут, с цементом, проще было спрятать трупы. И тут никто ничего не услышал бы. Должник сбежал, а Кир пропал.

– Привет, Глеб, – кивнул папа так же спокойно, как и всегда. Когда Глеб спускался, ему открывалось всё больше – брызги крови на бетоне стен и пола, двое из охранников отца с закатанными до локтей рукавами. Они теперь отдыхали, стоя ближе к боковым стенам, словно чтобы Глеб мог рассмотреть получше. Кира было не узнать, но он ещё дышал. Лежал на полу, свернувшись в позе эмбриона, насколько это было возможно со связанными за спиной руками. До пояса голый, на коже торса тёмно-синие синяки и кровоподтёки, лицо разбито.

– Я забираю его, – произнёс Глеб. – Ты же знал, что Кир мой друг.

– Ни одна дружба столько не стоит, сколько он должен. Но он и теперь не отвечает. А я, увы, не знаю, куда можно ему сына по частям присылать. Да и… конечно, когда сопляк пропал, все решили, что это я. У меня нет времени с ним возиться. Если бы он ни был твоим другом, я бы и без тебя разобрался. Но тебе скоро восемнадцать. Пора понять, в каком бизнесе ты оказался.

Глеб не слушал, попытался подойти. Охранник попробовал перехватить его, как ребёнка, и получил за это в переносицу так, что нос хрустнул. Глеб не питал иллюзий по поводу того, что ему это простят. Нет, на него тут же обрушился второй: ударил под рёбра, в солнечное сплетение, как только Глеб согнулся от боли – в хребет. Теперь и Глеб валялся на полу, хватая ртом воздух, но больше его не били. Только тот, кому он разбил нос, сплюнул презрительно кровью прямо на куртку Глеба и успокоился. Отец спокойно наблюдал. Глеб так и оставался к лестнице ближе, Кир – у стены напротив. Охрана отошла к нему, снова рассредоточилась по стенам и теперь Глебу до них, как и до Кира, было метра два-три. Отец же стоял на расстоянии полуметра от Глеба.

– Если бы я в своё время не стал сильнее, меня бы уже не было. Да и вас. Я пытался делать тебя сильнее. И в то же время какого-то хера берег… Ты мне нравишься, Глеб. Куда больше старших дебилов. Ты можешь стать даже лучше и опаснее меня. Твои братья это чувствуют и боятся тебя. Потому попытаются схарчить сейчас, когда ты ещё слабый. Стоит мне сдохнуть, а с моей работой так просто сдохнуть, и они отобьются от рук. И первое, что они сделают, это тебя тут в бетон закатают. Поэтому, для твоего же блага, давай становиться сильнее?..

Глеб приподнялся, сплюнул на пол. Кир слышал. Он смотрел на него, замерев, иногда моргал. Наверняка знал, к чему всё идёт, и пытался угадать…

– Глеб, я ведь убью тебя. И лучше это сделаю я, чем они. Ты знаешь, как они убивают?.. Нет, не знаешь. Тебе надо подчинить их себе. И ты это сможешь, надо только переступить эту черту. До черты ты человек, после ты убийца. Но это же не самое страшное, чем ты являешься.

Отец положил на пол пистолет, ногой подпихнул к Глебу. Оружие ударилось о колено, Глеб теперь смотрел на отца. Покачав головой, он выговорил:

– Да ты псих.

– Эти овцы замирают, когда им говорят об убийцах и маньяках. Потому что это люди, переступившие черту. Попавшие туда, где овцам не суждено оказаться. Они всего лишь овцы. Глеб, ты же волк, потому что в тебе моя кровь. Ты просто ещё не пробовал переступить. Давай, а то я тебе голову прострелю.

– Пошёл ты, – выпалил Глеб, хотя все и видели, как его трясло от страха. Отец выглядел реально безумным, и невозможно было сейчас сказать, убьёт он Глеба или нет. Зубы застучали, когда отец поднялся со стула, достал другой пистолет и, сняв его с предохранителя, приставил к голове сына. Глеб смотрел ему в глаза, стоя на коленях. Боялся, но продолжал гипнотизировать. Мысленно говорил: «Я твой любимый сын, ты не выстрелишь. Ты останешься с двумя психами, если убьёшь меня».

С самого детства – няньки, шофёры, репетиторы. Отец относился к нему больше как к собаке, которая дорого ему обходилась, чем как к ребёнку. Но ведь и любимую собаку нужно иметь волю, чтобы застрелить.

– Повтори, – приказал отец. – Что ты сказал?

– Я не буду убивать, – не рискнул Глеб.

– Так вы же оба тут сдохнете! Этого хочешь?!

– Нет, – Глеб стиснул зубы, чтобы они не стучали. Глеб гадал только, сможет ли отец выстрелить в него. В себе Глеб был уверен – он Кира не станет убивать. Даже если его пытать тут будут, даже если его самого грозились убить. Он снова задумался о том, что Кир был единственным близким человеком. Ближе матери, ближе братьев, которые так и норовили сделать мерзость, ближе отца, который теперь заряженным пистолетом ему в лицо тыкал.

– «Дружба» должна остаться в детстве, Глеб. Он бы предал тебя, попадись такой случай. Ради денег, ради бабы. Ради чего угодно. И уж конечно не стал бы за тебя умирать. Эй! Ты! Если я скажу, что отпущу, если пристрелишь моего сына?

Кир молчал, хотя и дышал нервно, через рот. На губах от этого дыхания пенилась кровь. Ему нужно было ко врачу.

– Пап, прекрати, – потребовал Глеб. – Ты перегибаешь. Он не отвечает за своего отца.

– Дело не только в деньгах. На его отца была записана и одна из моих фирм. И эта сука нужна мне живой. Я-то думал, что сын для него что-то значит… Но, ты думаешь, я позволю, чтобы всё кончилось хорошо? Чтобы он решил, что я просто пугаю его?

Глеб продолжал смотреть в глаза, боясь даже моргать. Казалось – стоит лишь на секунду прервать зрительный контакт, и всё, отец выстрелит. А потом придёт пора и Кира.

– Киру нужно к доктору. Он никому ничего не скажет, – дрожащим, но уверенным голосом уговаривал Глеб. И этот тон, словно с психом разговаривал, совсем вывел отца из себя – сначала был удар в челюсть рукояткой пистолета, потом снова в живот, на этот раз ногой. Ещё несколько ударов в слепой бессильной злобе, но выстрелов не было. Несколько секунд запыхавшийся отец смотрел, как Глеб корчился на полу, отфыркиваясь и перекатываясь то на один, то на другой бок. А потом, утершись, направился к Киру, спокойно навёл дуло на его голову. Кир словно опомнился, попытался отползти к стене. У него-то надежды на спасение и милость не было, а двое охранников и запертая дверь окончательно убеждали в этом.

В глухом подвале выстрел оказался оглушительным. Глеб был совершенно спокоен и собран, несмотря на размазавшуюся по щеке кровь из носа. Стоял по-прежнему на коленях, в вытянутых руках держал пистолет. Отец рухнул с простреленным затылком. Пока никто не успел опомниться, прозвучал второй выстрел, показавшийся не таким громким, потому что в уши словно вата набилась. Упал охранник – Глеб стрелял не бездумно, он убил ближнего к оружию. Второй успел опомниться, и на него потребовалось не один, а два выстрела ещё, но спустя считанные секунды тут осталось только два живых человека.

Глеб опустил пистолет, сделал длинный выдох, словно до этого и не дышал вовсе. Только после этого накрыло – затряслись руки, ноги стали ватными, забурлило в животе. Может, Кир что-то говорил, но Глеб ничего не слышал. В ушах звенело. Он снова попытался взять себя в руки, но дрожь это не уняло. Мысленно Глеб выстроил план: найти ключи от наручников, расковать Кира. Вытащить его отсюда, куда-нибудь подальше и где можно вызвать «скорую». А потом придётся идти в полицию. Да, самому. Это ведь не считалось самообороной? Он же не сможет доказать, что защищал друга?..

Снаружи оставались люди отца. Нужно было успокоиться, потому что им придётся врать. И чем дольше они не заглянут в подвал, тем больше шансов спасти Кира. Сколько крови он потерял? Что с ним делали тут?

И, словно звуки, что не могли прорваться через шум в ушах, настойчиво стучалась мысль, невероятно важная и болезненная.

Отец был мёртв.

Глеб сам убил отца. Человека, спасшего его от чего-то страшного. Человека, гордившегося им.

Слух не возвращался, мир оставался пугающе-звенящим. Глеб даже коснулся уха, чтобы проверить, не пошла ли кровь. Он знал, что так может быть, но все же ощущения были не из приятных, а как раз сейчас слух был ой как нужен.

Кир уже поднимался, плечом опираясь о стену. Глеб снова переключился на него. В подвале ощущался холод, а на Кире не было рубашки. Глеб непослушными руками расстегнул куртку, понёс другу и споткнулся при попытке встать на ноги. Отряхнулся, как от воды, поднялся нормально и накинул на Кира куртку, как одеяло – укрыл с головой. Решил раздражённо: «И так сойдет» и отправился обыскивать трупы.

Ключ от наручников был у отца. Глеб понимал – он не хотел видеть Кира таким же трупом, какие выбрасывали из его дома. Только никак не находил ответа, как он решился выбрать между ними? Почему стрелял? Он мог приставить пушку к своей голове, отец не позволил бы ему умереть. Мог ранить отца. Но в тот момент была паника, была решимость, ответы и варианты стали приходить только теперь.

Приподняв свою куртку, он нашёл, хоть и не сразу, скованные запястья. Едва попал в замок ключом. Думал, что и ладно. Пусть трясёт, в конце концов тут его лучший друг в крови. В конце концов он поссорился с отцом… да, поссорился, так и скажет его людям. Что всё уладил, что отец отпустил его с другом. Главное делать всё быстро и не вызывать подозрений. Куда он денется потом? В тюрьму. Обязательно. Братья его убьют нахер. Причём не просто убьют. У них теперь все ресурсы, чтобы долго и мучительно уничтожать Глеба. И никто не помешает, Глеб сам убил того, кто мог бы.

Кир по-прежнему что-то говорил, орал уже, кажется, и Глеб приложил палец к губам, показал наверх. Сказал, не зная, насколько громко:

– Нас отпустили. Нас просто отпустили. Надо выбираться…

Хотя Глеб не был сильно ранен, ощущал он себя так, словно выстрелом задело и его. Тело было непослушным, деревянным. Они выглядели со стороны так, словно умирающий вёл умирающего. В одном из коттеджей ещё велась стройка, и Глеб накинул капюшон на друга. Столкнувшись с охранником, не зная даже, спрашивал ли он о чём-то, затараторил:

– Папа разрешил, мы всё уладили.

И его почему-то пропустили. Было холодно в рубашке и вязанной жилетке, Глеб вёл Кира как слепого, за собой, тот даже не пытался что-то возражать или отстраниться. Для себя Глеб отмерял: до дороги, потом до остановки. Можно доехать до больницы если транспорт сразу приедет. Но в идеале ловить первую попавшуюся машину. Такси – долго ждать. Дойти до дороги и тормознуть первого же…

Она остановился прямо напротив них – большая чёрная машина семейного класса с вместительным кузовом. Задняя дверца открылась и, без спешки, оттуда выбрался крепкий мужчина без куртки, в тёмных брюках, тёмной водолазке. Нижнюю половину лица закрывала неоновая маска с нарисованным ртом. С водительского места и снова из кузова выбрались ещё двое. Возможно, они что-то даже сказали, но за масками Глеб движений губ не видел.

* * *

Парк расползался чёрной амёбой почти в самом центре города. В советское время здесь были аттракционы, потом долго стояли бетонные скелеты от прежних каруселей, которые сменились незамысловатыми детскими горками. Но и это вскоре пришло в запустение, и парк стал просто бельмом на глазу города, здесь часто не горели фонари. После наступления темноты его старались обходить стороной, даже если была зима и темнело уже в пятом часу вечера.

А уж в первом часу ночи, как сейчас, пустели даже дорожки около парка.

Возможно, кто-то слышал крики. Но парк сам по себе был местом жутким настолько, что мог бы как живой криками заманивать новую жертву. Мало кто сунулся бы в его тёмные недра ночью. С некоторыми это играло злую шутку: с любителями пощекотать себе нервы, и с людьми, вынужденными искать укромное место.

Снег же в парке, которого намело целые сугробы, был сияющий белый, и пятна крови на нём чернели, к тому же в снегу оставались глубокие следы. Здесь невозможно было спрятаться, как раненного зверя женщину выдавало всё, даже собственное хрипящее дыхание. Да и её одежда была совсем не приспособлена для того, чтобы залечь где-нибудь в сугробе: короткая юбка, капроновые колготки и шубка. Можно сказать, что именно шуба дала ей фору – нож запутался в мехе. «Шкура спасла шкуру», – думал охотник. Специально не спешил, шёл уверенно по следам. Цепочка их вела к детской площадке, к выщербленному небольшому домику. Такой наивной казалась попытка спрятаться там. В тишине парка он слышал и едва сдерживаемое дыхание, совсем рядом. Пока правой рукой удерживал нож, левой достал фонарик, театрально включил его в движении, когда направил свет в тёмный проём дома…

Сначала ему показалось, что вместо двери зеркало. Там стоял тёмный силуэт человека в такой же маске. А потом, в следующую же секунду, маска на пол-лица зажглась неоновым, и переносицу взорвало болью.

Глеб встряхнул руку, но запястье всё равно знакомо ныло. Нужно было сразу стрелять, но он не удержался – на маньяке была маска в половину лица, от носа до подбородка. Простая тряка, выкрашенная неоновой краской, и нарисованная на ней улыбка.

– Стой-стой! – имитатор не собирался драться. Он сел в снег, запрокинул голову. Нож лежал около ноги. – Послушай! Боже, поверить не могу, сами Черти…

Глеб обернулся. Женщина ещё дышала, забившись в угол декорации. В этой шубе она и правда была похожа на раненного зверя. Нужно было вызвать «скорую» – рана была глубокой, знакомо пахло кровью.

– Я же такой же, как вы, – продолжал гнусаво противник, по-прежнему не берясь за нож. – Ребят! Я от этой швали город освобождаю! От шлюх! Да ладно, ты же должен знать, я ни одну из них не трахнул! Я не маньяк! Я делаю вашу работу! Я буду убивать шлюх, другой займётся наркодиллерами! Вырежем всю шушеру, пока вы, ребят, займётесь реально серьёзными!..

Будь у Глеба шерсть, она бы сейчас стояла дыбом. Сначала он ногой отпихнул нож куда-то в сугроб, потом быстрым движением сорвал маску с лица имитатора.

– Таких как вы, – прошипел его, и в то же время не его голос, – я ненавижу больше всех.

Под маской оказалось рябое лицо, вмятины на котором, как кратеры на Луне, были видны даже в темноте. Подражатель всерьёз растерялся, когда его не похвалили. Запоздало попытался схватиться за нож, но вместо этого загрёб снег в горсть на том месте, где раньше было оружие. Застонал обречённо, забился, как безумный в припадке, попытался подняться. Глеб ударом ноги в грудь снова вернул противника в снег, потянул пистолет из кобуры на поясе.

– Будь больше времени, я бы тебя тут тонким слоем раскатал, тварь, – договорил Глеб, пока целился. Времени на месть не осталось, нужно было вызывать «скорую».

Да и выстрел уж точно кто-нибудь да услышал.

* * *

Глеб вернулся в чёртово логово глубокой ночью. Вошёл в дом как в пустой, и, переступив порог, ещё даже не разувшись, отправил сообщение: «Готово». Если Леонид спит, то увидит утром.

В общей гостиной горел слабый зеленоватый свет ночника, в остальном дом был тёмен и казался необитаемым. Глеб медленно, устало снял куртку, скинул с ног зимние ботинки. Вошёл в гостиную, но, подумав, вернулся и поставил ботинки ровно, закрыл дверцу шкафа для уличной одежды.

В спальню не хотелось идти, хотя и казалось: стоит упасть в кровать, и тут же заснёшь. Может, этого Глеб и не хотел. Перебирал как пасьянс все кошмары, что могли ему после этого присниться, и не спешил. Зашёл на кухню, включил свет только над столом, полез в холодильник за молоком, налил его в турку для кофе и поставил на огонь. Хотя он старался не шуметь особо – услышал, как открылась наверху дверь. Потом вторая. Тоже тихо, кто-то ещё берёг ночной покой дома. Разговаривать не хотелось.

Словно верные кошки, встречающие хозяина, сначала на кухню как бы нехотя и по своим делам вошла Ева, осталась стоять у дверного проёма. Кто-то оставался за её спиной, в гостиной. Наверняка Ник, и Ева уж точно знала, что он там. Значит, снова подлянку готовил. Глеб успел подхватить турку с огня до того, как закипело молоко, налил в чашку и сунул посудину под струю холодной воды.

– Как всё прошло? – спросила Ева и попробовала улыбнуться. Глеб стараний не оценил, скорчил болезненную рожу.

– Мудак. Нацепил нашу маску…

Интересно, выжила ли та женщина? Она ещё дышала, когда Глеб уходил, но не было слышно, чтобы ехала «скорая». Зато полицейская сирена выла где-то у входа в парк.

Ева подошла ближе, к обеденному столу. Что-то она, кажется, ещё собиралась сказать, но всё не решалась. Глеб тронул бок чашки с молоком.

Ева стояла на расстоянии вытянутой руки. Можно было коснуться кончиками пальцев её носа. Можно было достать из кобуры на поясе пистолет и пристрелить её. Хотя нет, она бы заметила. Но наверняка не придала бы этому значения…

Глеб вылил воду из турки. Она показалась увесистой, тяжёлой. Подходящей…

Почти одновременно Ник крикнул: «Отойди!», а Глеб размахнулся и ударил туркой. Попало не сильно, скорее обидно. Ева попыталась отскочить и споткнулась, упала на пол. Она теперь смотрела с ужасом, словно только что (в который уже раз) её мир рухнул. Пока Глеб доставал пистолет, из своего укрытия выкатился Ник, вытянул вперёд руку с ножом. Знакомым ножом, который когда-то давно Глеб спрятал с Викой. И Глеб настолько растерялся от того, что снова увидел его, что остановился на середине движения. Ева вскочила, приложила тыльную сторону ладони к щеке и прохрипела с искренней ненавистью:

– Это что было?

– Тест, – ответил Ник вместо него и опустил нож. Глеб кивнул, убирая пистолет в кобуру. Даже если Ева полезет драться – пусть спустит пар.

– Вы должны быть готовы. У любого из нас может сорвать крышу… не только у Ника. Я вот готов.

– Пошёл на *уй, – бросила Ева и сплюнула с кровью на пол. Отомстила – знала, что Глеб теперь спать не пойдёт, пока не уберёт. Ник прибавил, глядя прямо в глаза лидеру.

– Вот ты и уберёшь, – пообещал Глеб, покивав. Снова обратился к Еве. – Поверь мне, я видел, как такое происходит. Я себе не верю. А ты себе? Знаешь, как тонка грань между теми, кого можно убивать и кто действительно виновен и… и всеми остальными?

– Как бумага, – ответил вместо девушки Ник. Внезапно переложил под мышку нож и, взяв тряпку, правда стал убирать с пола. Глеб только кивнул.

Глава 5

«Как вы думаете, что они заявили, когда видео пыток попало в сеть? – на экране человек с выбеленными волосами в чёрной маске. – Они заявили, что состава преступления нет. И начали искать человека, который сразу после отказа слил видео в сеть! Когда были первые сообщения о пытках, в колониях везде поставили камеры, на каждого охранника повесили камеру. Спасло это людей, которые там? Вряд ли. И прежде чем говорить, что этот человек заслужил пытки, раз находится в тюрьме, помните, что наши суды практически не оправдывают людей, а тот ничтожный процент оправдательных приговоров – очень большие деньги. После тиражирования видео на руководство колонии надавил отдел по правам человека, и некоторых охранников арестовали, начался суд. Но знаете, кого не тронули? Того, кто руководит этим концлагерем, и кто отдавал приказы. О, я бы очень хотел, чтобы Черти увидели этот выпуск. Я знаю, они смотрят меня. И ещё больше я хотел бы, чтобы они убили эту тварь…»

– Сука! – выругался Морозов, швырнув телефон с видео в стену. Думал послушать, как в бессильной злобе захлёбывается безропотное стадо, а получил вот это.

За окном давно стемнело, падал снег. В углу подоконника стояла дешёвая пластиковая ёлка, на столе – бутылка водки, надкусанный сервелат. Стакан доставать не стал, хлебнул из горла, и показалось, что вместе с водкой и страха хлебнул. Он потёк по венам, засел где-то за грудной клеткой, оттуда попытался вырваться через горло – едва не стошнило, но только харкнул, наклонившись, в раковину. Закурил. Телефон включил следующий ролик, раздавались знакомые крики – кто-то не побоялся вставить само видео, хотя обычно сервис за такое блокировал. Кто-то очень хотел, чтобы увидели все… люди были такими же свиньями, они все смотрели на пытки. Ужасались, но продолжали смотреть. Все эти идиоты, сидящие в интернете – по телевизору бы такое не пустили. По телевизору всё больше говорили о внешней повестке и о внутренних столкновениях.

Морозов, человек военного типа, коренастый, с проседью в короткостиженных волосах, хотя и не старый ещё, поднялся и включил телевизор. Там показывали какое-то аляповатое, несмешное шоу, но стало спокойнее. Словно в этом мире никто не мог прийти по его душу.

Как разгорелась история – начальство выписало его в отпуск на два месяца и велело не светиться. Думал либо дома пить, либо отправиться в деревню к матери, у которой уже года три не был. Теперь получалось, что и к матери нельзя. И вообще лучше эти два месяца за границей переждать – Черти суки ленивые, да и не так страшно сделанное, чтобы они полетели его в Италии ловить. Да и Италия – не Россия, там ещё надо постараться, чтобы человека убить.

Но Черти не полетят. Черти подождут…

Было тошно. От себя, от происходящего, от страха, от водки и от сигаретного дыма. Сигарету потушил не докурив и до половины. Подошёл к тёмному провалу окна, уставившись вниз. Люди были смешными, карабкались через сугробы, оскальзывались на льду и вообще напоминали больше не людей, а пингвинов. Жили, суки, ничего не боялись, плелись по своим мелким делам, и знали, твари, что завтра встанут и снова пойдут. От этой мысли захотелось выйти на улицу и перестрелять их всех. Всё равно уже…

Что-то сверкнуло в коридоре, и сначала показалось, что лампочка, но в отражении у него появились вполне чёткие очертания, настолько ожидаемые, что Морозов сначала решил, что привиделось.

У двери на кухню стояла тёмная фигура, лицо которой от носа до подбородка было закрыто неоновой маской с изображением линии рта.

Двигаться они начали одновременно – Морозов схватил со стола пепельницу, один из Чертей опрокинул этот же стол, создав между ними преграду. И тут же всё равно получил пепельницей в голову. Не похоже было, что Чёрт вооружён, и тогда Морозов осмелел, опрокинул на Чёрта стол, тут же отбросил мебель и схватил за горло. Шея была какая-то мягкая… женская.

– Может, помочь? – раздался над головой механический голос. Там стоял второй Чёрт. Девушка дважды хлопнула по полу рукой, и Морозов, приняв это за знак, бездумно переключился на того, кто оставался ещё невредимым…

Морозова, ещё живого, вывезли на улицу на носилках двое санитаров в марлевых повязках – девушка и парень. Там погрузили в машину похожую на карету «скорой»…

* * *

Калинин появился в управлении утром, хотя о Чертях так давно не было слышно, что ему начало казаться, что он офисный работник, отсиживающий положенное время за бумажной волокитой. Просто создавал для начальства вид, что наткнулся на след и вот-вот его распутает. Но гребанного следа не было и в помине! Черти появлялись неоткуда, убивали и тут же сваливали.

Было дело, их пытались подначивать, даже сми помогали. Показывали «Ах, смотрите, какой мерзавец, и куда смотрит полиция?» А в то время у полиции на «мерзавца» уже была полная доказательная база, но тот был лишь наживкой для Чертей. Люди злились, что преступник оставался на свободе, Черти так и не появлялись, приходилось наживку сажать. Видимо, чувствовали подвох. Стали аккуратнее подсовывать им наживки. Иногда сами понимали, что вот этот не жилец. Особенно когда у Чертей был какой-то кризис и убивать они старались тех, о ком рассказывали много. Этот кризис у них был после того, как какой-то кретин достал где-то их маску и перестрелял человек пять в центре города. Даже не асоциальных людей, каких обычно старались убивать подражатели. Просто первых попавшихся. Черти же его тогда и убили, быстро среагировали. Когда под них пытались подделываться, они вообще быстро реагировали – не любили этого. Но Калинин пока не придумал, как этим воспользоваться.